Порог дома твоего

…Морозная январская ночь. Заснеженные берега пограничной реки. Над ними в белом пушистом одеянии — скованные стужей деревья. На пространстве между рекой и заставой плоскими кругами застыли крошечные озерца. То тут, то там горбатятся высокими сугробами копны прошлогоднего сена. Размеренно-однообразно, даже как-то успокоенно поскрипывают на морозе шаги часового, расхаживающего вблизи казармы.

«Да, да, — припоминает слышанное не однажды на заставе Любовь Ильинична, — в ту ночь часовым стоял рядовой Дворников… Василий… Это он вышагивал взад-вперед, чутко вслушиваясь в напряженную, обманчивую тишину. Василий Федорович сам рассказывал об этом. Живет он сейчас неподалеку от заставы, часто навещает завидовцев…»

Обстановка на границе тогда была постоянно тревожной. Никто не взялся бы заранее предсказать, что уготовит очередная ночь — на 23 января 1945 года.

Вечером на дозорные тропы ушли усиленные наряды, в казарме остались лишь солдаты тревожной группы. Остался и ефрейтор Завидов — ему нездоровилось. Сам-то он и виду не подавал, что болен, однако фельдшер, побывавший на заставе днем, сразу же обратил на него внимание, заставил измерить температуру. Ртутный столбик предательски подскочил.

— Вот как! — Фельдшер повертел в руках градусник. — Ничего себе, температура! Да оно и по глазам видно. — Приставил к груди Завидова стетоскоп, начал озабоченно выслушивать, потом решительно сказал: — Необходимо дня два-три полежать. Оставлю вам порошки и микстуру, принимайте регулярно! От занятий и службы освобождаю.

«Два дня ничего не делать? — с огорчением подумал Завидов. — Да еще в такое время! А кто же вместо меня будет в дозоры ходить?»

Лишних людей на заставе действительно не имелось. Время-то было военное. У каждого двойная, а то и тройная нагрузка. Недобитые гитлеровцы и их приспешники группами пробирались по окрестным лесам к границе, пытались прорваться на запад, чтобы уйти от справедливости возмездия.

Едва фельдшер уехал, Завидов попросил командира отделения отправить его в дозор. Тот развел руками: не имею права. Но разрешил обратиться к начальнику заставы.

К старшему лейтенанту Алешину Завидов вошел четким шагом, встал перед ним навытяжку, даже каблуками прищелкнул. Начальник заставы от фельдшера знал о болезни Завидова, да и сам видел, что щеки ефрейтора покрывал нездоровый румянец, глаза лихорадочно блестели, поэтому, заметив, как тот храбрится, невольно слегка улыбнулся. Потом поднялся из-за письменного стола, предложил присесть.

Алешин и Завидов познакомились под Смоленском. Именно там старший лейтенант принял людей, которых предстояло обучить пограничной службе. Солдаты ему достались бывалые, с фронтовой закалкой. Но из них раньше никто не служил на границе, а поскольку времени на обучение имелось не так уж много, то занятия проводились почти круглые сутки. По ночам частенько объявлялись тревоги, велся поиск «нарушителей». Уже в те дни Алешин заприметил старательного и смекалистого солдата, который всякий раз действовал так, будто и впрямь охраняет государственную границу. Этим солдатом был Александр Завидов. В дальнейшем, с прибытием на границу, молодой солдат стал проявлять еще больше усердия. Своему характеру он не изменил и в этот раз.

— Значит, остаться в строю хотите? — начальник заставы подсел к Завидову.

— Так точно. Я же солдат.

Завидов даже привстал, ибо намерения его были действительно серьезны.

— А как же быть с заключением фельдшера?

— Но я уже… — начал было Завидов, однако начальник заставы прервал его:

— Никаких уже. Фельдшер, наверное, еще и до комендатуры не доехал, а вы «уже»… Лекарство приняли? Ну вот, а хотели сказать — поправляюсь… Вам прописан постельный режим…

— Да у меня и так пройдет, без всякого режима. Я же нужен там, на границе.

— Граница вас подождет.

— Подождет? В такое время?

— Даже в такое время, — твердо проговорил старший лейтенант и встал.

Последние слова могли означать лишь одно — окончательный отказ. Завидов тоже поднялся, но все-таки медлил с уходом.

«Конечно, сейчас каждый боец на счету, — подумал Алешин. — Застава выдерживает нечеловеческое напряжение. Возвращается солдат из дозора и вскоре — опять туда же. Не успевает даже как следует отогреться. Разве тут улежишь в постели? Особенно с таким, как у Завидова, характером. Чувство долга обострено у него до предела».

— Идите и лечитесь, — уже мягче сказал старший лейтенант. — Посылать вас, больного, на службу крайней необходимости нет.

— Понимаю…

— Ну вот и хорошо.

Завидов медленно вышел, тихо прикрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Из-за окна, густо разрисованного крепчавшим к ночи морозом, донеслись размеренные, поскрипывающие шаги: возвращался сменившийся дозор. Припав к окну, ефрейтор подышал на стекло, вгляделся сквозь оплавившийся кружочек: пришли Иванов и Павлов.

Распахнулась входная дверь, обдав морозным воздухом. Иванов прямо с порога спросил:

— Саша, ты что, уже выздоровел?

Завидов лишь махнул рукой.

— А почему расхаживаешь?

— К старшему лейтенанту ходил.

— Небось, на службу просился?

— Угадал.

— Как же, знаю твой характер… Ну и что старший лейтенант?

— Приказал занять горизонтальное положение…

— Вот видишь… На месте начальника заставы я приказал бы тебе то же самое, — авторитетно заключил Иванов… У тебя ж температура, сразу видно. Так что выполняй приказ…

…Завидов прошел в спальную комнату, неохотно разобрал постель, лег. Помещение наполняли тишина, темень и струившееся от печки тепло. Спать не хотелось. Как всегда в таких случаях, длинной чередой пошли воспоминания. Перед мысленным взором, будто наяву, предстала захолустная деревушка с не очень веселым названием — Заболотье. Там, на ее узкой и кривой улочке, были сделаны самые первые шаги по земле. И первые в жизни слова были выговорены там же… В селе по соседству, в Кожевниках, — его начальная школа. В селе Высокое — средняя. Мир постепенно распахивал все новые и новые горизонты. Вспомнил, как впервые оказался в городе — в знаменитом Торжке. Приехал туда на крестьянской телеге вместе с отцом, Абрамом Матвеевичем. Подрос — подался почти за тридевять земель — на север, в Карелию. Позвали его туда старшие братья. В Петрозаводске, на заводе «Северная точка» работали каменщиками трое Завидовых. Там же стал трудиться и он — подмастерьем у своих братьев. Правда, работать долго ему не пришлось — вскоре вспыхнула война. Сразу же, в конце июня, Саша запросился на фронт. Взяли его неохотно, слишком был молод. Но он не подвел. Воевал с первых дней наравне со взрослыми. До самой границы фронтовыми дорогами дошел…

Попутешествовав в прошлом, он заглянул в будущее — опять вернулся в родной Торжок. Бродил по знакомым улицам, навстречу ему непрерывно шли люди, и многих он узнавал. Да и его здесь узнавали. Она тоже узнала, еще издали, бросилась к нему, поцеловала, не стесняясь прохожих. Она — его единственная, любимая. И тут же он, словно очнувшись, вспомнил о ее письме, хранившемся под подушкой. Стараясь не шуметь, осторожно приподнялся — пружинная сетка все-таки предательски скрипнула, — пошарил в изголовье. И очень пожалел, что перечитать письмо — уже в который раз! — сейчас невозможно. Надо дожидаться рассвета.

Письмо получил вчера. Нетерпеливо, все больше волнуясь, пробегал глазами неровные, тесно жмущиеся друг к другу строки. Через какие-то мгновения стало казаться, словно она сидит рядом, как всегда веселая и озорная, что он не письмо читает, а беседует с ней, и не бесстрастной бумаге, а ему лично поверяет она свои сокровенные думы. Конечно же, она догадывалась, как опасно там, где служит ее любимый, и именно поэтому не удержалась, чтобы не приписать в самом конце письма: «Если ты, Саша, в бой пойдешь, если тебя ранят, то знай, что твой искренний, неизменный друг всегда с тобой».

Он наизусть запомнил эту приписку, каждое слово…

Сон одолел Завидова только после полуночи. Однако был он кратковременным. В комнату ворвался раскатистый голос дежурного: «Застава, в ружье!» Ефрейтор приподнял голову, стал прислушиваться, хотя эта команда и не имела к нему отношения. Освобожден… Солдаты из состава тревожной группы вскакивали с коек, мгновенно одевались и, на ходу выхватывая из пирамиды свое оружие, устремлялись к выходу. Дверь хлопала непрерывно.

Какое-то время Завидов, лежа в постели, прислушивался к происходящему. Но его сознание все больше охватывала тревога. Словно кто-то стоял рядом и стыдил: «А что же ты не с ними? Полеживаешь, а им, быть может, придется в бой вступить. Численный перевес ведь, наверняка, будет на стороне этих бандитов — двойной, тройной… Знаешь ведь, как бывало в последнее время. Будет трудно товарищам, погибнет кто-то из них — оправдаешься ли тогда перед собой своей болезнью?»

Он сбросил с себя одеяло, решительно встал. И как раз в это время услышал, как дежурный спросил у старшего лейтенанта, будить ли Завидова. Ответ был категоричным и кратким: «Не беспокоить!»

«А почему, собственно, не беспокоить? — подумал Завидов. — Тревога же на границе. Тревога! Это же и есть крайняя необходимость».

Ему сразу стало легче, показалось даже, что совсем выздоровел — и озноб прекратился, и голова не раскалывается, как прежде. Стало быть, и температуры уже нет.

Окончательно приняв решение, Завидов с выработавшейся за годы службы сноровкой быстро оделся. Но когда выскочил во двор, тревожной группы и след простыл. Что ж — догонит. Но сначала — в питомник, за розыскной собакой. Правда, над его помощницей солдаты часто подшучивали — была она обыкновеннейшая дворняжка! Но где сейчас возьмешь овчарку?! Ничего, поднатаскал и эту — идет по следу не хуже породистой.

Тревожную группу Завидов настиг примерно в километре от заставы, на просторной заснеженной поляне. Старший лейтенант Алешин оторопел от удивления.

— Ефрейтор Завидов? Вы почему здесь? — И шумно перевел дыхание, соображая, как поступить. — Я же вам ясно сказал… — продолжил он было, но почувствовав свои упреки неуместными, оборвал фразу и после небольшой паузы участливо спросил: — Как себя чувствуете?

— Гораздо лучше… Нормально, товарищ старший лейтенант.

— Нормально? — усомнился Алешин. — Ну, смотрите.

— Разрешите пойти вперед, — спросил Завидов и кивнул на поводок, струной натянутый собакой.

— Разрешаю.

Дозор, повстречавшийся с Завидовым на пересечении троп, объяснил обстановку. Судя по замеченным близ линии границы следам — лазутчики пришли из-за Буга, их десятка полтора, если не более. Вооружены.

— Какой давности следы?

— Около полутора часов.

— Сейчас пять. Теперь они уже далеко.

Нельзя было терять ни минуты. Поэтому Завидов не стал дожидаться, когда подойдет тревожная группа, и пошел со скоростью, на которую у него только хватало сил. Нездоровье все же чувствовалось: не было прежней легкости в движениях, часто сбивалось с обычного ритма дыхание, из-под ушанки на лицо и шею струился пот. Замедляя временами бег, он жадно ловил морозный воздух.

Чем дальше уходили следы от границы, тем больше требовалось напряжения и внимания, чтобы разгадывать все уловки лазутчиков. Они часто и резко меняли направление своего движения, петляли между деревьями и кустами, шли не цепочкой, след в след, как было у линии границы, а врассыпную. Но и рассредоточась, действуя на широкой полосе, они не теряли связи между собой.

Наконец-то после нелегкой погони Завидов заметил мужчину. Он, видимо, шел последним, поглядывая, не появятся ли за спиной пограничники. Какое-то время Завидов следовал за ним скрытно, ждал удобного случая. И только когда его высокая, нескладная фигура мелькнула перед копной, скомандовал:

— Стой! Стой, стрелять буду!

Не остановившись, лазутчик побежал еще быстрее. Глубокий снег словно был ему нипочем. Вобрав голову в плечи, он оглядывал местность, очевидно высматривая для себя надежное укрытие.

— Стой, стрелять буду! — еще раз бросил ему вдогонку пограничник, вскидывая автомат.

Подбежав к копне, которую только что миновал бандит, Завидов припал на колено и, прислонясь щекой к холодному, заиндевевшему прикладу, нажал на спуск. Хлестнула резкая, короткая очередь, фигура, только что мелькавшая перед мушкой, словно оцепенела, потом вдруг выпрямилась, качнулась из стороны в сторону и начала оседать.

Бандиты услышали выстрелы, бросились было на выручку, но сделали лишь несколько шагов. Страх за собственную шкуру взял верх, и они повернули обратно, снова скрылись из глаз. Кусты опять закачались и затрещали, мучнистой белой пылью заклубился сбиваемый с веток снег. Хруст твердого, глубоко промерзшего снега перемещался на восток, то есть в наш тыл. Доносились обрывки каких-то фраз, полных лютой злобы.

Завидов еще поднажал, и тогда голоса стали ближе, слышнее. Что же, это уже хорошо, дистанция сокращается. Еще немного усилий, и у него появится возможность вести прицельный огонь. А пока он нет-нет да и строчил по разбросанным впереди кустам, вынуждая нарушителей все чаще залегать в снегу и терять темп.

То там, то тут сверкали вспышки ответных выстрелов, по сторонам и над головой в опасном соседстве взвизгивали пули. Лазутчикам хотелось как можно скорее избавиться от своего настойчивого преследователя. Ведь скрыться в тылу не удастся, если хоть один солдат будет идти по пятам.

Рассвело, уже скоро взойдет и солнце — полоска неба над горизонтом заметно посветлела. Сколько же он пробежал километров? В каком направлении действует сейчас поисковая группа? Товарищи должны находиться где-то совсем рядом. Не позади, нет, в таком случае они бы уже подоспели. Скорее всего, пошли наперехват, старший лейтенант применять этот маневр любит и умеет. А без хитрости с таким количеством нарушителей не справишься. Как хорошо получилось бы, если бы именно сейчас он подоспел со своей группой. Все, что было в силах Завидова, он сделал: придержал лазутчиков, выиграл время.

Пробравшись сквозь густой, заснеженный кустарник, осыпавший его колючей пылью, Завидов перебежал к старому, одиноко растущему дубу. Укрылся за его толстенным стволом, и тут же грохнул выстрел. Большой кусок коры, отсеченный пулей, шмякнулся у самых ног.

Выстрелив, лазутчик высунул голову из куста, проверяя, что с пограничником. Этого мгновения Завидову было достаточно, чтобы успеть хорошо прицелиться и не промахнуться.

Что же требовалось от него теперь? Пожалуй, только одно: метким огнем все время прижимать лазутчиков к земле, срывать их перебежки, не давать им оторваться и уйти в тыл. Силы для этого у него еще есть. Часа четыре длится уже погоня, а он не только догнал, но и подобрался так близко, что может вести прицельный огонь.

Лазутчики от сознания своей неудачи зверели все больше. Не появись этот преследователь, они были бы уже далеко от границы. Осечка только из-за него вышла. Мстительная злоба все нарастала. Потеряв надежду оторваться от пограничника, они начали охоту за ним, затаиваясь то в кустах, то в копнах заготовленного впрок сена, то за стволами кряжистых дубов. Ефрейтор мог теперь делать лишь самые короткие и быстрые перебежки. Упав в снег, он мгновенно откатывался в сторону и снова целился и стрелял. Но задерживаться на одном месте долго было нельзя — могли окружить. Еще один рывок, еще одна перебежка. И тут ствол карабина, уставившийся в него из-за дерева, слегка вздрогнул…

Ослепляюще ярко сверкнуло пламя, и Завидову показалось, что именно оно обожгло грудь…

Алешин с солдатами действительно обошел банду с тыла и флангов и прочно замкнул вокруг нее кольцо. Дружно и дробно застучали пограничные автоматы. Они строчили неистово, буквально захлебываясь свинцом, будто знали, кому и за кого мстят.

3

В то январское утро Завидов не вернулся на заставу, чтобы доложить о своем поединке с вражескими лазутчиками, а затем почистить и поставить в пирамиду автомат, заправить койку, смерить и записать температуру — фельдшер распорядился делать это регулярно — и, быть может, в который раз перечитать хранившееся под подушкой письмо.

Да, он не вернулся. Но с того далекого теперь утра все время так и кажется, будто ефрейтор Александр Завидов продолжает служить на заставе. Здесь можно увидеть и его койку, идеально заправленную, как это всегда делал хозяин, и автомат, тщательно почищенный и смазанный. Каждые сутки на боевом расчете звучит его имя, будто в строю вместе со своими боевыми товарищами стоит и Завидов.

У героя жизнь продолжается и после его подвига. Герой жив в благодарной памяти тех, кто приходит ему на смену, незримо ходит с ними в дозоры, поднимается среди ночи по тревоге, преследует лазутчиков… Год сменяется годом, десятилетие — десятилетием, но герой ни на один час не покидает своего поста. Он — вечный часовой.

В марте 1945 года, всего лишь по прошествии двух месяцев, застава вступила в бой с довольно крупной бандой. В этот раз через границу переправились две с половиною сотни головорезов. Вооружены они были что называется до зубов: 133 карабина, 26 автоматов, два ручных пулемета, пистолеты. Обнаружили их в 23.00, открыли огонь. Видя, что через пограничные заслоны скопом не прорваться, бандиты рассредоточились. Они атаковали пограничников группами по 20–25 человек. Бой продолжался всю ночь и весь следующий день. К вечеру на заставу прибыло подкрепление, однако и теперь численное превосходство оставалось все же на стороне противника.

В районе одного из озер сержант Грищенко со своим нарядом — всего трое солдат — настиг с полсотни лазутчиков. Грищенко приказал открыть огонь. Первыми же очередями удалось скосить нескольких. Однако силы по-прежнему оставались неравными, к тому же у пограничников были на исходе патроны.

— Окружай их! — скомандовал главарь банды. — Бери в клещи!

Грищенко прекратил стрельбу. Он видел, как по сторонам — справа и слева — замаячили спины ползущих. Надо было что-то придумать. Маловато силенок — бери врага хитростью! Как случалось на фронте? Покомандуй, сержант, не своим малочисленным нарядом, а взводом, а еще лучше — целой ротой, хоть несколько секунд покомандуй! Глядишь, и поверят тебе, примут, что называется, за чистую монету.

И Грищенко, до предела напрягая голосовые связки, стал подавать команды, требовать, чтобы его рота в свою очередь начала окружать бандитов. Там все слышали. Движение в кустах на какое-то время приостановилось. Этим и воспользовался сержант. Пока лазутчики соображали, что же, собственно, происходит, он вывел свой наряд из кольца…

Когда набили патронами опустевшие магазины, прихватили еще и россыпью, про запас, надо было опять разыскивать недобитых лазутчиков. Грищенко разыскал. И опять без всяких колебаний атаковал их и разгромил.

Заставская летопись рассказывает и о том, как отличился наряд ефрейтора Фомина и рядового Малькова, других пограничников. Тут не было, как в прежнем случае, массового прорыва через границу. Реку переплыл и, стараясь оставаться незамеченным, выбрался на наш берег всего лишь один человек. Но контрольная полоса сохранила для пограничников его следы. Сработал и специальный сигнальный прибор.

Фомин позвонил на заставу. Время было дорого, и он не мешкая пошел по следу. Пошел уверенно. След был еще свежий, просматривался хорошо, чего же тут медлить.

Трое суток спустя, когда наконец-то завершилась пограничная операция, оказавшаяся труднейшей, стала известна личность нарушителя. Матерый, прекрасно обученный, одним словом — профессиональный шпион. В путь отправился не вслепую. Заранее по крупномасштабной карте изучил местность. Все дороги, тропы, станции в полустанки в пограничной зоне знал не хуже местного жителя. При обыске нашли у него и пистолет системы «вальтер», а в заплечном мешке — даже взрывчатку.

О тревоге на границе были немедленно оповещены не только соседние заставы, но и добровольные народные дружины. Колхозник Горун, бросив работу, снял со стены свою двустволку, зарядил ее патронами с картечью и отправился на опушку ближнего леса. Какое-то время спустя он услышал в кустах подозрительные шорохи. Окликнул. Мгновение затишья, и опять те же шорохи, только уже не столь осторожные и удаляющиеся. Горун сразу же подумал: нарушитель! Он приложился к ружью и, прицелившись в сторону все еще доносившихся до него звуков, ударил из правого, а затем и из левого ствола. Шорохи постепенно затихли. И именно потому, что они затихли постепенно, не сразу, он понял: ушел.

— Вот беда! — сокрушался Горун, докладывая о случившемся начальнику заставы. — Зверя бы наверняка ухлопал, а этого — упустил.

— Так этот же похуже зверя, — успокоил его пограничник. — А палили вы из ружья совсем не напрасно. Теперь мы точно знаем, где он прячется.

Переброшенная в этот лес поисковая группа младшего сержанта Ужова вскоре отыскала след. И не пошла по нему, а прямо-таки понеслась. Изо всех сил. Километр. Второй. Третий. Когда наконец сквозь густые сплетения веток пограничники заметили на мгновение мелькнувшую спину, придавленную громоздким рюкзаком, рядовой Милиженко окликнул: «Стой, руки вверх!» Нарушитель — ноль внимания. Не остановился он и после предупредительного выстрела. Тогда Милиженко, припав на колено, старательно прицелился. Он видел, как нарушитель чуточку присел и, резко обернувшись, выстрелил из пистолета. Потом опять побежал. Прежней прыти, однако, не было. Дистанция между ним и поисковой группой стала быстро сокращаться.

Его взяли живым, хотя отстреливался он до последней минуты. Горун и Милиженко, действовавшие умело и решительно, были награждены медалью «За отличие в охране Государственной границы СССР».

— Когда мы приближались к шпиону, а тот все стрелял, целясь в нас, — рассказывал потом солдатам рядовой Милиженко, — я почему-то вспоминал Сашу Завидова. А вообще-то все время службы он не выходит из моей головы.

4

— Старший сержант Солонкин! — крикнул дежурный. — Рядовой Смирнов! К начальнику заставы, быстро!

День был обычный, будничный, никаких особых, так сказать неурочных работ вроде бы не предвиделось, да и с границы ничего настораживающего наряды не сообщали. И вдруг — срочно. Старший сержант и солдат переглянулись и, недоумевая, заспешили в канцелярию.

— А, калининцы… Ну, входите, входите… — Старший лейтенант Павлов таинственно и пристально посмотрел на обоих. — Догадываетесь, зачем вызвал?

— Никак нет, — ответил Солонкин.

— Значит, солдатский телеграф еще не сработал. — Старший лейтенант, улыбнувшись, переглянулся со своим замполитом и старшиной, сидевшими у приставного столика. — А я-то думал, сработал. — Старший лейтенант сделал многозначительную паузу и сказал: — Дело в том, что к нам на заставу приезжает гостья.

— Мама заставы! — невольно сорвалось с губ рядового Смирнова.

— Да, Любовь Ильинична Раевская… — сказал старший лейтенант и спросил: — Теперь вам ясно, зачем позвал и какое дело вам предстоит?