Помоги проекту - поделись книгой:
– А чего голос такой убитый? Не рада, что ли?
– Да я рада, Паш, рада… Только я ногу вчера сильно подвернула, ходить не могу. Так больно…
– Бедная, бедная Танюха… И как же тебя угораздило?
– Да сама не понимаю… Спускалась по лестнице вниз, и вдруг нога будто сама собой подвернулась, представляешь? Сначала ничего было, а утром уже и встать не могла… Хорошо, у бабушки эластичный бинт нашелся, вот перевязала ногу сама… Кое-как… Теперь сижу, с дивана встать боюсь – так больно!
– Что, даже по квартире передвигаться не можешь?
– Не-а. Сижу голодная. Надо бы как-то до кухни доковылять, хоть чаю себе сделать, а мне даже думать больно, что с дивана вставать надо… До туалета недавно допрыгала – чуть не умерла. Потом сидела, ревела…
Тата рассказывала все это так, будто и сама верила в свое несчастье. И щиколотку, обернутую эластичным бинтом, гладила пальцами осторожно, словно боялась причинить себе боль. И даже всхлипнула в трубку очень выразительно – для окончательной достоверности. А Павел тут же отреагировал так, как и должен был отреагировать:
– Я сейчас приду к тебе, Танька! Дверь сам открою! Ты вроде у нас ключи свои оставляла, правильно?
– Да… Они на гвоздике в прихожей висят. Вместе с вашими запасными ключами.
– Понял, найду… Ну все, жди! Я быстро…
Положив трубку, Тата метнулась к зеркалу, чтобы проверить, как выглядит. Надо, чтобы правильно выглядела – и лохмато-всклокоченно, и в то же время чтоб глазу приятно. То есть Пашкиному глазу – мужскому…
Услышав, как в дверном замке ворочается ключ, метнулась обратно, легла на диван, не забыв возложить «больную» ногу на подушку. Вроде того – давно так лежит. И щиколотка толсто обмотана эластичным бинтом, как будто и впрямь шаром опухла.
Пашка вошел, сел рядом с диваном на пол, присвистнул слегка:
– Эк тебя угораздило, подруга… Ну ничего, сейчас я тобой займусь. В туалет хочешь?
– Нет… – смущенно отвернула лицо к стене Тата.
Вовсе ей не хотелось портить «туалетом» Пашкино заботливое вдохновение. А может, и зря… Может, он бы ее в туалет на руках отнес. А она бы трогательно обвила его шею руками, постанывала бы в ухо…
Она и сама не знала, откуда в ней взялась такая актерская прыть. Наверное, от уверенности, что все в этой жизни должна добыть сама. Что помощи ждать неоткуда… Вернее, сама от всякой помощи отказалась. Вот если бы папа был жив и был рядом… А если его рядом нет, значит, и никого больше не надо. Ну, кроме Пашки, конечно…
Потом все закрутилось, как она и придумала. Пашка подсуетился на кухне, принес ей на подносе яичницу и чашку сладкого чая. Сел рядом, проговорил виновато:
– Прости, Танюха… Я ничего, кроме яичницы, готовить не умею…
– А я люблю яичницу, Паш. Спасибо тебе. Не дал умереть голодной смертью.
– Да ты ешь, ешь…
– А ты не уйдешь? Побудешь со мной, да?
– Конечно, побуду. Мне сегодня торопиться некуда. Я весь твой, Танюха. Распоряжайся мной, не стесняйся… Только давай телик включим, ладно? Сегодня ж футбол…
Вместе посмотрели матч, и она даже старалась проявить нужные эмоции, будто очень увлеклась игрой. После матча снова пили чай – Пашка сделал на кухне бутерброды. Болтали о том о сем.
Когда за окном стемнело, Пашка глянул на часы, проговорил тихо:
– Поздно уже, Танюх… Спать пора… Тебя на кровать с дивана перенести?
– Да… Перенеси, Паш.
Он осторожно взял ее на руки, понес в спальню. Она обвила его шею руками, прилежно стонала «от боли». Пашка приговаривал ей в ухо:
– Тихо, тихо, Танюх, потерпи… Пришли уже… Давай устраивайся, а я домой пойду. Завтра утром снова приду…
– Нет, Паш, не уходи! – приподнявшись в подушках, жалобно потянула она к нему руки. – Останься, Паш!
– Да ты чего, Танюх? Как маленькая, ей-богу…
– Ну пожалуйста… Мне так больно… Так страшно одной… Пожалуйста, Паш! Не уходи…
– Да ладно, останусь… – пожал плечами Пашка. – В гостиной на диване лягу… Ты только скажи, где и что взять постелить…
– Нет, ты рядом со мной полежи! Пожалуйста! Я засну, тогда и уйдешь… Когда ты рядом, и нога меньше болит почему-то…
– Да? Ну ладно… Как скажешь… Рядом так рядом…
Пашка лег рядом с ней, она тут же положила ему голову на плечо, обвила шею рукой. Будто нечаянно коснулась губами уха. Вздохнула длинно. Сглотнула тревожно. Снова вздохнула. И придвинулась еще ближе, и провела губами по небритой щеке…
Слышала, как Пашкино сердце колотится все чаще, чаще. Вот он тоже вздохнул длинно, сглотнул тревожно. А ее губы уже добрались до его губ…
– Танюх, ты это… Не надо нам, ты чего… – отрывисто проговорил Пашка, взяв в ладони ее лицо и нежно отстранив его от себя. – Зачем ты это, Танюх… Не надо…
– Затем, что я люблю тебя, Паш… Очень люблю… – зашептала она торопливо и слезно, пытаясь увидеть в темноте его глаза. – Ты не знаешь, не замечаешь ничего, а я тебя очень люблю… Нет, ты не думай, мне ничего от тебя не надо! Я знаю, что у тебя девушка есть, мне Наталья Петровна рассказывала! Знаю я, знаю все про твою Олю… Пусть она будет, Паш… Как хочешь… Все равно я тебя люблю, и ты… Ты просто побудь со мной, Паш! Я сама хочу этого, сама… Пожалуйста, Паш… Мне больше ничего от тебя не надо… Правда…
Конечно, Пашка не смог больше сопротивляться. И она это почувствовала – все, не владеет он больше собой. Победа. Пусть маленькая, но все равно – победа! Основной бой еще впереди…
Конечно, было немного страшно. И больно было… Но она знала, что будет больно. У всех так бывает в первый раз. Но зато все получилось так, как она хотела! Вот он, Пашка, рядом лежит, пытаясь перевести дыхание, говорит ей что-то виноватым голосом… Что, что он говорит такое?…
– Во я дурак, а? Ну зачем я… Чего натворил, зачем…
– А что ты натворил, Паш? Все хорошо… Я люблю тебя, Паш…
– Да как это – что натворил? Ты же это… Ну…
– Да, у меня никого до тебя не было, Паш. Я и хотела, чтобы у меня это было только с тобой в первый раз… Потому что я люблю тебя, люблю…
– Но, Тань…
– Не надо, не говори ничего! Ты мне ничего не должен, понял? Не говори ничего больше… Люблю тебя, люблю…
Может, это ее многократно повторяемое «люблю» отключало у Пашки остатки здравого смысла, но только ночь у них получилась бессонно безумной. Заснули только к утру, обессиленные. Пашка на работу проспал… Подскочил в одиннадцатом часу, убежал, оставив ее сонной в постели.
А вечером снова пришел. Открыл дверь своим ключом, заглянул в комнату, где она лежала на диване, снова взгромоздив «больную» ногу на подушку.
– Ну как ты тут? Я тебе поесть принес… Еда из а… Будешь такую еду, Танюш?
Ого! Уже из «Танюхи» и до «Танюши» доросла! Какой прогресс, однако!
Улыбнулась, засмеялась тихо, выгнув спину и пытаясь привстать в подушках. Потянула к нему руки, позвала призывно:
– Иди ко мне, Паш… Я соскучилась… А с едой потом, потом разберемся…
Может, слишком наигранно у нее получилось. По-взрослому. Особенно с этим «соскучилась». Потому что какое там соскучилась, если все болит внутри… Но ведь не рассказывать ему об этом, правда? И пусть, пусть получилось наигранно, будто она его соблазняет.
Нет, ну а чего… Ведь и в самом деле соблазняет? Как взрослая? А как еще можно добычу ухватить – по-другому? Нужен ей Пашка, вот и соблазняет как умеет! С ним так хорошо рядом, так тепло… С ним рядом нет одиночества. Тем более он на папу похож…
Эту ночь они снова провели вместе. И следующую. А в последнюю ночь перед приездом Натальи Петровны Пашка вдруг снова опомнился:
– Чего мы с тобой натворили, Танюш? Знаешь, я себя таким подлецом чувствую – не рассказать… Вроде как использую тебя, что ли… Или обманываю… Я ж не могу, не должен…
– Паш… Но разве я от тебя чего-то требую? Ведь ничего… Я просто люблю тебя, и все… Не бойся, я Наталье Петровне ничего не скажу!
– Да разве в этом дело, что ты… Вовсе не в этом дело…
Однако когда приехала Наталья Петровна, Пашка к ней больше не пришел. И дома старался меньше бывать – прибегал с работы, садился на велик и уезжал. Тата глядела из окна ему вслед… А что было делать? Не бежать же за ним под мелким августовским дождем с «больной» ногой?
Август и впрямь выдался серым и дождливым, и уже первые желтые листья прибило к асфальту холодным ветром. И на душе у Таты было холодно и неприютно – не сумела-таки своего добыть, не сумела… Еще и слабость вдруг напала невыносимая, и вытошнило с утра! Прямо жить не хочется, ей-богу…
А потом догадка пришла – то ли отчаянная, то ли счастливая. Так она ж залетела от Пашки, вот откуда эта утренняя тошнота взялась! И это ж хорошо, это замечательно просто! Теперь-то уж Пашка от нее не отвертится, теперь-то она его точно добудет, чтобы всегда рядом был… Только вот как ему об этом сказать? Испугается ведь…
А она ему и не скажет. Она все Наталье Петровне скажет. Покается, так сказать. А уж Наталья Петровна знает, как на Пашку воздействовать, на какие рычаги нажать… Не оставят же они ее в таком положении, это уж совсем подло с их стороны будет!
Она даже представляла себе, в каком ключе пойдет разговор матери с сыном:
– Ты не можешь, не имеешь права испортить жизнь этой несчастной девочке! Ты посмотри, она же совсем одна, никого с ней нет рядом! Только-только в институт поступила… Да как ты мог, Павел, скажи? Как ты мог воспользоваться ее слабостью и одиночеством? Не понимаю тебя, сын…
– Мам, да я и сам не знаю, как так вышло… Она ногу подвернула и попросила меня помочь… Да я правда ничего такого не хотел, мам! Просто так вышло…
– Ну, знаешь! Настоящий мужчина просто не должен так говорить – априори! Настоящий мужчина всегда отвечает за свои действия и поступки!
– То есть… Ты хочешь сказать…
– Да, именно это я хочу сказать, сын! Ты должен жениться на этой девушке!
– Но ты же знаешь, мам, что я не могу… Я же Оле обещал… Обещал, что к ней поеду… Потом…
– Ничего, Оля себе другого жениха найдет! В Америке! А ты останешься здесь, рядом с Таней и ребенком… Со своим ребенком… Будь же мужчиной, наконец! Если не хочешь, чтобы я, твоя мать, перестала тебя уважать!
Может, разговор был именно таким, а может, другим каким-то… Тата не знала. Но только однажды вечером раздался звонок в дверь, и Наталья Петровна вошла вместе с Пашкой. В одной руке у Пашки был торт, в другой – бутылка шампанского. Тата поняла – сватать ее пришли…
Большую свадьбу решили не делать: сентябрь уже подходил к концу, учебное время. Так, посидеть после загса по-родственному, и все. Да Тата и не хотела никакой свадьбы… Еще чего, вдруг мама узнает, будет требовать своего материнского участия в торжестве! И хорошо, что Наталья Петровна опять проявила чувство такта – не стала спрашивать ее про родственников. Зато предложила другое:
– Ты к середине весны уже родишь, Танечка… Жалко будет уходить в академку с первого курса. Нет, на первый месяц я отпуск возьму, конечно… А потом свою маму привезу из деревни. Она давно уже на пенсии, я думаю, с удовольствием согласится помочь. А ты будешь ходить в институт, летнюю сессию сдашь… Потом каникулы… А потом снова бабушку из деревни привезем! Так, глядишь, и до пятого курса доберемся… Ничего-ничего, все будет хорошо, Танечка! Закончишь свой институт, обещаю!
Наталья Петровна все говорила и говорила, а Пашка сидел рядом с матерью, опустив глаза. Потом поднял их на Тату…
Ничего страшного она в его глазах не увидела. Никакого разочарования и сопротивления, никакой досады. Наоборот… Глаза его светились веселостью, как и прежде. А еще Пашка вдруг спросил тихо, перебив мать:
– Ты кого хочешь, Тань? Мальчика или девочку?
– Я не знаю… – пожала плечами Тата.
Хотела добавить – мне все равно, мол, но вовремя одумалась. Наверное, не должно быть все равно будущей матери, кого она хочет родить, мальчика или девочку? Наверное, как-то надо ответить правильно?
Впрочем, Пашка и не ждал от нее никаких пояснений. Сидел с мечтательным выражением на лице, как блаженный. Потом проговорил с тихой нежностью:
– А я девочку хочу, Тань… Дочку…
– А почему именно дочку? – удивленно повернулась к сыну Наталья Петровна.
– Не знаю… Не могу объяснить. Но вот хочу дочку, и все!
– Странно как-то… – улыбнулась Тате Наталья Петровна. – Обычно все мужчины сына хотят…
– А я не все! – уверенно ответил матери Павел. – Я точно знаю, я дочку хочу! Роди мне дочку, Танюха! Слышишь? Это я тебе как муж говорю… Поняла?
– Поняла, поняла… – со смехом ответила Тата. – Поняла, дорогой муж… Как велишь, так и сделаю, ладно… Будет тебе дочка, если так хочешь!
В середине апреля Тата родила, как и обещала, девочку. Аллой назвали, как просила Наталья Петровна. В честь Аллы Пугачевой, любимой певицы. Аллочка. Аля. Алла Павловна Снегирева… А Паша придумал для дочки свое имя – Аленький…
Она и получилась полная Пашина копия: даже в сморщенном младенческом личике проглядывали Пашины черты. А может, ей так казалось, потому что… Потому что хотела так. Пусть Паша поглядит, пусть порадуется! Хотел дочку – получай в лучшем виде и будь счастлив в полной мере!
Хотя относительно «полной меры» Пашкиного счастья у нее были тайные сомнения. Даже ощущала некую вину перед Павлом – как ни крути, а ведь заставила его на себе жениться! Отвоевала у Оли. Добыла. Хотя надо отдать Павлу должное: он был с ней нежен и ласков, как и полагается молодожену, ожидающему прибавления в семействе. А уж когда доченька родилась, вообще на седьмом небе от счастья был! Будто новая жизнь началась, а старая бесславно закончилась. Та, в которой Оля была…
Хотя внешне в их жизни мало что изменилось. Да, Павел переехал к ней, и спать они ложились вместе, и утром оба дружно разбегались из дома по своим институтам. Но в остальное время торчали у Натальи Петровны – она их кормила и завтраками, и обедами, и ужинами. Деревенская бабушка тоже оказалась милой и доброй и с удовольствием нянчила Аллочку. Вот и получалось, что их с Пашей полностью освободили от всяких забот: учитесь на здоровье, получайте свое высшее образование! И не сказать, чтобы Тата отлынивала от всех женских домашних обязанностей, но так получилось, что Наталья Петровна сама старалась отстранить ее и даже постирушками занималась сама, причем незаметно и ненавязчиво. Вдруг оказывалось, что и пол в квартире помыт, и кровать перестелена чистым бельем, и окна к весне вымыты…
Странно: Тату это вовсе не раздражало. Иногда вдруг приходила мысль – а если бы мама вот так… Пришла бы в ее отсутствие и все сделала… Да она бы это сразу поняла, что именно мама, а не Наталья Петровна! И воспротивилась бы! Неприятно бы стало! А Наталье Петровне – нет… Ей все можно. Почему, спрашивается? Странно… В самом деле странно.
Вообще она никогда не задавалась проблемой такого неприятия своей матери. Просто оно было, это неприятие, и все. Нет, был один определяющий фактор, конечно, был… Это ведь мама не дала вовремя папе лекарство, позволила ему умереть… А с другой стороны, она ведь ни разу не говорила на эту тему с матерью. Может, все не так было на самом деле? Может, в доме и не было этого лекарства, а мама тогда, на кухне, сжимала в руке пустой блистер?
А впрочем… Какая разница. Как бы жестоко по отношению к маме это ни звучало, разницы-то никакой. Все равно на чувство полного неприятия это не влияет.
А с Натальей Петровной все по-другому было, Тата очень хорошо к ней относилась. И благодарна была ей за все. И ценила ее помощь, и постоянно говорила ей об этом, а та только отмахивалась:
– Да господь с тобой, Танечка, что ты… Лишь бы у вас с Павликом все было хорошо! Я ведь тоже тебе очень благодарна, знаешь ли…
– Потому что я не позволила Оле Пашу в Америку увезти, да?
– Ну ладно, ладно… Не будем об этом говорить. Вдруг Павлик услышит…
А Павлик ничего такого и слышать не мог. Он вообще перестал в последнее время что-либо слышать – с тех пор как взял у роддома из рук Таты маленькую дочку. Казалось, даже дышать перестал. Наталья Петровна с трудом прогоняла его на лекции, даже сердилась на сына:
– Ну что ты около нее все время вертишься, Павлик! Иди уже, мы с бабушкой без тебя справимся! У Аллочки нянек с лихвой хватает! Вон у бабушки опыт какой большой, она у себя в деревне такая знатная нянька – нарасхват… Иди, иди, все с твоей доченькой хорошо будет, не беспокойся! Хочешь летнюю сессию завалить, что ли? Иди, иди…
Поделиться книгой: