Порог дома твоего

— Не надо, Михаил Матвеевич, — майор придержал его руку. — С нарядами свяжусь сам. Все, что надо, скажу. Доверяешь? — он улыбнулся. — А тебе пора — чем раньше, тем лучше. Расположись с людьми правее причала, они идут сейчас точно на причал, но этот курс неокончательный.

— Я думаю так же.

— Ну и хорошо.

Козлов привычным жестом поправил густые черные волосы, придававшие его смуглому с мягкими округлыми чертами лицу солидный вид, надел фуражку и, молодцевато козырнув, решительно направился к выходу. Уже перешагнув порог, услышал просьбу майора:

— Почаще звони мне…

Козлов повел группу прямо к берегу. Светлело. Сумерки уходили все дальше, открывая чуточку взъерошенную мелкой волной поверхность моря. На причале он остановился, поднес к глазам бинокль. Даже многократная оптика морского бинокля не сразу нащупала кравшуюся к берегу лодку. Но все-таки нащупала! Козлов почувствовал, как часто и сильно забилось сердце. Вот они гребут, гребут к нам, как воры. Нет, какие там воры. Враги!..

— Лодка идет правее причала. — Козлов обернулся: — За мной!

Он спрыгнул с дощатого настила на мягкий податливый песок и, увязая в нем по щиколотку, побежал вдоль линии прибоя. Со стороны моря пограничников прикрывала осока, и пока она надежно маскировала их, старший лейтенант вел группу почти у самой воды.

Последнюю сотню метров преодолели ползком. Козлов первым упал в песок и ловко заработал локтями, прижимаясь всем телом к земле, словно на штурмовой полосе. Старший лейтенант дополз до холмика, на котором росла сосна и, оглянувшись, поднял руку. Все залегли.

Море лениво плескалось. С материка по-прежнему тянуло запахом гари — лес теперь был ближе. Густые, похожие на каракулевые шапки кроны сосен все явственнее проступали на светлеющем небе. Где-то далеко вспыхнул прожектор, положив на воду голубой пучок света. Прожекторы были и здесь, но Козлов знал, что включат их только после того, как нарушители причалят к берегу: голубые лучи преградят им путь назад. Дать луч раньше — значит вспугнуть.

И тем не менее иногда очень хотелось осветить приближающуюся лодку. Видна была бы как на ладони. А тут всматривайся до рези в глазах, напрягай слух, лови каждый звук, доносящийся с моря…

Устель сидел на носу лодки, вглядываясь в заметно поредевшую темень. По его расчетам они давно уже должны были бы высадиться на берег. Сколько же миль зажилил этот старый черт с толстой сигарой в прокуренных зубах? Ну погоди, собака, это тебе так не пройдет! Подлец и негодяй. Думаешь, выбросил в море — и пути навсегда разошлись? Наивное заблуждение. В первой же радиограмме донесу. Еще не успеешь войти в порт, так тебя встретит шеф с хорошенькой пилюлей…

Устель спокойно ждал предстоящей встречи с местами, где он родился и вырос. Когда гитлеровцы, проиграв войну, удирали на восток, он тоже поспешил за ними. Оставаться на этой земле казалось слишком рискованным. Отряд, в котором он состоял, не зря назывался карательным. Потешились ребята…

Теперь многое забыто, очевидцев поубавилось. Да и не такой он дурак, чтобы показываться каждому. Можно пожить несколько годков и на лоне природы, в лесочке. Его дело — создать, возглавить, направить. Ходить с заданиями будут другие…

Дела хватит, были бы только люди. Те, которые сейчас с ним, могут и не дойти. Прием может оказаться слишком горячим. На полной взаимности. Что касается его, Устеля, то скупиться он не намерен. Длинная очередь лучше короткой. Он твердо решил: бить только длинными. Глядишь, прихватит дура-пуля лишнего…

Устель снял автомат с предохранителя, дослал патрон в патронник. Уже скоро! В рассветной дымке вырисовывается береговая кайма. Вот и деревья обозначились. Лодка шла прямо на сосну, вросшую в холмик. Теперь уже казалось, что этот берег наплывает на лодку, с желтой полоской песка, желтым, с прозеленью увядающих трав холмиком, темными кустиками хвои… Берег все ближе, ближе, и вот уже внизу, под резиновым днищем, мягко зашуршал песок.

Не дожидаясь, пока лодка остановится, Устель прыгнул в воду. Было уже мелко, по колено, и он побрел к берегу, пристально вглядываясь в чернеющие кустики молодых елочек, окутанные предутренним туманом стволы сосен, островерхие холмики наметенного рядом с ними песку.

Он вышел уже из воды, весь настороженный, недоверчиво озирающийся, когда по знаку начальника заставы рядовой Барданов позвонил майору Лактюшину. Прикрывая трубку ладонью, солдат тихо, едва слышным шепотом доложил, что лодка подошла к берегу и первый нарушитель выбрался на сушу. В ту же минуту на море лег ослепительно яркий луч прожектора, высветлив широкую полосу воды позади лодки. Все четверо нарушителей уже стояли в воде, прилаживая за спиной рюкзаки со снаряжением. Луч был настолько неожиданным для них, что на какие-то секунды нарушители оцепенели.

«Сейчас они кинутся в лес, — подумал Козлов, не сводя глаз с переднего. — Путь назад отрезан. Они это поняли».

Старший лейтенант знал, что пропускать их в тыл нельзя, что захватывать надо только здесь, на берегу. Крепко сжимая в руке рубчатые бока рукоятки пистолета, он чуть приподнялся и громко и резко крикнул:

— Стой!

Устель, конечно, ожидал, что их могут окликнуть. Чутким, до предела обостренным слухом он поймал этот короткий, внезапно нарушивший тишину звук и, полуоборотясь, выпустил несколько пуль. Козлов вздрогнул: сильный удар в руку отдался болью во всем теле. Вот так же его ранило на фронте, в июле сорок четвертого. И тоже в руку. На миг вспомнил о том тяжелом военном дне и тут же забыл. Стиснул зубы — боль немного ослабла, по крайней мере ему так показалось. Он не подумал даже о том, что рану надо было перевязать. Потом, когда все это кончится… А кончится, наверное, скоро. Он скомандует «Огонь!», он вынужден так скомандовать, потому что иначе уже нельзя. Вероятно, тот, передний, снова будет стрелять на звук, этому он обучен.

— Огонь! — как и прежде одним коротким выдохом скомандовал Козлов и тут же, прицелясь, выстрелил.

Первые секунды казалось, что Устель не понял, откуда в него стреляли. Он все еще держал наизготовку автомат, и глаза его — злые, колючие — шарили по песчаному холму, за которым прятались пограничники. Ему хотелось выпустить хотя бы одну очередь не наугад, не вслепую, хотелось увидеть, как это не однажды случалось в годы войны, перекошенное болью лицо жертвы, услышать последний вскрик, в котором он всегда чувствовал торжество своей победы. Но отчего-то вдруг начали туманиться глаза, гаснуть слух — он еще видел перед собой вспышки, но вместо выстрелов до него доносились слабые хлопки. Потом он уже ничего не стал ни видеть, ни слышать, голова начала кружиться и ноги подкашиваться, все тело налилось такой невыносимой тяжестью, которую уже не удержать. Пуля из пистолета Козлова попала Устелю в правый висок, чуть выше глаза, и он рухнул на зализанный волной песок.

По команде Козлова огонь открыла вся группа. Солдаты строчили из автоматов по оставшимся в живых нарушителям. Двое залегли у самой воды, отвечая на огонь с берега, третий бросился к лодке.

— Лодка уходит! — крикнул Волков.

— По лодке огонь! — приказал Козлов и чуть приподнялся, чтобы лучше видеть.

Те двое, которые залегли у воды, в этот миг полоснули из автоматов. Они били по сосне, так как поняли, что пограничник, руководивший боем, находится именно там. Пули густо защелкали по стволу, срезая кусочки коры, подняли фонтанчики пыли. Козлов выстрелил, и один из двоих ткнулся лицом в песок, судорожно загребая вокруг себя согнутыми руками, словно опасаясь, что волны могут смыть его. Барданов стал целиться и в его соседа, но вдруг услышал, как старший лейтенант негромко простонал. Ранен! Барданов оглянулся: Козлов держался за живот, на гимнастерке под окрасившимися кровью пальцами расплывалось темное пятно.

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите перевязать, я быстро!

— Бейте гадов!.. Бейте их, слышите!

Голос старшего лейтенанта звучал незнакомо и глухо.

Барданов вскинул автомат, ствол часто задрожал, выплевывая горячие кусочки свинца.

У сосны все еще взвизгивали пули. Козлов попытался опять взяться за пистолет, но стрелять он уже не смог, силы покидали его.

Подполз Барданов.

— Один… Остался один, последний, — проговорил он, дрожащей рукой доставая из кармана пакет с бинтом.

— А тот… в лодке? — голос Козлова был прерывистый и слабый.

— Волков не упустит, не беспокойтесь.

— Упускать нельзя… Ни одного…

Козлов открыл глаза, и в них солдат прочел то, что уже не мог сказать офицер: благодарность за подвиг, за мужество и отвагу, и извинение за то, что вот он, их командир, попал под пули и, кажется, больше не сможет руководить боем. Да, не сможет, потому что лицо Барданова, которое он только что отчетливо видел, вдруг расплылось и затуманилось, и выстрелы стали отдаляться от него, словно бой переместился в лес, на многие сотни метров отсюда.

Бой… А разве был бой? С кем? На берегу тихо-тихо, у самых ног ластятся ленивые волны, они выкатываются на песок и гаснут, оставляя после себя ослепительно белую пену. Юрка ловит ее ладошками, весело хохочет и осторожно пытается нести к отцу, но серебристые мячики лопаются, и на глазах у Юрки, только что веселых, озорных, счастливых, появляются слезы… Конечно же, не было никаких нарушителей, а было вот это, и оттого, что Юрка заплакал, у отца больно защемило сердце.

Нет, бой все-таки был. Почему же тогда над ним склонился Барданов и почему в глазах его слезы? Почему здесь, возле него, все остальные, и у всех такие же повлажневшие глаза? Неужели он теряет сознание? Неужели он не может теперь взять себя в руки и заставить бороться за жизнь, которая ему так нужна? Что, снова забытье? Какая же глубокая пропасть и как в ней темно! Когда он упадет на самое дно, наверное будет очень и очень больно. Но никакого дна нет, и он уже никуда не летит, и ничего не видит и не слышит, и боль, невыносимая, ужасная боль вдруг прекратилась. Навсегда.

Начиналось утро. Утро нового дня.

В ГОРАХ

1

Эй, Юсуп! Гамарджоба, Юсуп!

— О, Вахтанг! Гамарджоба, гамарджоба… Давненько я не видал тебя в седле. Да и скакун твой, кажется, в мыле. Ты спешил ко мне, Вахтанг?

— Я всегда спешу к тебе, Юсуп.

Турманидзе доволен. Хоть и стар уже, а пограничники по-прежнему не забывают. Все так же нужен им. Вот Вахтанг Тулашвили, их командир, приветливо улыбается, рад встрече. Глаза его веселы, добры, по, как всегда, и хитры: что-то скрывают. С какой же новостью прискакал он на высокогорную кочевку?

Тулашвили привстал в седле, осмотрелся и легко, проворно соскочил на землю. Отвел коня к густому орешнику, привязал, бросил ему охапку сена.

— Удержит скакуна? — встряхнул он деревцо рукой.

— О, у него крепкие корни! — сказал Юсуп. — Этот орешек живет на свете столько же, сколько и я. Ну, а с чем пожаловал к нам товарищ полковник? Опять с пастухами говорить будет? Прикажет всех собрать?

— Нет, Юсуп, не прикажу. Сегодня я буду говорить только с тобой. Лучше тебя никто не знал Хусейна.

— Хусейна? Мы же его поймали. Давно поймали.

— Но ты знал и его друзей. На той стороне их еще много. Надо кое-что выяснить…

— Первым делом, — деликатно прервал его Юсуп, — дорогому гостю надо зайти в дом.

Турманидзе кивнул на приземистый домик на краю кочевки. Каждое лето, поднявшись на высокогорное пастбище, он живет в нем. Здесь не так уютно, как в зимнем, двухэтажном, не так просторно — лишь одна комната. Но и в этих стенах есть камин, чтобы приготовить мохракули, и есть каменная плита кеци, чтобы испечь мчады — кукурузные лепешки. Неужели Вахтанг откажется от угощения?

Сухие сучья вспыхнули как порох. Юсуп положил на сковороду сливочного масла. Затем мелко накрошил брынзы, очистил и тонкими кружочками нарезал вареные яйца. Когда масло закипело, все это бросил туда же. Колдовал он над сковородкой молча, сосредоточенно, лишь изредка поднимая на гостя улыбающиеся глаза. Ему очень хотелось угодить Вахтангу, тем более, что его гость конечно же знал толк в таких кушаньях.

— Мчады тоже будет, — пообещал Юсуп, возбуждая у гостя аппетит. — Какой мохракули без свежей кукурузной лепешки? А лепешка вкусная, сам пек…

Он достал с полки завернутую в полотенце и еще хранящую тепло лепешку и, следя за гостем, положил ее на стол. Сковородка уже распространяла в домике такие запахи, перед которыми не устоял бы даже сытый человек. Тулашвили же был голоден. Он целые сутки провел на границе в укрытии — наблюдал за мужчиной, которого пограничники никогда раньше не замечали. Откуда он взялся на той стороне? Из каких краев прилетел? Тулашвили вспомнил о Хусейне. К опытнейшему контрабандисту приезжали эмиссары из Европы, и тот пытался переправить их через границу. Возможно, и этот прибыл с той же целью. Но Хусейна не нашел, где он — на той стороне никто не знает. Наверное, решится сам попытать счастья. Однако сразу, без разведки, не пойдет — видно, что человек он — предусмотрительный, осторожный.

— Ты над чем задумался, Вахтанг? — спросил Юсуп, пододвигая к Тулашвили дымящуюся тарелку. — Как можно так думать, когда рядом мохракули! Будем кушать, будем и говорить. Зачем же ты пригнал своего скакуна, Вахтанг?

Тулашвили обо всем рассказал. Он даже попытался нарисовать словесный портрет человека, появившегося на той стороне. Хмуря брови, Юсуп вспоминал дружков Хусейна. Много их было у него, да и воды с тех пор утекло немало… Не так-то просто опознать человека, да еще с чужих слов. Вот если бы самому на него взглянуть!

— Я за тем и приехал! — обрадовался Вахтанг. — Сможешь оставить отару? Есть на кого?..

…Они ехали в сумерках. Лошади сами находили тропу, уверенно ставили ногу. У Юсупа конь был не хуже пограничного: вынослив, чуток, привычен к горам. В полночь были уже на месте. Коней привязали у подножия скалы, а сами вскарабкались на ее вершину. В густой темени приходилось все делать на ощупь и полагаться на слух. Тишина заполняла ущелье, разливалась по склонам и горному хребту, от нее звенело в ушах.

Они залегли среди беспорядочного нагромождения каменных глыб. Здесь, за этими валунами, им предстояло провести всю ночь.

Было свежо, даже прохладно, сюда тоже доставало дыхание далеких ледников. Юсуп терпеливо молчал, хотя говорить с Вахтангом ему очень хотелось. Они, конечно, не ровесники, Вахтангу он в отцы годился. И потом Вахтанг — офицер, образованный, институт окончил. А Юсуп? Пастух, грамотешки никакой.

Однажды Вахтанг ему подробно рассказал о себе, своем отце. Отец у него тоже был неграмотным, как и Юсуп. Жил в деревне. Потом, еще мальчишкой, перебрался в Тифлис, нашел себе работу. Подрос — вспыхнула первая мировая война, услали на фронт. К счастью, уцелел, домой живым вернулся. А после революции родился Вахтанг. У него жизнь уже по-иному пошла. Окончил среднюю школу, поступил в политехнический институт: хотел выучиться на маркшейдера, чтобы вести горные разработки. Ной и Ираклий, его младшие братья, тоже учились. Был бы старый Иосиф отцом трех инженеров, если бы снова не началась война. Сыновья в первые же дни стали солдатами, Ной сражался под Сталинградом и там геройски погиб. Вахтанг командовал минометным взводом. Кончилась война — вернулся в свой политехнический, окончил с отличием. Но верх все же взяла военная косточка — попросился в погранвойска. Ираклий после войны окончил институт и сейчас строит в Кахетии оросительные каналы.

Этот, в общем-то уже давний разговор крепко сидит в душе Юсупа. Чем дольше живет он на свете, тем чаще память возвращает его в прошлое. Отчего бы это? Много свободного времени? Плохо спится по ночам? Или просто очень полезно путешествовать по прожитой жизни?

2

Тропа жмется к каменистым выступам, петляет над пропастью. Склоны здесь очень круты — почва еле держится на них. Но ранней весной зеленеет трава. Распластав на камнях обожженные солнцем и ветром корни, шумит дикий орех. И повсюду ярким фиолетовым пламенем полыхает олеандр — сейчас пора его цветения. Живых фиолетовых клумб здесь много. Горы словно берегут их для людей, редких в этих краях. Они дарят цветы пастухам, не боящимся заоблачных высот, извечным путникам — геологам, и еще солдатам, стерегущим границу.

Все, что ни случается здесь, горы видят и слышат: и внезапные вспышки ракет в ночи, и отдающиеся эхом голоса, то властные, то тревожные, и яростный лай овчарок.

Старый Юсуп любит слушать горы. Восьмой десяток он их слушает. Когда-то Юсуп был быстр, непоседлив. По каким только кручам не лазил! Недосыпал, недоедал, а силы было хоть отбавляй. Хозяин похваливал: вот, мол, работник, всем нос утрет. Что значит молодость! Теперь бы ее Юсупу.

Однажды — он это хорошо помнит — все старое рухнуло, сломалось. Хозяин больше не был хозяином, земля и стада, которыми он владел, стали общими, власть перешла к народу. Юсуп спустился с гор, прислушался: о революции повсюду толкуют. Непривычное это слово — революция!

Юсуп хоть и неграмотный был, однако разобрался, что к чему.

Теперь-то он мог и в школу пойти, потом на кого угодно, хоть на инженера, попробовать выучиться. Не пошел. Стыдно казалось на четвертом десятке за парту садиться. И непривычно к тому же. Держать в руках цалды — пастушеский топорик — ему куда удобнее, нежели карандаш. Эта палочка пусть остается детям.

А дети учились — и его, и всех таких же, как он. Долгими зимними вечерами, когда Юсуп сидел дома, они вслух читали ему разные книжки. Слушал Юсуп и сравнивал: так ли сам живет? Так ли думает? Совпадало.

Приходилось и ему решать задачи — правда, не из школьного учебника, а те, что ставила перед ним сама жизнь. Решал их Юсуп почти без ошибок. А вот его знакомые, даже те, кто в молодости чему-нибудь да учился, частенько ошибались. Горы не дадут Юсупу соврать, они тоже все знают и помнят. По их тропам бывшие богатеи удирали в Турцию. Потом приходили оттуда темными ночами, тайком от пограничников, приносили с собой разное заграничное тряпье — шерсть и маркизет, шелковые шали, хромовые сапожки. Контрабандой это зовется. Деньги с людей большие брали. Хвастали перед Юсупом: дескать, вот как жить надо! И — приглашали. Не стар еще, здоров, крепок. Тропы знаешь, с завязанными глазами туда и обратно пройдешь. Годик по горам полазишь — разбогатеешь. Контрабанда — дело выгодное. Правда, опасное. Но в риске испытаешь свое счастье, авось, оно не отвернется от тебя. Вон Косоглы Хусейн, твой дружок, на контрабанде и разбогател. Даже из Европы к нему приезжают, таким он стал известным.

Косоглы Хусейн… Почти одногодки с ним, и чуть ли не под одной крышей родились. Вместе росли, в одни и те же игры играли. Ловкий был, шельмец. В горах с отвесных скал спускался. Кто думал, что безобидные юношеские забавы ему так пригодятся!

Юсуп часто слышал по ночам тревожные выстрелы. Гибли контрабандисты, гибли и пограничники. Но Хусейна пуля не брала. Он приходил и уходил. Правда, на людях показывался все реже и друзей у него становилось все меньше. Юсупа, казалось, забывать стал… Ну и бог с ним, с таким другом… Схлопочет на горной тропе пулю — значит, так ему и надо. Рано или поздно, но и он попадется — таких тоже ловят.

А Хусейн не попадался.

Высоко на склонах гор — альпийские луга. Летом выгуливаются там отары, жиреют на сочных травах колхозные овцы. Необозримые дали и тишина. По самому хребту — граница. Низенькие, сложенные из камня копцы. Они стоят так редко, что линия, образуемая ими, едва просматривается. Ее не везде уловишь глазом, зато везде почувствуешь сердцем. Пастух ни при каких обстоятельствах не перешагнет ее.

Все лето Юсуп жил на высокогорье. Он привык к тишине, безлюдью, ослепляющему блеску молний и оглушающим раскатам грома. Привык разговаривать сам с собою и с горами — с кем же еще!

— Юсуп! Юсу-уп!..

Пастух огляделся. Кто это? Или, может, почудилось? Вокруг ни души. Лишь на той стороне, за копцами, кусты отчего-то чуть шевельнулись.

— Когда-то ты легко узнавал своих друзей, — неожиданно донеслось оттуда.

— Хусейн?

— Вот видишь, Юсуп, ты и сейчас узнал меня. Не забыл все-таки. Значит, я не зря пришел к тебе.

— Ко мне?

— А к кому же еще? К пограничникам?

— Не смеши, Хусейн! Я про тебя знаю все.

— Говори, если знаешь. Или о Хусейне там наболтали уже такое, что не осмелишься сказать правду?

— Я никогда тебя не боялся, Хусейн, хотя среди моих знакомых опаснее тебя никого нет. Ты не с пустыми руками к нам ходишь.

— Когда-то ходил. И сам, и с друзьями. Контрабандистов водил. Щедро платили, вот и водил. Потом понят, что деньги и тряпки не самое главное в жизни…

Хусейн осторожно раздвинул ветви, шагнул из кустарника. Его обветрившееся, заросшее седой щетиной лицо на мгновение осветила скупая улыбка.

— Тебе трудно понять меня, Юсуп. Деньги снятся, когда в карманах гуляет ветер. А разбогатеешь — увидишь, что есть вещи и поценнее…

— Что же может быть ценнее денег?

— Свобода, Юсуп. Я нашел ее здесь, на этой стороне… И такой же судьбы желаю тебе.

— Мне? Опять смешишь меня, Хусейн?

— Я говорю серьезно. — Хусейн молитвенно сложил ладонями руки и вытянул их над головой. — Видит аллах, что не шучу.

— Тогда скажи откровенно: чего же ты хочешь?