Порог дома твоего

— Кто вы? — спросил унтер-офицер. — Прежде чем представить вас гауптману, нам надо ближе познакомиться. Прошу назвать свои имена, воинские звания.

Первым представился радист.

— Ганс Деффер… Ефрейтор…

— А вы?

— Царьков!

— Стало быть, вы — русский? — унтер-офицер посмотрел на него, не проявляя особого любопытства. — Ваша роль в группе?

— Курьер.

— Какие имеете документы? Что я могу доложить господину гауптману?

— Письмо от шефа.

— Прошу, — унтер-офицер шагнул к Царькову.

— Письмо личное. Мне приказано передать из рук в руки.

— Ничего… Я поступлю точно так же.

«Ходит вокруг да около, — Царьков начинал злиться. — Впрочем, письмо я ему отдам, тут уж никуда не денешься. Ну, а свои собственные документы — удостоверение личности, командировочное предписание, денежный и вещевой аттестаты — ни за что. Эти бумажки, пожалуй, мне еще пригодятся».

Он хоть и неохотно, однако протянул унтер-офицеру конверт, украшенный сургучными печатями.

— Что у вас в чемодане? — спросил унтер-офицер радиста.

— Портативная рация… Комплект сухих батарей… А еще посылка господину гауптману. Продовольственная.

— Чемодан оставите здесь, сами пойдете со мной. Посылку можете прихватить.

— Простите, — заговорил Царьков, по-прежнему терзаемый сомнениями. — Могу ли я… имею ли право узнать, кто принял от меня письмо шефа… Поскольку оно личное… И секретное. Я обязан был в крайнем случае вручить его адъютанту.

— Я и есть адъютант гауптмана, — ответил унтер-офицер, не ожидавший такого вопроса.

Царьков живо припомнил фотографию, которую шеф показал ему на инструктаже, и тут же почувствовал, как спазм перехватил горло. Значит, и унтер-офицер подставной. Никакой он не адъютант. С тем, лицо которого запечатлела его цепкая память, ни малейшего сходства!

В палатку вошел еще один солдат, рядовой, тоже в немецкой форме. С автоматом, зажатым в руках, он встал у входа, «унтер-офицер» повел радиста к «гауптману». Царьков теперь оказался под охраной двоих. Бежать! Только бежать! Выскользнуть за эти парусиновые стеночки…

— Иван, — пристал он к своему конвоиру, — ты что же это немцам продался? Любопытно, за сколько сребреников? Шьешь ты, браток, белыми нитками. Рассчитываешь в их шкуре за натурального фрица сойти? Я ж насквозь вижу. Эх ты, оболтус! Честной жизни не захотел… Ну, ну, служи им, иуда… Угодничай, холуй несчастный!

Опара не ожидал услышать от него такие наглые, в высшей степени оскорбительные слова, хотя и понимал, что там, в лесу, выдал себя с головой. Теперь этот русский заговорил, рассчитывая получить от Опары еще одно подтверждение. Подлеца следовало бы тут же одернуть, поставить на место, однако начальник заставы ясно сказал: держать язык за зубами.

— До чего ж ты дурной, Иван, как я погляжу, — продолжал Царьков, все более наглея. — Ты напоминаешь мне ту самую птицу, что прячет под крыло свою глупую голову и думает, будто ее никто не видит. А ты свою-то башку не прячь. Господь бог крылышек тебе не дал. И немцы не дадут. На кой хрен ты им сдался! Бросят в этом же лесу, как приблудного щенка. На все твои услуги плюнут. Даже на эту, последнюю: приволок к ним в подарок советского офицера. Выслужился!

Теперь Опару так и подмывало цыкнуть на своего подопечного, слишком уж он разболтался, но приказ капитана властно удерживал. Ефрейтор только переглянулся с пограничником, пришедшим на подмогу, и вновь промолчал.

— А знаешь ли ты, дурья башка, кого стережешь? Не обозного интенданта, нет! Боевого советского офицера. Я сам сцапал этого парашютиста, сам! Он же тюха-матюха. Напарник его был попроворнее, так того пришлось отправить к праотцам. Планшетка вот на память о нем осталась, вещевой мешок и браунинг, что ты у меня взял. Эти улики я собрал, я! И второго доставил бы по назначению, если б не вы… Если б не сбили меня с толку своим «Хальт!». Да и мундирами тоже. Гляжу — немцы, ну и, понятное дело, хитрить стал. Наговорил на себя с три короба. Хочешь, могу и удостоверение свое показать. Офицерское.

Царьков извлек из нагрудного кармана книжечку в красной коленкоровой обложке, потряс ею в воздухе, но часовые не обратили на нее никакого внимания. Их глаза по-прежнему глядели на него в упор — сурово, неподкупно.

— Отпустите меня… А то, может, вместе махнем? — изменил Царьков свою тактику. Голос его теперь звучал с притворной любезностью. — Ну так как, столкуемся? Пока хватятся — далеко будем. А? Денег у меня достаточно. Ежели в пути на кого и нарвемся — откупимся. Смотрите: полный мешок. И все — наши.

Неуловимым движением он забросил руку за спину, сорвал с вещмешка завязку. Выскользнули и упали на пол несколько пачек новеньких тридцатирублевок.

— Знаете, сколько их там? Сто тысяч! Сто! И все будут ваши, все!

Он наклонялся все ниже к земле, как-то боком, сыпя содержимым своего мешка, и среди палатки росла горка денежных пачек. И тут вдруг произошло то, чего никак не ожидал видавший виды Опара: абверовский курьер в одно мгновение, подобно ящерице, юркнул под полог палатки. Его расчет был понятен: пока часовые опомнятся, — скрыться в лесу.

Добежав до орешника, он услышал за спиной частый, торопливый топот. По барабанным перепонкам трижды резануло властное, требовательное «Стой!». Подчиняться Царьков и не думал, даже когда застучал автомат. Пули шли выше, над головой.

Опаре сподручнее было бы взять его на мушку, по-снайперски, как он это делал, находясь на фронте, но тут схватка была особая и, скрепя сердце, он подчинялся требованиям начальства, строчил неприцельно, хотя и мог срезать беглеца первой же очередью.

«Они, конечно же, попытаются схватить меня, взять живым», — думал Царьков, вкладывая в свой бег все силы.

Не сбавляя скорости, с ходу вломился в низкорослый кустарник. Упругие ветки орешника больно хлестнули по щекам. С головы будто ветром сорвало пилотку. Он даже не оглянулся — все это сущие пустяки. Кустарник вскоре окончился, и, почувствовав свободу простора, он помчался еще стремительнее. Однако именно тут случилось то, чего абверовец никак не ожидал: из-за ближних деревьев в упор, точно внезапный выстрел, оглушающе громыхнуло «Стой!». Царьков вздрогнул, вгляделся и остолбенел — прямо на него двигались солдаты в зеленых фуражках, тех самых, которые, как он давно знал, носят только пограничники.

3

«Итак, первый блин комом! — распекал себя начальник заставы, направляясь к контрразведчику Хрусталеву. — И уж кто бы другой, а то — Опара! Бывалый пограничник. Лучший снайпер. На его личном счету десятки истребленных гитлеровцев. А тут сплоховал, не совладал с конспирацией. Навернулся же ему на язык этот «черт»! Вроде бы ерунда, сущий пустяк, а в итоге вон что… Побег!»

Хрусталев уже успел допросить радиста, ожидавшего встретить в палатке своего гауптмана, успел прочитать и адресованное тому письмо шефа одной из прифронтовых абверкоманд. И когда явился капитан Самородов, счел необходимым познакомить и его с этим посланием.

«Уважаемый господин гауптман! — переводил он по ходу чтения. — Прошло более трех недель, как Вы отправились в части переднего края с тем, чтобы в подходящий момент оказаться за спиной у русских. Ныне в далеком и враждебном вам тылу Вы разворачиваете действия, полные непредвиденных опасностей.

Как лицо, особо заинтересованное в успехе Вашей миссии, нахожу уместным лишний раз выразить Вам свою уверенность в том, что через все испытания Вы пронесете солдатское мужество, верность долгу и безграничную преданность нашему фюреру.

Все мы здесь ежеминутно помним о Вас и молим бога, чтобы в самое ближайшее время восстановилась так некстати прервавшаяся между нами связь. Люди, которые Вам хорошо известны, сегодня пересекут линию фронта и вместе с этим письмом доставят деньги для оплаты услуг тех агентов, которых Вам удастся завербовать из числа местных жителей. Попытайтесь создать подпольные опорные пункты и резидентуры и используйте их для сбора так необходимой нам информации о противнике.

Желаю Вам полного успеха.

Хайль Гитлер!

Искренне Ваш Профессор».

Хрусталев прочел и перевел также приписку в конце столь важного послания:

«Письмо не кодирую, так как вручаю в очень надежные руки. По прочтении сжечь».

— Ну, сжигать мы его не станем, — сказал Хрусталев, вкладывая листок обратно в конверт. — Думаю, что за непослушание Профессор нас не накажет. Но его послание нам еще пригодится. Возможно, со временем мы ознакомим с ним и самого гауптмана. Разыскать его в этих лесах будет нелегко, однако свой долг мы обязаны исполнить. Чего бы это нам ни стоило. — Помолчав, контрразведчик спросил: — Ну, а как тот курьер с царской кличкой — набегался?

— Да ему и побегать-то в охотку не дали. Выпорхнул из орешника, а тут мои солдаты. Лицом к лицу.

— И где же он сейчас?

— Под стражей.

— Больше не убежит?

Капитан отрицательно покачал головой.

— Опара сплоховал. Сам признает это.

— Да погодите вы с его признанием, — заметил Хрусталев. — Разве в том дело? Давайте лучше разберемся, что же все-таки произошло. В чем вина ефрейтора?

— Он, когда по Озерной шли, споткнулся.

— Ну?

— Ну и по своей глупой привычке чертыхнулся. Только и всего. А за спиной у него шагал тот тип. Шпион сразу смекнул, какой перед ним немец. В палатке хотел подкупить, нашвырял целую кучу денег. А когда увидел, что не клюет, махнул в лес.

— Откуда же он деньги швырял?

— Из вещевого мешка.

— Из вещмешка? А лимонку он из того же мешка часом не швырнул? Вместе с красненькими? Почему в самом начале не обыскали?

— Опасались, как бы не насторожить. Оружие, конечно, отобрали, а обыск не делали… Тут палка о двух концах…

Хрусталев задумался.

— Может быть, вы и правы… Народец этот ушлый. Однако на будущее учтите. Уж если опять кто пожалует с сумой за спиной, то пусть хоть самовольно завязки не развязывает. Опара зачем ему разрешил?

— Не сообразил, как запретить. Такого немецкого слова еще не заучил.

Хрусталев встал, озабоченно прошелся по палатке, мягко ступая. Пол был притрушен свежей травой, скрадывавшей звуки его шагов.

— Что же он вам теперь поет, этот спринтер?

— Молчит, будто в рот воды набрал, — ответил Самородов.

— Опаре что говорил?

— Шантажировал. Назвался советским офицером и даже документы обещал предъявить.

— Да, на фальшивки в абвере мастера.

Хрусталев мысленно возвращался все к одному и тому же вопросу. Почему курьер решился на побег не где-нибудь, а именно в палатке?

— Пытался ли Царьков разговаривать с кем-нибудь в палатке? — поинтересовался контрразведчик.

— С Авдониным, да и то накоротке.

— О чем же?

— О послании шефа. Царьков хотел вручить его Гауптману лично или, на худой конец, адъютанту гауптмана. Ну, тут сержант и нашелся…

— Как?

— Выдал себя за адъютанта.

— Ах, вот оно что! — Хрусталева мгновенно осенила догадка. — Пожалуй, здесь-то и собака зарыта. Во-первых, какой же из унтер-офицера адъютант? А во-вторых, курьер мог знать настоящего адъютанта. Ему могли показать его фото.

— Я ведь, товарищ майор, всю поляну заранее оцепил. На всякий случай.

— Ну и молодец, а то еще пришлось бы побегать… Действия наряда Авдонина советую тщательно проанализировать. Соберите заставу и в порядке учебы разложите все по полочкам. Так сказать, плюсы и минусы первого опыта. Дело это для ваших людей новое, непривычное — учить надо. Что же касается гауптмана Шустера и его шпионско-диверсионной группы, то их поиск и ликвидация станут для вашей заставы очередным и, предвижу, весьма серьезным испытанием…

ВЕЧНЫЙ ЧАСОВОЙ

Сборы в поездку на заставу ее заметно преображали. У Любови Ильиничны словно прибавлялось сил, жизнь начинала казаться по-прежнему интересной и нужной. Движения ее становились уверенными, легкими, почти такими, какими бывали много лет назад, да и голос звучал куда бодрее, без предательской хрипотцы. Все охотнее поглядывала она на себя в зеркало — частая сетка морщин как бы разглаживалась, стиралась, на щеках проступал румянец, глаза лучились, будто в далекой молодости.

А между поездками вот уже много лет были письма. Писать солдаты не ленились. Разные почерки, разный стиль. Но одно в письмах было одинаково. Кто бы ни взялся за перо, письмо всегда начиналось одними и теми же словами: «Здравствуйте, дорогая мама нашей заставы!»

Любовь Ильинична уже и не помнит, кто и когда назвал ее так. Слишком много воды утекло с тех пор. Не одно поколение пограничников отслужило срочную службу на этой заставе, но каждый, кто заступал здесь на охрану государственной границы, почитал для себя за большую честь обращаться к ней, как к родной матери.

А началось все с письма пограничников, опубликованного в калининской областной газете. Письмо рассказывало читателям о подвиге их земляка — пограничника Александра Завидова, о том, что заставе, где он служил и погиб в неравной схватке с нарушителями границы, присвоено его имя, что он навечно зачислен в списки личного состава.

С волнением прочла эти строки жительница старинного русского города Торжка Любовь Ильинична Раевская. Эхо солдатского подвига вызвало ответную волну в чуткой, отзывчивой душе этой невысокой, худенькой, давно поседевшей женщины с большими ласковыми глазами. Пристально следила бывшая учительница и за последующими публикациями. Молодые парни, завтрашние солдаты, заявляли через газету о своей готовности стать зоркими стражами границы. Ну, а она? Неужели ей из-за своего почтенного возраста осталось только одно — удовлетвориться ролью стороннего наблюдателя? Нет, это было совсем не в ее характере!

Любовь Ильинична без долгих колебаний решила, в чем ее предназначение, как ей надо поступить: быстренько собрать свой дорожный чемоданчик и в путь. Не может быть, что пограничники не будут ей рады. Разве им не интересно побольше узнать о родном крае Александра Завидова, о том, как живут и трудятся калининцы, какой отклик в их сердцах вызвала весть о подвиге своего земляка, о желании многих юношей Калининской области служить на заставе его имени.

Из этой поездки Любовь Ильинична возвратилась переполненная впечатлениями. Сразу же пошла в школы, производственно-технические училища, на предприятия, подробно рассказывала о том, как Завидов в конце войны стал пограничником, как участвовал в восстановлении западной границы, как в одну из зимних ночей вступил в бой с многочисленной бандой, прорвавшейся в наш тыл.

Прошел год, и Раевская опять собралась на заставу. Теперь она поехала туда не одна — калининцы отправили служить на границу своих первых посланцев.

С той поры так и повелось. Что ни год, то новые земляки Завидова отправлялись служить на заставу его имени. И с тем же постоянством навещала пограничников Любовь Ильинична. А в Торжке, Калинине, Старице, селе Высоком появились улицы, увековечившие память героя. В средних школах пионерские отряды и дружины боролись за право называться его именем. Нити, связывавшие калининцев с границей, становились все прочнее, крепче. Когда Любовь Ильинична опять собиралась в дорогу, ее буквально засыпали просьбами и поручениями: родители ребят, служивших на заставе, приносили письма и посылки, школьники — разнообразные сувениры, изготовленные собственными руками.

Многим родителям Любовь Ильинична звонила сама. Позвонила, к примеру, в село Высокое Валентину Петровичу Смирнову, сообщила: «Еду к вашему сыну Сереже, может, что-нибудь ему передать?» Валентин Петрович примчался в тот же день. В долгой беседе о Сереже вспомнили и о том, как еще в школе, услышав рассказ Любови Ильиничны о Завидове, он загорелся желанием стать пограничником, как старался, чтобы мечта его осуществилась.

Получив аттестат зрелости, Сережа сразу же поступил на курсы шоферов, окончил их, успел и практики поднабраться. А на заставе его профессия пригодилась. Юркий, вездесущий «уазик», совсем недавно расставшийся со своим хозяином, словно бы только и дожидался его.

— Может, Сережа на своем «уазике» еще и на станцию за мной приедет, — предположила Любовь Ильинична.

С Сергеем Смирновым служил и давнишний подопечный Любови Ильиничны — Александр Солонкин. Она заприметила его еще в школе — тогда бойкого и пытливого мальчишку. Когда, окончив школу, Солонкин поступил в профессионально-техническое училище, комсомольцы избрали его своим вожаком. Уже в этой, новой для него роли Солонкин как-то разыскал Раевскую и попросил выступить перед призывниками — многим ребятам скоро в армию, так что рассказ о границе будет как нельзя более кстати. Любовь Ильинична выступила. Да так с того вечера и не порывала связей со своими новыми друзьями. Ну, как тут Любови Ильиничне ехать к Саше Солонкину с пустыми руками? Позвонила его матери, та в тот же день приехала, привезла посылочку, письмо, наказала кое-что передать и устно. И опять — долгий задушевный разговор, не ограниченный временем.

Так и шли очередные сборы. Когда же все было сложено и упаковано, оставалось лишь одно — всеми мыслями сосредоточиться на предстоящей дороге.

Любовь Ильинична молча подошла к предвечернему окну. Там, за стеклами, кружились, опадая с кленов, последние желтые листья, лениво покачивались на легком ветру оголившиеся ветви берез и тополей. К концу октября заметно похолодало, и она зябко куталась в накинутый на плечи пуховый платок, согреваясь, потирала руки. Руки у нее были сухонькие, морщинистые, но они еще сохраняли былую подвижность и ни минуты не мирились с покоем. Конечно, годы брали свое, их власть, что и говорить, ощущалась все сильнее и сильнее, однако сдаваться им просто так Любовь Ильинична не собиралась. Что из того, что вот уже и девятый десяток разменен. Жизнь по-прежнему ей интересна, забот хватает, в том числе и важных, можно даже сказать — государственных. Оторвать ее от них ничто не в силах, даже нынешний возраст, деликатно именуемый преклонным.

2

В купе скорого поезда молчание, тянувшееся словно по какому-то тайному сговору, располагало к размышлениям. Думалось о предстоящей встрече на погранзаставе, о Завидове, его героическом поступке. Любовь Ильинична знала о нем все, и до мельчайших подробностей. И тем не менее ее беспокойная память опять начала прокручивать перед мысленным взором все ту же строго документальную ленту.