Порог дома твоего

— Встретить Любовь Ильиничну? — не скрывая радости, спросил Солонкин. — Когда же?

— Сегодня, и притом очень скоро. — Павлов взглянул на часы. — На сборы у вас осталось только полчаса. Вы, Смирнов, поведете «уазик». Машину на обратном пути не гнать, резко не тормозить, одним словом, доставить нашу гостью с полным комфортом.

— Слушаюсь!

— Будьте осторожны и внимательны, — продолжал напутствовать старший лейтенант. — Дороги тут сами знаете какие…

Да, по этим дорогам с ветерком не прокатишься. Места в тылу заставы низкие, болотистые. В сильные дожди — весной и осенью — река, разливаясь, затопляет прибрежье на многие километры. За болотом — пески, податливые, зыбучие, там вся дорога — в колдобинах. И как ее ни штопай, ни ровняй, остается прежней. Когда в позапрошлом году новобранец Сергей Смирнов впервые повел по ней «уазик», растерялся даже: в одном месте увяз, в другом его неожиданно развернуло… Да, это тебе не по асфальту ездить, где на прямой иногда можно и расслабиться — автомобиль никуда не свернет. Здесь же цепко держи баранку обеими руками, машина на такой дороге словно норовистый копь. А ездить надо и в дождь, и в пургу, и в туман, и в темень, да в такую, что ее никаким дальним светом фар не прошибешь. Да еще как ездить! Если тревога — с максимально возможной скоростью. К тому же каждая тревога, как успел заметить Смирнов, почему-то выбирает для себя самую наисквернейшую погоду.

Сейчас стоит глубокая осень, часто хлещут дожди и, конечно же, путешествие, даже в таком надежном автомобиле, каким зарекомендовал себя на границе «уазик», не может быть легким.

— Дорога трудная, но вы уж постарайтесь, — закапчивает старший лейтенант.

— Постараюсь, — серьезно обещает Смирнов.

Солонкин и Смирнов выходят.

— Надо готовиться к отчету, — улыбаясь, обращается к замполиту Павлов. — Перед Любовью Ильиничной ответ придется держать за всю заставу. Непременно спросит, как тут у нас дела.

— Да нам вроде бы есть о чем рассказать, — отвечает замполит лейтенант Ведерников.

Он имеет в виду самые свежие и убедительные итоги — результаты только что прошедшей инспекторской проверки. Застава снова, в который раз, подтвердила звание отличной. Начальник пограничных войск наградил ее Почетной грамотой. Прислал грамоту и Торжокский городской комитет комсомола. «За шестнадцать лет, — свидетельствует грамота, — на заставу направлено 67 лучших представителей калининской молодежи. Они с честью пронесли эстафету Завидова, а возвратившись на свои предприятия, в учреждения, колхозы и совхозы, показывают образцы коммунистического отношения к труду».

…Рядовой Смирнов вел машину. Моросил дождь — мелкий, надоедливый, осенний. Колеса то расплескивали грязные лужи, то увязали в сыром, податливом песке. Он знал эту дорогу до каждой рытвинки и успевал вовремя тормознуть, крутнуть послушную ему баранку, прибавить или сбросить газ.

В пути думалось о событиях последних двух лет жизни, о границе. Ведь скоро уже и расставаться — еще пара месяцев, и домой. Так что можно кое-что и подытожить. Оправдал ли надежды земляков? Не подвел ли Любовь Ильиничну? Это же по ее совету он вызвался тогда служить на заставе земляка-героя. Ну, и как служил? Что дал заставе, границе?

Начало было, откровенно говоря, не блестящим. Для такого дела оказалась слишком жидковата его мускулатура. Его физические возможности не соответствовали высоким служебным нагрузкам. Бывало, терялся, но второгодки утешали: ничего, мол, втянешься. Побольше бегай, почаще подтягивайся на перекладине, прыгай через «коня», уплетай за обе щеки гречневую кашу. И действительно, сил и ловкости стало не меньше, чем у других. Спортом Сергей увлекся так, что не пропускал ни одних соревнований. Сперва у себя на заставе, затем — в отряде. Очень полюбилось ему военное троеборье. До первого места, правда, не дотянул, а вот третье занимал, и не однажды.

Служба тоже нормально пошла. Развозил по участку пограннаряды, срочно выбрасывал то на фланги, то в тыл тревожные и поисковые группы, принимал личное участие в преследовании нарушителей. Доводилось и задерживать — правда, не настоящих, а учебных. Тревоги бывали частенько. Со временем стал ходить на границу старшим наряда. На втором году службы грудь украсили знаки солдатской доблести: «Отличник погранвойск», «Отличник Советской Армии».

На именной заставе иначе служить и нельзя.

Солонкин, если и он сейчас об этом же думает, имеет еще больше оснований быть довольным своими результатами. За два года стал старшим сержантом. На срочной далеко не все дослуживаются до такого звания. Да и разных знаков у него на груди целая коллекция. Когда «уазик» на ухабах подпрыгивает, они вон как вызванивают.

И Смирнов улыбается — есть, мол, чем перед Любовью Ильиничной отчитаться. Следовательно, жать можно на все педали. Из низинки уже выбрались, места пошли посуше и поровнее, а там и до станции недалеко…

ВОЛНЫ ГАСНУТ У БЕРЕГА

До берега оставалось двенадцать миль. Ровно двенадцать. Капитан видел это по приборам, в точности которых не сомневался. Он доверял им сейчас больше, чем самому себе.

Ночь выдалась по-осеннему темной. Ни единой звездочки над головой. Ни малейшего просвета на горизонте. Лишь рядом с катером, в нескольких метрах от борта, смутно угадывались белые гребешки волн.

А ведь здесь, на Балтике, бывают и светлые, и знаменитые белые ночи… Если бы сейчас была такая ночь, он ни за какие доллары не посмел бы пересечь Балтику. Шутка ли, катер уже в советских территориальных водах. Его могут в любую минуту остановить, задержать. Окажись поблизости пограничный корабль — все пропало. Они умеют охранять свои воды. Они тоже и хитрые, и ловкие. Единственное спасение в скорости. Катер, который специально построен для подобных рейдов, очень быстроходен. В мире, пожалуй, нет ни одного судна, которое способно делать столько узлов в час.

И еще на его катере смелые и выносливые люди. Их тоже специально готовили. Месяцы упорных, каждодневных тренировок. Тех, кто не выдержал, списали. Остались лучшие из лучших. Они знают, на что идут, и не требуют гарантий. Риск есть риск.

Деловое настроение команды передается и тем четверым, ради которых предпринята вся эта затея. На катере их никто не знает. Даже сам капитан. Они плохо владеют английским языком и предпочитают отмалчиваться. «Прибалты». Так кратко, не вдаваясь в детали судеб, охарактеризовал их сам шеф. Он-то знает всю подноготную каждого, это его питомцы. И, провожая их на первое задание, он соблаговолил лично прибыть в порт.

Вероятно, ему не особенно жаль было расставаться со своими питомцами. Встречи на конспиративных квартирах и в ресторанах все равно не сближали и не роднили. Он любил чисто деловые отношения. И если много было вина и женщин — это тоже были деловые встречи. Надо же чем-то заинтересовать этих, в общем-то, еще очень молодых парней, отвлечь их от вредных раздумий. Чего доброго, стали бы доискиваться, в чем смысл жизни, зачем она дается человеку и как ее надо прожить. Вспомнили бы родные места, тяжелые для своего народа дни войны, родных и знакомых, и себя в форме карателей. Гитлеровцы спасли их, захватили при отступлении, а то бы их уже давно списали в расход.

Шеф знал об этом. Люди иной судьбы его и не интересовали. На пирсе он пожал каждому из них руку и долго еще оставался, провожая набиравший скорость катер. А они, капитан это заметил, смотрели на него доверчивыми, благодарными и немного грустными глазами.

Потом, когда катер плотно окутали сумерки и на палубе стало темным-темно, он уже не различал выражения их лиц. Занятый своим делом капитан иногда совсем забывал о пассажирах. К тому же они ничем не напоминали ему о своем присутствии. Только один из них, в кожаной куртке, видимо старший, иногда поднимался на мостик, спрашивал, в каком квадрате находится катер. Его больше всего беспокоило время. Малейшая задержка в пути ставила под угрозу операцию. Высадиться надо до наступления рассвета, когда берег не виден.

Человек в кожанке действительно был старшим группы. Звали его Лембит Устель. Накануне с ним долго беседовал шеф. Инструкции были разработаны до мельчайших подробностей, они вряд ли нуждались в особых разъяснениях, и тем не менее… Шеф хотел удостовериться, что Устелю все ясно и что он все понимает так, как следует понимать. Что делать, если часть его группы погибнет в столкновении с советскими пограничниками, которое не исключалось? Как быть, если в живых останется только он один? То, что Устель останется в живых, не вызывало сомнений ни у него самого, ни у шефа. Схема вероятного боя разработана была так, что он, Устель, подвергался наименьшей опасности. Бой будут вести те трое, а он и в крайнем случае еще Аксель Порс должны после высадки на берег немедленно уходить. В том месте, куда подойдет их надувная резиновая лодка, берег порос сосняком и изрезан оврагами, частые холмики наметенного песка будут служить надежным укрытием.

Коротая время на палубе, Устель пытался представить себе, как все это произойдет. В море их; конечно же, не заметят: такая ночь! А на берегу… Там не исключено. Следы на мокром песке полосы прибоя сохранятся, и едва забрезжит рассвет, пограничники обнаружат их и пустят по нему собаку. Его группе надо будет идти как можно быстрее. На шоссе он перехватит машину. Если проехать хотя бы с десяток километров и потом сойти, никакая ищейка уже не опасна… Вариант этот — самый подходящий. Пробравшись глубоко в тыл, переждет, пока пограничники будут вести безуспешные поиски, и со спокойной душой приступит к делу. Подберет надежных людей, создаст на побережье свои опорные пункты, организует широкий сбор сведений, интересующих его шефа.

Ну, а если пограничники заметят их в момент высадки? Тогда придется пустить в ход оружие. Огонь будет мощный: у каждого по автомату и два пистолета. На случай рукопашной — по два ножа. И для самого крайнего случая — ампулы с ядом. Они зашиты в кончики воротников рубах.

Устель вспомнил об ампулах, и впервые за весь путь через Балтику по его спине поползли мурашки. Он инстинктивно передернул плечами и посмотрел на своих путников.

— Лембит, — поймав его взгляд, проговорил Порс, — не пора ли нам собираться? Скоро начнет светать. Справился бы у капитана…

— Хорошо.

Устель резко повернулся, перешагнул через рюкзак с походной рацией и, привычно ступая в темноте по чуть качающейся палубе, направился к мостику.

— Скоро ли берег, господин капитан? — Лембит произнес это так, словно находился на пассажирском судне.

Капитан медленно отложил карту, которую только что внимательно рассматривал, перекатил языком из одного угла рта в другой толстую сигару и ответил вопросом:

— Не кажется ли вам, что вы уже порядком мне надоели? Еще несколько миль, и я избавлюсь от подобных вопросов.

Морской волк был не в духе. Он сам уже начинал нервничать, ибо чувствовал, как с приближением к берегу увеличивается опасность. Темная ночь и высокая скорость катера еще полностью не гарантировали от неожиданной и неприятной встречи в чужих водах. Зачем, собственно, нужно было забираться так далеко? Пусть бы прошли эти двенадцать миль на своей лодке. Глупый, ненужный риск. Все может кончиться крупнейшим скандалом, и катер, которым так гордится шеф, окажется в руках русских. Черт с ней, с командой, таких балбесов найти легко, только свистни. Но катер? Секретная аппаратура? И, наконец, он сам, капитан?..

Он смотрел то на Устеля, то на карту, а в голове билась мысль, которой он не мог ни с кем поделиться. А что, если он повернет назад хотя бы на три-четыре мили раньше? В открытом море это сущий пустяк, но здесь они могут решить все. Разумно ли лезть в пасть, которая вот-вот захлопнется?

Густые кустистые брови капитана поползли вверх, на широкий крепкий лоб. Тайно родившаяся мысль овладела им окончательно.

— Ровно через пять минут катер застопорит ход, — сказал он, тяжело взглянув на Устеля. — Готовьтесь!

— Как далеко берег, господин капитан? — Устель хотел удостовериться, что высадка произойдет точно в намеченном квадрате. Он ждал ответа.

— Вы трус! — почти выкрикнул капитан и взглянул на часы. — Осталось на минуту меньше.

Пока Устель ходил на мостик, его спутники успели пропустить для храбрости по полстакана виски и закусить приготовленными еще на берегу бутербродами с голландским сыром. Они налили и ему, как только услышали быстрые шаги по палубе. Устель, взвинченный столь нелюбезным приемом на мостике, залпом осушил стакан и зло швырнул бутерброд за борт.

— Три минуты на сборы! — заявил он.

С правого борта спустили лодку. На волне, плескавшейся у катера, она раскачивалась словно игрушечная. Перебирались осторожно — чего доброго, еще опрокинется! Капитан сошел с мостика и поторапливал. Дело свое он сделал. И главная забота его сейчас была лишь о том, чтобы как можно скорее уйти из двенадцатимильной зоны. Счет времени капитан вел на секунды. Из них складывались не столько минуты и часы, сколько морские мили.

Ему казалось, что на лодке слишком долго усаживаются, долго прилаживают весла. Чему их только учили! Если они с такой же медлительностью будут высаживаться на берегу, их перебьют, как куропаток. Впрочем, все это его уже не волнует. Пусть только поскорее отчаливают.

Наконец Устель сильно и резко оттолкнулся от борта, и лодка, подхваченная волной, скрылась в ночи. Взревели моторы катера. Их звук, первое время почти оглушавший, стал быстро удаляться на запад.

Грести было легко — помогали волны. Они шли в том же направлении, к берегу. Лодку то приподнимало на гребень, мощный, упругий, но без особой крутизны, то плавно опускало. При каждом нерасчетливом взмахе весла в лодку сыпались холодные, как капли осеннего дождя, брызги. А вокруг все та же чернильно густая темень и тишина, прочно устоявшаяся после того, как ушел катер.

В дежурной комнате пограничной заставы зазвонил телефон. Трубку снял майор Лактюшин. Он ждал этого звонка еще с вечера. Пограничникам уже было известно, что именно в эту ночь надо встречать гостей. Потому-то майор и приехал на заставу. Вместе с ее начальником, старшим лейтенантом Козловым, он расставил на ночь людей, надежно прикрыв наиболее вероятные направления. Тревожную группу составили из самых опытных солдат. Козлов вызвался возглавить эту группу, и майор не стал возражать. Все же после того, как люди ушли на отдых, сказал:

— Об одном прошу тебя, Михаил Матвеевич, будь осторожен.

— А зачем меня об этом просить? — Козлов даже обиделся. — Маленький я, что ли?

— Больно ты горяч.

Козлов рассмеялся:

— Так это же хорошо, товарищ майор. Граница, насколько успел я заметить, любит горячих.

— Все-таки успел?

Майор знал, что пограничником Козлов стал совсем недавно.

Так случилось, что, прослужив несколько лет в рядах Советской Армии, повоевав, окончив общевойсковое училище, Михаил Матвеевич согласился переквалифицироваться. Границе нужны были офицеры, и он пошел в погранвойска. Заставу на первых порах ему не дали, да он и не настаивал. Нужно было изучить новое дело. Командовал учебным взводом и одновременно знакомился с документами, определяющими порядок охраны границы, которые пограничник, тем более офицер, обязан знать назубок.

Учение продолжалось и тогда, когда он получил первую должность на заставе — заместителя начальника. Ему помогали, к нему присматривались, отмечали первые успехи. И года не прошло, как написали досрочную аттестацию: занимаемой должности соответствует, достоин выдвижения.

Он служил на острове, перевели на берег. Новая застава, теперь уже его застава, приютилась у самого мыса. Место даже красивое: мыс, шагнувший далеко в море, вогнутый подковой берег, осока у самой воды, а дальше, за песчаной полоской, — ель и знаменитые балтийские сосны с высокими, стройными, янтарного цвета стволами. Еще дальше, уже в тылу, лес. Приехали бы сюда медики — облюбовали бы это место для санатория.

Но Козлов смотрел на побережье глазами пограничника и потому не всем восхищался: не нравились ему овражки, в которых легко укрыться нарушителю; не нравился густой ельник, по ночам казавшийся подозрительно таинственным. Да и лес тут совсем некстати.

Козлов иной раз посматривал на берег и глазами нарушителя — то пробирающегося по этим зарослям и перелескам из тыла, то подплывающего на весельной лодке бесшумно и незримо, непременно в самую темную ночь. В каком месте причалит? Как схватить его?

Вот и сейчас он думал об этом. Хотя нарушителей ожидали и на соседних заставах, Козлов почему-то был убежден, что прорваться они попытаются именно на его участке. Он так и сказал майору Лактюшину:

— Они пойдут сюда.

— Вы так считаете? Уж не сообщили ли они вам по радио? — майор смотрел на него улыбающимися глазами.

— Встретим как положено. Честное слово. У меня такие ребята!

То, что у него были замечательные солдаты, майор знал. Не очень давно заставу проверяли по огневой подготовке. Если бы нарушители видели мишени после стрельбы, они ни за что не посмели бы соваться сюда. Как стрелял из автомата ефрейтор Волков! Прострочил мишень словно на швейной машине. А рядовой Виктор Барданов? С виду неказист, щупленький, невысокий, зато юркий, быстрый и глаз у него охотничий — только на белку ходить.

Майор еще не успел поднести к уху трубку, как офицер, звонивший с соседней заставы, начал докладывать:

— Принято сообщение с корабля… Радиолокатор засек в нескольких милях от берега иностранный катер… На воду спущена лодка…

Лактюшин слушал молча. Козлов стоял рядом и по выражению глаз майора, сделавшихся вдруг озабоченно серьезными, догадался, о чем идет речь.

— Поднимите заставу в ружье, — сказал майор, продолжая держать в руках трубку.

Дежурный выскочил из комнаты.

— Пусть уточнят, куда направляется лодка, — сказал майор в трубку, — и доложите. Да побыстрее!

— Разрешите проверить готовность тревожной группы? — спросил Козлов, уловив за стеной частые торопливые шаги.

— Да-да, проверьте, — майор прикрыл ладонью трубку, ожидая новых, более точных данных с соседней заставы. — Скажите, чтобы были начеку.

Он кивнул, и Козлов поспешил в казарму.

Солдаты успели уже одеться, разобрать из пирамиды оружие и сейчас получали у старшины патроны. Переговаривались шепотом — то ли боялись помешать старшине, то ли сказывалась пограничная привычка. Увидев старшего лейтенанта, они вообще замолкли. В казарме слышался только металлический шелест вкладываемых в магазины патронов.

— Ефрейтор Волков! — позвал Козлов. — Ко мне!

— Есть, товарищ старший лейтенант! — И рослый солдат шагнул вперед.

— Постройте тревожную группу во дворе.

На улице еще было темно, но это была та темень, из которой уже проступали первые признаки близкого рассвета. Он разбавлял отступавшую ночь мельчайшими брызгами, их трудно было уловить глазом, но ощутить, почувствовать как-то уже можно было. Ленивое, медленное движение воздуха приносило с материка усиленные ночной свежестью запахи сосны и ели вперемешку с запахами гари: третьего дня кто-то поджег лес. Заставе пришлось часть сил бросить на пожар, распространившийся неширокой полосой вдоль берега. Огонь укротили, но причину поджога так и не выяснили: кто, с какой целью? Не для того ли, чтобы отвлечь внимание от границы? Во всяком случае пограничники не настолько наивны. Козлов и в эти дни высылал столько нарядов, сколько считал нужным. Дым, стлавшийся низко над берегом, слепил глаза, противно щекотал в носу, до удушья сжимал горло, но люди не оставляли дозорных троп и наблюдательных вышек.

Построив солдат, ефрейтор Волков встал на правом фланге. Старший лейтенант подошел к нему первому, спросил, как обычно, здоров ли, все ли захватил — от патронов до индивидуального пакета, — затем перешел к следующему. Так он проверил каждого.

— Повоюем, товарищ старший лейтенант? — спросил Волков.

— Может, и повоюем, — в тон ему ответил Козлов. — Готовы?

— Так точно! — Волков всегда отвечал командиру с молодцеватостью и даже лихостью.

Приободрились, подтянулись, заулыбались в строю.

— Все готовы? — спросил начальник заставы.

Ответили дружно, в один голос:

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Вот и хорошо! — Козлов еще раз прошел вдоль строя и, приказав ждать его, направился в дежурную комнату.

Майор все еще разговаривал по телефону. Он глазами предложил начальнику заставы подождать — обстановка, видимо, прояснялась. Козлов встал у стола и, пока майор занимался своим делом, мысленно прикидывал, где должны находиться сейчас высланные на ночь дозоры, какой участок прикрыт менее надежно, к какому месту на побережье может подойти лодка с нарушителями. В районе мыса? Вряд ли, слишком заметен. У причала? Тоже исключено, причал охраняется. Тогда, возможно, левее, там, где много осоки и кустарников? Пожалуй, там, именно там. Но как далеко это от здания заставы? Сколько времени понадобится тревожной группе? И он стал в уме высчитывать расстояние и определять время.

Становилось совершенно ясно, что перехватить нарушителей он успеет при любых обстоятельствах. Это успокоило старшего лейтенанта, и он, сняв фуражку, присел на табурет. Почему-то вдруг захотелось хотя бы на секунду заскочить домой. С вечера он не собирался заходить, жене не обещал, да она и не надеется, сама хорошо знает, как он сейчас занят. А вот, поди ж ты, ни с того ни с сего потянуло… Впрочем, последнее время такое случалось частенько. Причиной всему Юрка. Что же, что ему только четвертый месяц. Сын! Растет сын! Смотрит на тебя твоими же глазенками, агукает, точно разговаривает с тобой, тянется к тебе ручонками…

— Михаил Матвеевич, — майор положил наконец трубку, — ты не ошибся. По всем данным, идут к тебе.

— Расстояние? — быстро опомнясь от раздумья, спросил Козлов.

— Около двух миль.

Козлов потянулся к телефону.