Порог дома твоего

— Чего хочу? Одного, Юсуп: видеть тебя рядом с собой. Переходи границу, и я сведу тебя с людьми, которые станут нашими лучшими друзьями. Бросай чужую страну и смело шагай ко мне. Это совсем не страшно.

— Не страшно тому, кто много ходил. Так что лучше бы тебе пересечь эту черту…

— В детстве ты был куда смелее… С каких скал спускался… И меня научил. Говорят, долг платежом красен. Так и быть, я готов оплатить свой долг… Я помогу…

Хусейн вдруг глянул вдоль хребта из-под руки и тут же исчез в кустарнике. На голубом фоне неба вырисовывались силуэты двух всадников. Приближался пограничный наряд.

Юсуп остался крепко недоволен собой. Хотел перехитрить Хусейна, заманить матерого контрабандиста на свою сторону, чтоб передать его пограничникам, да не сумел. Из самых рук, можно сказать, выскользнул. И все же на этого волка стоит поохотиться.

Пограничников, проскакавших мимо отары, Юсуп не остановил. Хусейн увидел бы и все понял. Ну а последствия легко предугадать: на новое свидание он уже не явился бы.

Надо дождаться ночи. Темень для таких встреч более благоприятна.

А ночью к Юсупу наведался сам начальник погранзаставы. Разыскал его возле отары, спросил, есть ли какие новости.

— Есть, начальник, есть…

Рассказывал Юсуп тихо, шепотом.

— Остерегайся его, начальник. Хусейн без оружия не ходит. Одного убьет, другого убьет. Голыми руками такого не возьмешь. Хитрить надо.

— Может быть, ты знаешь, как хитрить?

— Знаю, товарищ начальник. Много думал… Солдат пришлешь?

Двое суток возле Юсупа дежурили пограничники, хорошо замаскировавшись среди камней. Можно было пройти совсем рядом и не заметить. В конце вторых суток, перед сумерками, Хусейн опять выбрался из кустарника.

— Юсуп, ты имел время подумать и сделать окончательный выбор… У тебя сейчас такие возможности, что только дурак не воспользовался бы ими. Десять шагов на юг, всего десять, и ты станешь другим человеком. Из этих десяти самый трудный — первый.

— Мои ноги не слушают меня, Хусейн…

— Я вижу, что не слушают, — Хусейн терял самообладание. — Овечек пасет овца. Но я обещал тебе помочь. И я помогу, мы вместе сделаем первый шаг.

Он долго шарил глазами по хребту, затянутому на этот раз легкой синеватой дымкой, затем, выпрямившись, быстрой, пружинистой походкой заспешил к границе. У копца на мгновенье остановился, опять бросил хищный взгляд вдоль хребта и, успокоившись окончательно, направился к Юсупу твердыми, торопливыми шагами.

Назад Хусейн уже не вернулся. На границе по-прежнему царила тишина, ибо не было сделано ни единого выстрела.

3

Мысли Юсупа все чаще возвращаются к подполковнику Тулашвили. Трудная у него служба. Кто скажет, сколько таких ночей провел он в горах — без слов, без движения, без права закурить, согреть себя огоньком костра!.. Полная неподвижность, будто тебя приковали к этим острым, холодным камням.

Но сам подполковник о трудностях своей службы думать не привык. Он умеет заставить себя делать на границе все, что нужно делать, не испытывая при этом ни огорчения, ни досады. Все положенное солдату, в том числе и очень трудное, то, к чему не каждый и привыкнет, Тулашвили делает с удовольствием. Любит он свою службу, видит, как нужна и важна она, понимает, что не он, так другой должен нести ее. Потому-то и не колебался, выбирая между инженером-маркшейдером и пограничником. Да если хорошо поразмыслить, гражданские люди здесь не так уж и далеки от военных. Юсуп Турманидзе всего-навсего пастух, человек самой штатской профессии, но и он лежит сейчас у государственной черты, лежит как солдат — тихо, неподвижно, прислушиваясь к малейшим шорохам, всматриваясь в чернильную темень. И все время думает лишь об одном: только бы не сплоховать.

Однако ночь проходит. На востоке уже светлеет небо. С каждой минутой полоска на горизонте становится шире, серые краски сменяются бледно-розовыми. Светлеют и острые снеговые шапки горных вершин. Темень на склонах редеет, тает, сползает в ущелья.

На той, чужой стороне заблеяли овцы, послышались всплески пастушечьих кнутов. Возле отары засуетились различимые издали фигурки. Прижавшись плечом к камню, Юсуп вглядывается в них, ищет человека, вызвавшего у пограничников подозрение.

— Вахтанг, теперь-то говорить можно? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Можно… Шепотом…

— Ты его походку запомнил? Легкая, пружинистая?..

— Да, Юсуп.

— Так ходил Хусейн. И так ходил его друг Мухтар. Я буду искать Мухтара…

— Думаешь узнать его по походке?

— Э, не шути Вахтанг. Походка — это сам человек. Мухтар еще любил смотреть из-под ладони. Как Хусейн. Не он ли там объявился?

— Возьми мой бинокль, Юсуп!

— О!

Вооружившись биноклем, Юсуп приставил его к глазам и, затаив дыхание, словно отсутствовал добрых полчаса. Наконец опустил руки, зло сплюнул.

— Он!

— Не ошибся?

— Турманидзе не ошибается. Лови Мухтара. Он ходит легко и смотрит из-под ладони… А еще курит трубку с коротким чубуком. Через границу пойдет. Своей тропой пойдет. Я хорошо знаю ее…

Итак, ловить надо Мухтара — старого друга Хусейна… Тулашвили недавно перечитывал следственное дело контрабандиста. Многих своих сообщников назвал на допросах Хусейн, а вот о Мухтаре — ни слова. Случайно? Подвела память? Вряд ли. Скорее всего, Мухтар очень нужен на той стороне. После провала Хусейна он, по-видимому, выполнял там роль проводника. Горы покоряются лишь тому, кто их хорошо знает…

Тулашвили вернулся в штаб, доложил свои выводы командованию. На всем участке границы, к которому Мухтар проявлял особый интерес, были усилены наряды. Перекрыли и тропу Мухтара, которую пограничникам показал Юсуп. Подняли на ноги добровольные народные дружины. Казалось, предусмотрели все. И тем не менее…

Мухтар не пошел своей тропой. Старый контрабандист, не доверившись ей, решил продираться сквозь заросли — там человека не встретишь, а зверь ему не опасен.

Августовские ночи хоть и темпы, но они не так длинны. За какие-то пять-шесть часов по зарослям далеко не уйдешь. К тому же, Мухтар не один. Сам он пробирался бы куда быстрее. Мухтар вел с собой троих. Они не знали местности и тащились за ним ужасно медленно, в каждом кусте им чудился пограничник. А чего бояться? На случай встречи с нарядом имеются четыре карабина и четыре маузера.

Рассвет застал их на третьем километре от линии границы.

— Дальше пойдем по ручью, — сказал Мухтар. — Нас они не видели, но могут увидеть наши следы. Сучьев порядочно наломали. Да и овчарки у них с нюхом. Но у ручья они заскулят — попьют водички и потрусят обратно несолоно хлебавши. Вода смоет отпечатки наших ног, унесет все запахи…

Каламаны из сыромятной кожи вскоре набухли, горная, почти ледяная вода обжигала икры ног. Сто метров, двести, триста… Мухтар не спешил выбираться на сушу. Рано. Да и вода в общем-то терпима. Лучше отделаться насморком, ангиной, даже воспалением легких, но только бы не угодить в руки к пограничникам.

Вожак часто оглядывался. Вроде бы никто за ними не гнался, не ломал, как они, на бегу сучья — вокруг властвовала тишина.

— Стой!

Это сказал сам Мухтар. Он увидел перед собой открытую поляну и подумал, что идти туда без предварительной разведки опасно.

Опасения его были не напрасны. На поляне совсем некстати оказался какой-то мужчина. Он ни за чем не наблюдал, никого не высматривал. Вероятно, у него там был огород, и мужчина, постояв, нагнулся и стал копаться в земле. Он проявлял редчайшее трудолюбие, работал, не разгибая спины. Может быть, и не заметит? В самом деле, на кой черт ему какие-то прохожие! Пусть, мол, бредут себе своей дорогой. Не знал их и знать не хочу… А если все же заметит? На свой аршин не меряй. Особенно этих, принявших новую власть.

Мухтар не знал главного: мужчина только делал вид, что трудится. На самом же деле он находился на посту. Вчера к нему приезжал пограничник, сам Тулашвили. Зашел в дом, поднялся в комнату для гостей. Озабоченный. Усталый. Не шутил, как прежде, даже от чая отказался.

— Ризали, — сказал он, — к нам из-за кордона прорвались нарушители. Далеко они уйти не могли — район блокирован нашими заслонами. Но выследить их в этих непролазных зарослях, сам понимаешь, нелегко. Ты мог бы помочь нам, Ризали. У тебя на выходе из ущелья есть огород. Думаю, найдешь себе там дело, а? Конец лета, пора и картофель понемножку копать. Как, верно соображаю?

— Конечно, верно, Вахтанг Иосифович! — сказал в ответ Ризали Габаидзе, колхозный сторож. — Соображать будем взаимно: вы в нашем деле, мы — в вашем. А глаза у меня еще зоркие…

Ризали отыскал лопату, наострил цалды. Авось и топорик ему пригодится. Другого оружия в доме не было. Да и зачем оно ему! Ведь стрелять не придется. Задача Ризали скромная: появятся чужие люди — доложить на заставу. Вот и все.

Время шло, а Ризали никого и ничего не замечал. Там же, на поляне, позавтракал, там и пообедал. Развел костер, испек в жаркой золе несколько картофелин. Отлучаться нельзя было ни на минуту. Как с поста. Это он знал.

Перед вечером, бросив лопату, обошел всю поляну. Делал вид, что собирает хворост. Срубил несколько сухих веток — просто так, для отвода глаз. Порой ему казалось, что за ним наблюдают… Кустарник густой, в нем не то что человеку — слону можно спрятаться. Как-то невольно, и чем дальше, тем чаще, он оборачивался к этим кустам. В сумеречной, сгущающейся дымке они настораживали.

В горах вечереет быстро. Темень заливает тесное ущелье, растекается по крутым склонам, серым облаком обволакивает вершины. Легкий, еле слышный шелест нет-нет да и пробежит по кустарнику.

«Пожалуй, время менять позицию, — подумал Ризали. — Отсюда же я скоро ничего не увижу».

Он спустился ближе к кустарнику. Впервые за весь день в душу прокрался холодок. В другое время лазал по этим кручам даже среди ночи. А вот сейчас что-то ему не по себе. Нехорошо, Ризали, нехорошо. Кого боишься? Кому ты тут нужен? Кто станет связываться с таким стариком?

Ризали сам себе не понравился из-за встревоживших его мыслей. Однако они ни на минуту не оставляли его теперь в покое.

Не подозревал, конечно, он, что люди, перешедшие границу, совсем рядом. Мухтар запретил своим спутникам высовываться из кустарника. Поздно вечером он все же решил сам отправиться на поляну, чтобы потолковать со стариком.

Ризали, увидев приближающегося незнакомца, вскочил на ноги и схватился за цалды.

— Гамарджоба, — сказал тот вполголоса.

— Ты… Ты кто такой?

Ризали отступил на шаг.

— Не бойся, не убью и не ограблю. А эту штуковину брось, — и он показал рукой на цалды. — Тебе она все одно не поможет. У меня имеется игрушка получше…

«Это он, — догадался Ризали Габаидзе. — Тот, кого ищут. Но почему один?»

— Зачем ты меня пугаешь? — спросил Ризали, подумав совсем о другом. — Какая еще у тебя игрушка?

Незнакомец шагнул вперед.

— Ты когда-нибудь это видел? — он потряс перед лицом Габаидзе маузером. — Бьет без промаха. Так что не доводи до греха, понял?

«Надо бежать, — думал в это время Ризали. — С первого выстрела не убьет, зато себя выдаст. Пограничники услышат».

Он внезапно рванул с места и помчался, как молодой, норовистый скакун. Выстрела не было. Даже оклика. Остолбенел от неожиданности, что ли? Или пустится вдогонку?

Но чужак не погнался. На миг оглянувшись, Ризали различил в темени его плотную приземистую фигуру. Она, как показалось ему, не сдвинулась с места. И вдруг перед глазами все запрыгало, закувыркалось — кто-то подставил Ризали ногу. Падая, он не ушибся, у него ничто не болело, но сверху на него вдруг навалилась какая-то тяжесть. Попробовал подняться и не смог. Чьи-то руки очень крепко держали его.

— Тащите сюда, — услышал Габаидзе знакомый уже голос.

Мухтар, безусловно, предвидел подобную выходку Ризали и заранее расставил свои сети. Теперь же, когда строптивец был связан, он мог говорить с ним вполне откровенно.

— Слушай, старик, нам незачем играть с тобой в прятки. Ты, конечно, догадываешься, кто мы и откуда пришли? Нас ловят ваши мадзиебели — искатели в зеленых фуражках. Надеюсь, тебе и это уже известно?

Мухтар помолчал, прислушиваясь. Ему показалось, что он слишком громко объясняется со своим пленником. Продолжал шепотом:

— Мадзиебели не хитрее меня. Напасть на след Мухтара — еще не значит поймать его. Если ты весь день проторчал здесь — значит, они с помощью таких дураков со всех сторон обложили меня! Так? Но я разорву их кольцо и вернусь обратно. Когда много шума — делать мне здесь нечего. Мухтар любит работать тихо. Ты когда-нибудь ветер видел? Разве его может остановить граница? Так и Мухтара. Впрочем, нам пора бы и познакомиться. Как зовут тебя, а?

Ризали молчал.

— Забыл даже собственное имя? Слишком напугали тебя? Но ничего, это пройдет. Все же я хочу знать, с кем имею честь беседовать. Может, имеешь при себе какие документы?

Чужие руки зашарили по карманам. В пиджаке, во внутреннем кармане, лежал паспорт. Мухтар зажег спичку, прикрыв ладонью огонек.

— Ну вот, теперь другое дело. Зовут тебя Ризали. Запомни: будешь прилично вести себя — в живых оставлю. Многого от тебя не потребую. Доведешь до границы — и на все четыре стороны. Хоть к самим пограничникам. Нам тогда плевать на них, понял? А сейчас соображай, каким курсом отсюда плыть.

Над ним смилостивились — развязали ноги; надо же было идти. Мухтар больше не упрашивал, не деликатничал: опять взялся за маузер, толкнул им в спину. Дескать, шагай и не оглядывайся!

Ручей перешли вброд. Ризали хотел схитрить — повести через мостик, но его остановили: там можно налететь на засаду.

— Ищи тропу! — Мухтар снова ткнул в спину холодным дулом маузера. Ризали вздрогнул и тут же услышал: — Стрелять не стану, не вздрагивай. Предашь — я тебя по-тихому, ножичком…

«Я вас тоже могу по-тихому, — неожиданно сообразил Ризали, вспомнив об отвесной скале близ границы. — Так и быть, вместе свалимся в пропасть. И все — насмерть».

Долго ничего не подозревая, нарушители брели следом за Ризали. Светлело. Выкатилась луна, зажглись звезды. Порою не верилось, что это явь. Слишком мирно, буднично, обыкновенно выглядело все вокруг. И луна казалась такой обычной — как вчера или позавчера. Или даже в далеком детстве. Да, очень далеко оно, очень. Много десятков лет прожито. Неужели эта ночь окажется последней? Там, под скалой…

Но до скалы дойти не удалось — Мухтар слишком хорошо знал эти места.

— Возьми правее, осел! — зашипел он на Габаидзе. — Что, тебе опротивела жизнь?.. Лично мне она все еще нравится…

К рассвету поднялись на Самкенаро — высоту Ледяная. Вершина ее остроконечная, в сплошных кустарниках, труднопроходимая. Граница хоть и рядом, но придется рубить кусты. Залезли поглубже в заросли, Мухтар распорядился:

— Привал до вечера. Границу перейдем в темноте.

Он вынул из-за пояса бебути — финский нож — и срезал на подстилку несколько еловых веток. Ризали приказал связать, чтоб снова не драпанул. Посматривал на него из-под насупленных бровей и ехидно посмеивался.

— В Турцию пойдешь?

— Зачем мне в Турцию? — огрызнулся Ризали. — Чего там не видел? Таких бандитов, как вы?

— Ну, ты мели, да знай меру. Тебе же лучшего желаю.

— Мне и здесь хорошо.

— Здесь тебя не оставлю… Живым, конечно. Или в Турцию, или в землю. Выбирай…

— Оставишь.

— А для чего? Чтоб потом над Мухтаром смеялся? Нет, уж лучше я над тобой посмеюсь. И над твоими мадзиебели. Искатели! Черта с два найдут они Мухтара!

Смелость — как родник. Ей стоит лишь пробиться — и тогда уже ничем ее не остановишь.

Ризали покачал головой.

— Рано запел, любезный. Ты еще на моей земле.