Смерть — это сон. Белая вдова

— Хорошо. Постарайтесь никогда не забывать об этом.

— Обязательно, сэр. И… благодарю вас…

Аспирант был искренен. Мэйн был суровым наставником, но одним из лучших. Человек мелочный, не столь великодушный, растоптал бы парня за подобную оплошность — однако такой человек, скорее всего, никогда бы и не обратил на это внимания. И поэтому до сознания парня сразу же дошло, насколько прав был инспектор. Если лайфмен не в состоянии контролировать себя, то разве можно надеяться на то, что ему удастся подчинить своей воле других?

— За работу, — сказал Мэйн, давая понять, что инцидент исчерпан. — Я хочу послать вас за двумя коллегами из психиатрического отделения. Они должны быть физически сильными, проворными и искусными в визуальной диагностике. Они должны будут здесь присутствовать, но ни во что не вмешиваться. Будьте как можно придирчивее в своем выборе — я не потерплю никакой оплошности.

— Вы завершаете курс лечения, сэр?

— Да. Дальнейшая задержка не имеет смысла.

Аспирант кивнул, прошел к переговорному устройству, произнес несколько слов в микрофон. Затем снова повернулся к Мэйну.

— Вы ожидаете непредвиденные затруднения, сэр?

— Нет, но было бы просто глупо рисковать работой в течение нескольких месяцев, не приняв элементарных мер предосторожности.

— Понятно, сэр. — Аспирант повернулся к переговорному устройству, прислушался, что-то сказал, после чего дал отбой. — Пятнадцать минут, сэр. Вас это устраивает?

— Вполне, — рассеянно ответил Мэйн. — Сейчас не стоит пороть горячку. — Уголки его рта изогнулись в едва заметной улыбке. — Он ведь так долго дожидался этого, что каких-нибудь несколько лишних минут никак ему не повредят.

Он дожидался этого триста тридцать восемь лет.

Звали его Брэдом Стивенсом. Он был ядерным физиком. Высокий, худощавый, отличающийся своеобразной красотой интеллектуала. Ему было сорок два года — хотя и родился он еще в 1937 году.

Сколько же лет ему было теперь?

Он сидел в небольшой комнате в мягком кресле и, опустив взгляд между коленями, пристально всматривался в покрытый бесшовным пластиком пол. Абстрактный характер рисунка пола, спирали и хаотично разбросанные по нему кривые позволяли воображению без особого труда воссоздавать привычные очертания и узнаваемые формы. Различных предметов и сооружений, цветов — и лиц.

Лицо сэра Уильяма.

«…я глубоко сожалею, говоря вам об этом, но вы относитесь к тем людям, которые способны смело глядеть правде в глаза. Ваше заболевание неизлечимо. Единственное, что я могу для вас сделать — это несколько облегчить ваши страдания с помощью лекарственных препаратов, однако…»

Главный Врач Королевы. Полный сочувствия пожилой добряк, но начисто лишенный каких-либо иллюзий. Лицо его растворилось в узорах орнамента пола, но тут же возникло другое лицо. Лицо волевое, энергичное, с массивным квадратным подбородком, лицо, будто высеченное из камня. Лицо человека, научившегося без страха воспринимать суровую реальность.

Эдгард Крэнстед, директор Центра ядерных исследований. Настоящий Директор с большой буквы, а не политическая марионетка, примазавшаяся к чужой славе.

«…я могу поставить вас перед выбором. Можете продолжать жить, как жили, прекрасно понимая, что вас ждет, но можете и воспользоваться предоставляемым вам шансом. За вами забронировано место в Колыбели. Выбирайте.»

Легко сказать — выбор!

Выбора-то, по сути, и не было. Можно было и протянуть остаток своих дней под постоянным медицинским наблюдением, или рискнуть, принять предложение в надежде, что когда-нибудь, возможно, будет найдено средство от рака, поедающего его тело. Правительство изъявило желание предоставить ему такой шанс ради сохранения знаний, накопившихся в его мозгу, опыта, который он приобрел. Несколько месяцев жизни и мучительная смерть или…

Он предпочел Колыбель.

«Подходящее название, разве не так?» — говорил ему улыбающийся из узоров на полу доктор Линн. «Кое-кому из ребят хотелось назвать Склепом, но от такого названия слегка попахивает чем-то кошмарным. Вы согласны со мною?»

Он не перечил врачу.

«Состояние замороженности», продолжал Линн. «Ведь это, в самом деле, так просто — как только нам удалось вывести из организма все вредные бактерии. Остается лишь постепенно замедлить обмен веществ почти до ноля и поддержать его вот в таком состоянии». Он постучал ладонью по стене. «Это место сооружено с выполнением всех требований, предъявляемых к самому лучшему сейфу. Вы будете в нем в безопасности до тех пор, пока мы вас не разбудим, а сделаем это только тогда, когда будем располагать знаниями, необходимыми для излечения вашего заболевания. Вам же остается только заснуть, а когда вы проснетесь, вам уже не о чем будет тревожиться».

Что ж, вот он и проснулся.

Он оторвал взгляд от узоров на полу, вызывавших в его сознании все эти воспоминания, и вздохнул полной грудью, неожиданно осознав, насколько это чудесно — снова ощущать, как клокочет в тебе жизнь.

Он проснулся!

И в запасе у него еще одна попытка!

Аспирант последовал за ним наверх, держась все время чуть сзади, а когда они вышли на смотровую площадку, весь обратился во внимание, молча наблюдая за тем, как Брэд осматривает город.

— Вы разочарованы?

Мэйн, похоже, подумалось Брэду, обладает поистине сверхъестественной способностью читать мысли. Или, что куда более вероятно, воспитал в себе навык улавливать самые незаметные изменения выражения лица.

— Немножко, — признался Брэд.

Он снова обратил свой взор на город, и хотя одна половина его рассудка все еще была в изумлении перед отсутствием шума, у второй половины был уже наготове ответ. Электрическая энергия — чистая и беззвучная. Архитектура зданий была непритязательной. Плоские крыши. Некоторые крытые черепицей. Большинство домов было приземистыми и лишь кое-где в небо устремлялись башни высотных зданий.

Феникс оказался на удивление опрятным — но ведь это было не бог весть каким достижением за три столетия. Он так об этом и сказал. Мэйн только пожал плечами.

— Может быть. Но ведь тот прогресс, в котором так преуспела ваша эпоха, был, можно сказать, насильственно приостановлен. Вам это известно.

— Да, — согласился Брэд. — Я знаю об этом.

Просто удивительно, отметил он про себя, как много он узнал об этой новой эпохе. Его нисколько не смутили мелочи повседневного быта. Он знал положение и цели тех, с кем встречался. Знал, как обращаться с различными устройствами, хоть далеко не всегда были для него привычны их органы управления. Даже те изменения, что претерпел язык, не составили для него особых проблем.

Очевидно, его научили всему этому и, должно быть, проделали все это до того, как он пробудился.

Это было очень необычное пробуждение. Ему запомнилось то время, когда он еще ничего не понимал, когда все казалось каким-то искаженным сном — он находился как бы погруженным в бесконечную тьму, окутывавшую его со всех сторон, он плавно раскачивался в ней, она убаюкивала его, вызывая ощущение душевного спокойствия. Он находился в ванне с амниотической жидкостью — теперь это для него было совершенно ясно. Именно в такой жидкости находится зародыш в материнском чреве, она предохраняет организм от обезвоживания и механических повреждений, благодаря ей он смог налиться новой силой, необходимой для того, чтобы еще раз родиться. И был еще голос, проникающий в самые глубины сознания, голос, направляющий его и убедительностью своего звучания предохраняющий от родовой травмы.

Вот именно, родовой травмы!

Но почему он должен задумываться о подобных вещах сейчас?

Теплый воздух был наполнен зноем позднего лета, однако здесь, на самом верху, ощущался освежающий западный бриз. Брэд подошел к самому краю парапета, облокотился о кладку и, перегнувшись, глянул вниз.

От стены у него за спиной отделились двое, не спуская с него настороженных взглядов. Мэйн нетерпеливым взмахом руки отогнал их и присоединился к Брэду. Аспирант не обратил внимания на распоряжение регионального уполномоченного и, как тень, пристроился за спиной у обоих. Слова его точь-в-точь совпадающие с совсем недавним высказыванием Мэйна, казалось, были исполнены некоего глубинного смысла.

— Я вовсе не собираюсь бросаться вниз, молодой человек.

— Пока что, — спокойно произнес Мэйн.

— Вы считаете, что я на такое способен?

— Стремление умереть может быть очень сильным, — сказал уполномоченный. — По сути вы только-только вылупились на свет, лишившись уюта материнского чрева и столкнулись лицом к лицу с необходимостью приспособиться к реалиям новой эпохи — эпохи, во многих отношениях, пожалуй, просто страшной. Многие не в состоянии с этим справиться.

— Я не принадлежу к их числу. — Брэд сделал глубокий вдох, набрав полные легкие воздуха, наслаждаясь вкусом и запахом его, ощущением жизни, которое он придавал. — Я слишком люблю жизнь, чтобы отказываться от нее без крайней на то необходимости. Вам не нужно беспокоиться обо мне.

Мэйн ничего на это не ответил, глаза его продолжали пристально следить за выражением лица собеседника. Брэд выдержал этот взгляд и не отвернулся.

— Расскажите мне обо всем этом, — тихо произнес он. Инспектор прекрасно понимал, что он имел в виду.

— Катастрофа случилась примерно через пятнадцать лет после того, как вы согласились подвергнуть себя глубокому замораживанию. За нею последовал длительный период хаоса, за время которого многое было позабыто, включая и ваше местонахождение. И в общем-то не вследствие того, что стало не до этого — проникновению в этот район мешала радиоактивность. Но ваши инженеры строили хорошо, и сооружение сохранилось практически в неповрежденном виде.

— И?

— Хранилище было обнаружено группой кладоискателей, следовавших указаниям некоего ретро, утверждающего, что ему известно местонахождение запрятанного сокровища. Сокровища кладоискатели так и не нашли. Зато обнаружили ваше хранилище. В нем помещались, среди всего прочего, тридцать восемь капсул. Кое-какие признаки жизни подавали одиннадцать пациентов, подвергшихся замораживанию. Нам удалось спасти троих.

— Троих?

— Да, — невозмутимо произнес Мэйн. — С вами будут еще двое из вашей собственной эпохи.

Молодого человека звали Карлом Холденом. Ему было лет двадцать восемь, у него было могучее телосложение игрока в регби, золотистые, коротко подстриженные волосы. Завидев Брэда, он, не поднимаясь с кресла, приветливо помахал ему рукой.

— Здорово, дружище!

Брэд не обратил на него внимания, взгляд его — он сейчас не верил собственным глазам — был прикован к женщине.

— Элен!

— Брэд! О, Брэд! — Руки их встретились, плотно сжались пальцы, они долго, очень долго не выпускали друг друга из рук. — Брэд! Вот замечательно!

— Вы ничего не знали?

— Мне сказали, что удалось спасти еще одного, но не уточнили кого именно. — Она даже негромко рассмеялась от радости. — Брэд! Я все еще не могу в это поверить!

Это было совпадением, однако в этом, как могло показаться на первый взгляд, не было ничего из ряда вон выходящего. Они работали в одном и том же заведении, Элен — в биохимической лаборатории, и начальник у них был один и тот же. Она тоже, должно быть…

— Лейкемия, — произнесла Элен. — Примерно через два года после того, как вы уехали за границу. — Она улыбнулась при виде выражения его лица. — Так мне ответили, когда я поинтересовалась, куда вы запропастились. Особое задание, чрезвычайно секретное — вопросы не желательны, не ждите ответа. Это такая тайна, от которой всецело зависит безопасность страны — и вся такая прочая белиберда. Как бы то ни было, но когда я заболела — впрочем, я все забываю, что вам об этом известно не меньше моего!

— Да, — ответил Брэд. — А сейчас у вас все в порядке?

— Разумеется. Мне надавали множество различных лекарств и сказали, что через двадцать лет мне будет еще лучше, чем сейчас, и к тому же еще буду вдвое красивее. Это правда, Брэд?

— Да, — сказал он. Элен Шепперч была красивой женщиной. Она всегда была красавицей. Когда-то — но это было более трех столетий тому назад. Никакой огонь не мог бы гореть так долго.

— Вот уж заворковали, так заворковали, — произнес Карл. В его голосе Брэд уловил некоторое брюзжание и догадался, что тот слегка к ним ревнует. — Может быть, нам лучше заняться бы чем-нибудь поконкретнее. Когда вас уложили в Колыбель?

— В шестьдесят девятом. А вас?

— На два года раньше. Я был первым после того, как оживили пятилетнюю собаку и открыли, что такое возможно. У меня были те же неприятности, что и у Элен, но мне почему-то гарантировали только десять лет безбедной жизни, а не двадцать. Каковы обманщики!

— Вы живы — вот что самое главное, — несколько грубовато оборвал его Брэд. — Будем благодарны за одно только это. Другим не повезло так, как повезло нам.

— Да — я живу, в самом деле, живу! — Карл рывком поднялся и начал шагать по комнате. — Так не пора ли начинать эту новую жизнь? Мне хотелось бы побыстрее вырваться отсюда и броситься вдогонку за эпохой. Если эти знахари думают, что я намерен оставаться чем-то вроде их выставочного экспоната, то пусть на это даже и не рассчитывают. Я по горло сыт госпиталями, чтобы застрять в этом и не начать новую жизнь, какою бы она ни оказалась.

— Довольно странное отношение к тому, что с нами произошло и как жить дальше, — заметил Брэд.

— И иначе — никак нельзя. Новая эра. Новый взгляд на все вокруг. Или вы не верите в перевоплощение?

— Верит он или не верит — не все ли равно? — перебила Карла Элен. — Вы забываете о том, что у нас было больше, чем у Брэда, времени на то, чтобы обдумать все это, и сейчас мы просто зря тратим время. Как мне кажется, Мэйн свел нас всех вместе для того, чтобы мы могли заняться планами относительно своего будущего. Что вы на сей счет думаете, Брэд?

— Почему это вы у него спрашиваете? — обиженно воскликнул Карл.

— Карл, успокойтесь. Ну, Брэд?

Ее вера в его способность давать ответы на любые вопросы польстила его самолюбию, но не более того. А проблемы, с которыми они столкнулись, так или иначе, но решать надо. Они теперь живы и нужно как-то жить и дальше. А вот как — это нечто совсем иное.

— Мы можем обратиться только к аналогии, — неторопливо ответил Брэд. — Если бы в наше время каким-то образом попала бы группа людей из семнадцатого столетия, то что бы мы для них сделали? Я полагаю, им была бы оказана какого-либо рода правительственная поддержка или, по крайней мере, организован некий частный фонд для оказания подобной поддержки. В свою очередь эти люди должны были бы поделиться сведениями о родной для них эпохе. Они…

Он осекся, услышав задрожавшую в воздухе мелодичную трель. Из щели рядом с дверью выпал плоский конверт.

— Почта. — Карл пересек комнату, нагнулся, чтобы поднять конверт. Элен зажмурилась, когда он проходил мимо нее.

— Не обращайте на это внимания сейчас, Карл. Продолжайте, Брэд.

Он уже было раскрыл рот, но на лицо его вдруг легла тень. Почему, задумался он, Элен не перестает смотреть на него такими доверчивыми глазами?

— Эти люди читали бы лекции о своей эпохе, занялись бы еще чем-нибудь в таком же духе. В любом случае, мы можем быть уверенными в том, что знания, которыми мы располагаем, будут соответствующим образом оценены. Как я полагаю, можно вполне рассчитывать на то, что это общество будет испытывать такие же чувства в данном вопросе. Как-никак, но оно несет определенную ответственность по отношению к нам и…

— Вздор!

— Что?..

— Вздор, — столь же резко еще раз высказался Карл. — То, о чем вы сейчас говорите — несусветная чушь, и вы должны понять это. «Это общество несет определенную ответственность…» — насмешливо передразнил он Брэда. — Господи Иисусе! Неужели вы считаете, что каждое общество должно быть таким же мягкосердечным, как наше?

Он выпрямился во весь рост перед Брэдом и Элен, лицо его раскраснелось, голубые глаза метали гневные молнии.

Потрясая какими-то бумагами в огромной руке.

— Откуда это у вас столько дурости в голове? — Карл взглянул на бумаги в своей руке. — Вы вот все говорите, какими гуманными должны быть эти люди, но ведь вам пока что абсолютно ничего о них не известно. Так вот, возьмите-ка это и просветитесь на сей счет!

Он швырнул одну из бумаг Элен, другую — Брэду. Брэд нерешительно взял бумагу. Шрифт был несколько непривычным, но характер документа сомнений не вызывал.

Это был счет. Сумма, указанная в нем, была невероятной.

Глава 3

Улице было более двух сотен лет, что означало, что все дома были совершенно одинаковой каплевидной формы, полусферами из грубо оштукатуренного бетона без каких-либо попыток хоть как-то украсить или разнообразить их. Только у наиболее закоренелых ретрофилов могло возникнуть желание сохранить их в неприкосновенности, поскольку это могло оставлять у них кое-какие приятные воспоминания. Но таковых у капитана Уэйстдэйла не имелось вообще. Он не был романтиком в душе и был равнодушен к подобным трущобам.

Шуман жил в одном из таких домов. Он рывком открыл перед Сержем дверь, когда тот нажал на кнопку звонка, его лицо с острыми, как у лисицы, чертами, смягчилось в приветственной улыбке.