Великий Аттрактор

– Дамы и господа, мы просим прощения, но наше заведение закрывается. В непосредственной близости с нами происходят уличные беспорядки.

Не особо возмущаясь, посетители начинают собираться и выходить. Жан-Пьер встревожено озирается по сторонам. Он хочет встать, но я останавливаю его, положив свою руку поверх его. Это первое наше прикосновение. Что-то внутри меня заставляет меня успокоиться.

– Посидим ещё. Я хочу доесть бифштекс.

– Но… Ты ведь слышала?

– Я просто хочу доесть бифштекс, – повторяю я.

Полицейские на улице торопливо перемещаются в обратную сторону. Одного из жандармов волокут под руки. Каски на нём нет, голова в крови. Стражи закона отстреливаются шашками со слезоточивым газом. В их сторону летят какие-то обломки, камни, и, кажется, уже коктейли Молотова. Пространство за окном заволакивает едким серо-зелёным дымом.

Я доедаю последний кусок бифштекса и бросаю своему кавалеру:

– Ну, пойдём?

– Куда? – непонимающе спрашивает он.

Я осматриваюсь по сторонам. Кажется, администрация и сотрудники ресторана давно сбежали из собственного заведения, словно крысы с тонущего корабля. Я беру со стола недопитую бутылку вина.

– Как ты считаешь, сервис «еда на вынос» был бы здесь «комильфо»? – я отдаю бутылку Жан-Пьеру и, уверенно взяв за руку, увлекаю прочь из ресторана прямо в дым. Чуть пригнувшись, мы короткими перебежками двигаемся, стараясь прижиматься к стене.

– Почему не налево? Так же ближе, – наконец спрашивает француз, отпивая вино прямо из горлышка.

– Там сейчас полиция. Оцепление. И они очень недовольны. Хочешь получить по голове?

– Но мы ведь… Там живём.

– Станут они разбираться. Просто обойдём квартал с другой стороны. Так будет безопа…– я не успеваю договорить, потому что в витрину рядом влетает кусок кирпича. Нас обсыпает мелкими стеклянными брызгами. Я буквально за шиворот затаскиваю Жан-Пьера за какой-то перевёрнутый мусорный контейнер. Он снова присасывается к бутылке. Самообладание и выдержка не его конёк.

Протесты окончательно превращаются в погромы и грабежи. На противоположной стороне улицы двое в натянутых на лица шапках, увлечённо ломают двери небольшой аптеки. Чуть дальше под дикие крики бутылка с зажигательной смесью летит в припаркованный у обочины автомобиль. Я понимаю, что проявлять осторожность в таких условиях становится, напротив, более рискованно.

– Не отставай, понял?! – буквально ору я на ухо Жан-Пьеру, он кивает в ответ, но, кажется, уже плохо соображает.

Всё так же пригнувшись, мы пробегаем несколько домов и сворачиваем за угол. Группа молодчиков, поджигавших машину, замечает нас и устремляется следом, желая, как минимум, поживиться содержимым наших карманов. Я ощущаю, как резко подскакивает уровень адреналина в моей крови. Сердце учащённо бьётся, торопливо подгоняя кислород к мышцам.

– Допил? – спрашиваю я француза и, не дождавшись ответа, выхватываю бутылку из его рук. Впрочем, она действительно пустая, поэтому без раздумий с размаху отправляется в такую же пустую голову ближайшего из нападающих.

Второй решает сбить меня с ног, но натыкается на прямой удар в лицо. Слышится звук ломающегося носового хряща и хлюпание растекающейся крови. Ещё один удар в солнечное сплетение окончательно его успокаивает. Я оборачиваюсь, резко выдыхая воздух. Жан-Пьер в отключке валяется на тротуаре, а какой-то нахал в капюшоне и маске на лице уже шарит по его карманам. По всей видимости, чудак решил, что двое его приятелей справятся со мной без особых проблем. Решив не затягивать процесс, я хватаю его за голову и, надавив всем весом, провожу лицом по асфальту, превращая бессвязно орущую рожу в кровавое месиво.

– Экскюзе муа, пи**р!

Я поднимаю Жан-Пьера с земли и, взвалив на плечо, тащу в сторону нашего дома. Примерно через двести метров мы скрываемся в спасительной парадной. Хорошо, что мой сосед-лягушатник не отличается внушительными размерами, тащить на второй этаж какого-нибудь здоровенного борова было бы намного труднее. Я прислоняю бессознательное пьяное избитое тело к стенке, но так и не нахожу ключей в его карманах.

– Подлец! Неужели ты специально просрал их, чтобы хитростью забраться ко мне в постель? – зло бормочу я себе под нос, открывая дверь своей квартиры. Я затаскиваю Жан-Пьера внутрь, не включая свет, и роняю на кровать словно мешок.

Вряд ли в этой ситуации мне стоит беспокоиться за мою честь. А мириться с вынужденным дискомфортом, мне не привыкать. Поэтому я просто занимаю свободное место и чувствую, как постепенно отключаюсь. 22:31. Я сплю.

* * *

– Вертушка 2 сбита! – кричит черномазый Джек, спрыгивая с верхнего яруса, развороченного взрывом.

Снаружи, не смолкая, бьёт пулемёт. Всюду летит пыль и бетонное крошево. Я меняю рожок Калашникова.

– Б**дь! У них там что?! Патроны не кончаются?!

– Надо попробовать понизу, – говорит Джек, я киваю в ответ.

По разбитым до состояния песка ступеням мы быстро спускаемся, почти съезжаем вниз. Там в узких полуразрушенных кварталах ещё больше пыли и дыма.

– Как у негра в жопе, – шутит Джек, улыбаясь своей белозубой улыбкой. Вполоборота он напоминает мне молодого Рэя Чарльза.

Короткими перебежками мы двигаемся вдоль изрешечённых пулями стен. Крупнокалиберный пулемёт продолжает планомерно работать по верхнему ярусу. Там сейчас не поднять головы. Уверена, снайперы тоже не дремлют.

В чёрном просвете окна мелькает фигура в белом.

– Джек! На 2 часа! – выкрикиваю я, вскинув автомат, сама даю очередь в темноту и, судя по короткому стону, попадаю.

– Готов, – констатирует мой напарник, в упор пристреливая второго даиша, – Не останавливаемся. Они тут лезут из каждой дырки.

Стараясь не подставляться, мы постепенно продвигаемся к точке посадки. Улочка раскрывается в небольшую рыночную площадь, которую простреливают насквозь. Впереди трое бойцов в сирийской форме, заняв укреплённую огневую позицию, ведут активный огонь по окопавшимся напротив даишам. Мы используем их бойкую стрельбу, чтобы отдышаться самим. Один сириец, заметив меня, улыбается из-под аристократически подвивающихся усов, и игриво машет рукой. Я мысленно называю его Синдбадом.

В следующую секунду ребят накрывает самодельный миномётный снаряд. В стороны разлетается сухая земля вперемешку с кусками мяса и внутренностей. Всё. Точка подавлена. Скоро тут будут боевики. Значит, нам надо валить.

– Где же наши вертолётчики?! Где же наши бравые соколы.. Суки…– зло скрежещу я зубами от боли. Два тонких как иглы осколка застряли у меня в предплечье. Происходит местный мышечный спазм, мышца сама пережимает кровотечение, за этим следует выброс тромбоцитов.

Прячась за каким-то колодцем, потом за фрагментом полуобвалившейся стены, мы, наконец, скрываемся в тёмном проходе. Стараясь не хрустеть кирпичной крошкой, мы углубляемся в лабиринт из тёмных коридоров старой крепости. Сквозь средневековые бойницы пробиваются тонкие лучики света.

Внезапно впереди буквально кожей ощущается какое-то движение. Не сговариваясь, мы с Джеком, замираем, вжавшись в ближайшую нишу в стене. Двое даишей, очевидно, не ожидая кого-то здесь встретить, заняты протяжкой провода. Жестом я показываю, что возьму на себя первого. Джек кивает.

Как только боевики оказываются рядом с нашей позицией, я, зайдя со спины, стремительно перерезаю первому горло. Он давится, захлёбываясь в собственной крови. Второго следом убивает Джек, по рукоять загнав ему нож в шею.

– Похоже, они тут всё минируют,– замечает Джек, разглядывая провод,– Надо торопиться.

Мы продолжаем движение по туннелям старой крепости. Сверху, где через разломы в стенах видно голубое небо, звучит шум лопастей. Похоже, Вертушка-1 всё-таки добралась до точки. Звук винтов становится зудящим. Кажется, машина зависла в воздухе. Раздаётся свист ракеты воздух-земля. Глухой взрыв, и надоедливый стук крупнокалиберного пулемёта смолкает. Ну, наконец-то!

Вертолёт, еле касаясь земли, начинает забирать наших ребят. Джек устремляется к выходу, туда, где маячит спасительный борт. Последнее, что я успеваю заметить, это тонкую нитку растяжки в проёме двери. Я тщетно пытаюсь что-то заорать, то взрывная волна глушит и отбрасывает меня назад.

Последнее, что я вижу, это девочку лет восьми, стоящую передо мной и, не моргая, смотрящую прямо в глаза. Её длинные прямые волосы аккуратно расчёсаны и заколоты по бокам. Светлое платье с широкими волнами складок на юбке. Элегантное, но без излишеств, на манер ученического. У неё мертвенно бледный цвет лица и такие же белые безжизненные руки. Я понимаю, что теряю сознание.

* * *

6:42. Я просыпаюсь. Ненавижу сны с кошмарами из прошлого. Они всегда такие яркие и реалистичные. Хотела бы я, чтобы моя память была похуже… Я поворачиваюсь на бок и обнаруживаю, что Жан-Пьер по-прежнему храпит в моей постели, отвратительно приоткрыв подрагивающий губами рот.

Впрочем, это никак не влияет на мой обычный утренний режим. 10 минут я трачу на душ, потом начинаю заниматься завтраком. Стоит ли кормить этого лягушатника? Думаю, нет. Гренки, пара хорошо прожаренных яиц, лёгкий салат из помидор с бальзамическим уксусом. Из еды не нужно делать того культа, которому повсеместно поклоняются в Париже.

Я уже закончила завтрак и перешла к утренним тренировкам, когда Жан-Пьер издаёт стон и садится на кровати. Он выглядит ужасно. Побитый и помятый. Хуже, чем Наполеон после Ватерлоо.

– Ты так рано встаёшь…– говорит он, держась за голову и глядя на меня.

– У меня же режим. Забыл? – отвечаю я, выжимая штангу.

– Помню… Помню, что вечер был вчера просто кошмарный.

– Да ладно тебе. Ресторан мне понравился.

– Меня всё-таки развезло…

– Это да.

– А ещё мне показалось, что ты говорила во сне… С сестрой.

– Это возможно, – я фиксирую штангу и, поднявшись, смотрю на француза.

– У тебя есть сестра?

– Да. Близнец.

– Интересно.

– Она мне часто снится. Когда была ещё маленькой девочкой. Вероятно, это воспоминания с тех пор, когда мы ещё жили вместе. Но потом в приюте я уже была одна. Похоже, нас разлучили как раз в то время. С тех пор я не знаю, где она и что с ней. Но почему-то я чувствую, что она жива и где-то совсем рядом… Наверное, это такая близнецовая связь.

– Это очень грустно, – бормочет француз, явно испытывая неловкость оттого, что вывел меня на откровения.

– Всё в порядке.

– Я, пожалуй, пойду…– Жан-Пьер поднимается и, пошатываясь, идёт к двери.

Я решаю его проводить и на минуту задерживаюсь у открытой двери, наблюдая, как француз тщетно пытается отыскать в карманах ключи.

– Ты их, похоже, вчера потерял.

– Проклятье… И мобильный тоже… Ты можешь помочь мне вызвать слесаря, чтобы он вскрыл замок?

– Я могу помочь тебе, – киваю я, и наношу ногой резкий удар по двери в район замка.

Хлипкий старый косяк трескается, разлетевшись на сухие щепки. Дверь с треском раскрывается внутрь.

– Спасибо, – ошарашено глядя на результат, произносит Жан-Пьер, – Дверь всё равно давно пора было менять. Хотя… Зачем мне вообще дверь с такой соседкой?

– Обращайся, – усмехаюсь я и уже собираюсь уйти назад в свою квартиру.

– Вера…– как всегда неверно ставя ударение на последнюю гласную, вдруг спрашивает француз, – Скажи мне…

– Что?

– Тебя никогда не принимали за мужчину?

– А тебя?

* * *

Жан-Пьер пропал больше, чем на неделю. Я не могу понять, что произошло. Неужели я так его испугала? Если так, то он, похоже, просто съехал, потому что к наспех отремонтированной двери его квартиры давно никто не подходил.

Мне не нравится, что начинает со мной твориться из-за этого. Периодическое повышение тревожности сменяется ощущениями несвойственной мне вялости. А мои воспоминания о лягушатнике явно способствуют повышению в крови уровня окситоцина. Влюблённость ли это? Гипертрофированный материнский инстинкт? Не знаю.

Я думала, что смогу неплохо перезарядить батарейки перед следующим контрактом. Но, кажется, всё идёт насмарку. Чёрт… Что же со мной происходит? Почему я так замечательно понимаю, что происходит с моим телом, но ни черта не смыслю в том, что происходит с моей головой?

Засыпая, я в который раз вижу, как тащу раненного напарника по пустыне…

Я тащу Джека по сраному сирийскому песку. Вертушка нас не дождалась. Впереди около 30 километров до базы. Радует, что боевики даиш остались посреди старых развалин далеко позади. Нас никто не преследует, если не считать проклятого солнца. Джек пытается помогать, но сейчас он практически без сил. Вместо правой ноги у него теперь развороченный шмоток мяса, из которого торчит раскрошенная кость. Я наложила жгут и самодельную повязку, но не думаю, что это сильно помогает. Джек уже потерял слишком много крови и периодически отключается от слабости и боли.

– Тебе надо бросить меня, – в который раз повторяет он, на минуту придя в сознание.

– Я же уже говорила тебе, что не бросаю парней.

– Точно, – пытаясь улыбаться своей белозубой улыбкой, шутит Джек, – Это они бросают тебя из-за твоего невыносимого упрямого характера.

Сейчас, покрытый кровью и потом, под этим испепеляющим солнцем он кажется ещё чернее обычного. Мы делаем короткую остановку в тени какой-то небольшой скалы. Я торопливо отворачиваю крышку фляги и даю Джеку хлебнуть. Он пьёт жадно, громко глотая и, почувствовав мимолётное облегчение, снова отключается. Чёрт! Будет обидно, если он склеит ласты на полдороги. Ещё неизвестно, сколько придётся идти по этим проклятым пескам, а половину воды я на него уже потратила.

Чувствую, как в крови повышается уровень вазопрессина. Влага начинает активнее удерживаться в организме, появляется какая-то уверенность и злость на весь окружающий мир. Я в очередной раз приподнимаю Джека и продолжаю тащить, скрипя зубами.

– Нет, врёшь, ниггер! Ты у меня здесь не сдохнешь. Только не здесь и не со мной, сука черножопая!

Джек пытается отталкиваться своей целой ногой и слегка улыбается, не открывая глаз. Так мы движемся ещё часа полтора или два. Грунт под ботинками становится совсем рыхлым и проседает с каждым шагом. Ноги вязнут в мелком песке. Прямой путь в пустыне не всегда самый короткий.

Напарник мне уже почти не помогает. Он наваливается на моё плечо сверху своей тяжёлой обессилевшей тушей и только бессмысленно стонет.

– Давай, ещё передохнём, хорошая моя… Давай передохнём.

– Некогда, Джек. Нам нельзя терять времени.

– Его ещё будет полно… Давай передохнём.

– Ну, хорошо, – соглашаюсь я, словно мешок приваливая напарника спиной к песчаному склону бархана, – Но только на 5 минут.

– Вот и хорошо. Вот и ладненько, – бормочет Джек, не открывая глаз.

– Будешь пить? Пей, – предлагаю я, но он вяло отмахивается рукой в ответ:

– Не хочу. Тебе нужнее.

Я пью сама, не считая нужным уговаривать этого упрямого ниггера. До базы остаётся около десятка километров. Неожиданно Джек начинает сдавленно смеяться.