Великий Аттрактор

Жаль, что не могу сказать всего этого лично, но я счастлив, что мы вдруг оказались знакомы вот так: сквозь века и световые годы.

Я не уверен (зачёркнуто) Я уверен, что когда вы прибудете к следующей населённой звезде, меня уже давно не будет в живых. Поэтому в качестве сувенира на память о нашем мимолётном знакомстве я оставляю вам эту игрушку. Название этого зверька не переводится на ваш язык, но он пушистый и будем считать, что это кот. Помните, как мы в шутку называли ваш корабль «Ностромо»? Ну, вот теперь у вас есть кот, и вы настоящая лейтенант Рипли.

Хочу пожелать вам счастливого пути и спокойного сна.

Чужой (зачёркнуто) искренне ваш настоящий полковник Шен-кар.»

Синтезома

На настольных часах 6:42. Каждое утро я просыпаюсь именно в это время, независимо от ситуации, погоды, часового пояса и того, как закончился вчерашний день. Я не из тех, кто бесцельно валяется в постели и тратит бесценные минуты. Я открываю глаза и сразу же оказываюсь бодрой и готовой к действию. Примерно 10 минут я потрачу на то, чтобы привести себя в порядок, после чего нестерпимо захочу есть.

6:52. Завтрак. В принципе, всё, что угодно. Идеально, если это будет простое калорийное сочетание белков и углеводов. Сегодня это зелёный чай и пара бутербродов с сыром. В такие моменты я наиболее полно ощущаю себя живой. И, возможно, животным.

Я аккуратно откусываю, пережёвываю и проглатываю кусок за куском, ощущая, как пища начинает усваиваться. Потребляемые быстрые углеводы почти моментально возвращаются в виде повышения уровня эндорфина. Неторопливо допивая чай, я осматриваюсь по сторонам.

Просторная квартира-студия ярко освещена дневным светом из высокого полукруглого окна с эркером. За окном парижское небо, перегораживаемое парижскими крышами. Стол, пара стульев, на одном из которых сейчас сижу я, кухонная зона с холодильником, микроволновкой и варочной поверхностью. Всё в приглушённых серо-зелёных тонах с примесью холодного металлика. Светлое синтетическое ковровое покрытие на полу несколько снижает общую практичность, но, как мне кажется, добавляет уюта.

Забавно, но в такие минуты утреннего спокойствия и расслабленности я думаю о своей маленькой сестре, которую почти не помню. Я часто мысленно пытаюсь поговорить с ней, но она, конечно же, никогда не отвечает. Вот и сейчас.

– Как ты думаешь, может, стоит поставить цветок? Такой большой, в кадке, – мысленно обращаюсь я к ней, – Нет?

Вместо ответа я чувствую внезапное увеличение тревожности. Я знаю, что сейчас это ложное ощущение, вызванное отсутствием деятельности и непродуктивным мышлением. Я бросаю взгляд на часы. 7:04. Самое время для тренировки.

Я всегда начинаю с быстрой разминки. Немного разогреться, но не увлекаться. Комплекс на пресс, отжимания, подтягивания, а после завершающий аккорд с жимом штанги лёжа. В отличие от многих, я никогда не тренируюсь под музыку. Это отвлекает и, лишая концентрации, превращает весь процесс в пустую трату времени.

Впрочем, идеальной тишины вокруг тоже нет. Не сейчас. Не в этом доме. Из общего коридора за дверью моей квартиры раздаются какие-то выкрики. Судя по голосу, это мой сосед, но на него это не сильно похоже. Про такие ситуации я считаю так: если это не прекратить, то это не прекратится. Поэтому я опускаю штангу, встаю со скамейки и выхожу из квартиры, широко распахнув дверь.

В углу с разбитым носом жмётся Жан-Пьер, невысокий субтильный француз, который живёт в квартире напротив. Перед ним возвышается чернокожий парень. Он не живёт в нашем доме, но я точно помню, что я не раз видела его, ошивающимся на близлежащих улицах. Видимо, он подкараулил растяпу Жан-Пьера у двери, чтобы отжать сумку, где тот вечно таскает свой фотоаппарат и всякие примочки к нему. Для чёрного это не составило труда. Он рослый, на голову выше французика, намного более крепкий. Сейчас мы проверим, насколько конкретно…

Я появилась слишком громко, поэтому африканец сразу же оборачивается, но не может адекватно оценить угрозы, хотя я чуть выше его. Я же решаю, что ситуация и компания, не располагают к благородной драке, поэтому сразу наношу проверенный удар ногой в голень. Возможно, я не рассчитываю силу и повреждаю бедолаге надкостницу. Медицинское обслуживание влетит ему в копеечку. В любом случае, это сильно удивляет и подкашивает чёрного парня. Взвыв от боли, он оседает на пол.

Впрочем, я считаю необходимым продолжить разговор. Упершись ему коленом в позвоночник и придавив к полу всем своим весом, я аккуратно заламываю его правую руку назад, с небольшим хрустом чуть вынимая её из плечевого сустава.

– Я часто вижу тебя в нашем районе, ниггер… И хотела бы видеть тебя реже. Намного реже! Понимаешь меня?!

– Да, – стонет он, искривляясь от боли, словно подстреленная обезьяна.

Быстрым движением я обыскиваю его карманы, забираю небольшой складной нож-бабочку и скомканную пачку потёртых банкнот, после чего отпускаю.

– Это плата за неудобства. Вали.

Держась за вывихнутую руку и прихрамывая, африканец торопливо ретируется по коридору в сторону лестницы. Я поднимаю с пола сумку и отдаю Жан-Пьеру.

– Спасибо, – отвечает он, держась рукой за разбитый нос и неловко ковыряясь в сумке в поиске ключей. Да, если он будет и дальше таким же неумёхой, то его непременно ограбят прямо у дверей дома.

Я молча ухожу в свою квартиру, возвращаясь к прерванному упражнению. Небольшой выброс адреналина из-за стычки в коридоре, слегка участил моё дыхание и пульс. Но это даже полезно, потому что усиливает приток крови и кислородный обмен, что позволяет держать мышцы в естественном тонусе.

Закончив тренировку и приняв душ, я устраиваюсь поудобнее в кресле с томиком Сартра, ожидая, когда мои длинные тёмные волосы высохнут. Я не люблю использовать фен. Это делает волосы ломкими, приводя к необходимости постоянно подравнивать концы. Не люблю слишком много внимания уделять волосам. Было бы куда проще побрить голову, но, чтобы не делать этого, есть своя причина.

– Милая, у тебя такие красивые волосы, – говорит мне женщина из моих воспоминаний и гладит по голове. Я не помню её лица, но почему-то понимаю, что это моя мама. Наверное, это единственное воспоминание о ней, которое сохранилось в моей голове. Всё-таки намного больше я знаю о себе и своей сестре, но даже этого чертовски мало.

От мыслей меня отвлекает стук в дверь. На пороге неуверенно стоит Жан-Пьер, держа в руках цветную коробку.

– Конфеты? – догадываюсь я.

– Да, – глупо улыбается он.

– Мило. Заходи.

– Вы меня так выручили. Буквально спасли, – запинаясь, говорит он, оглядываясь по сторонам, и кладёт конфеты на стол.

– Не стоит благодарности. Мы же соседи всё-таки…

– Но мы же совсем не знакомы.

– Тебя зовут Жан-Пьер, ты фотокорреспондент, подрабатываешь на пару мелких подтирочных газетёнок, – я достаю вторую чашку и наливаю чай.

– А вы?

– Ты, – улыбаюсь я.

– О! Сартр! – француз замечает книгу, оставленную мной в кресле, и берёт её в руки.

– Тоже Жан-Пьер, правда, на философском фронте он дрался не так обсосно…

– А тебя, наверное, зовут Жан-Клод? – обернувшись, усмехнулся он в ответ на мою грубость.

– Осмелел, смотрю… Меня зовут Вера, но и я могу прописать тебе с ноги, – я сажусь за стол и распаковываю конфеты.

– Не будем проверять! – смеясь, машет руками Жан-Пьер, – Значит, Вероник?!

– Вера, лягушатник. Вера. Два слога, ударение на первом… Присаживайся.

Жан-Пьер устраивается напротив и с интересом смотрит на меня.

– Ты немка?

– Я русская.

– О…Спортсменка, да?

– Ну, почти…– я улыбаюсь, – Стрельба по головам.

– Биатлон? – не понимает парень.

– Французский иностранный легион.

– О! Обалдеть!

Я с удовольствием поглощаю конфету. Горький шоколад сверху и воздушная начинка из сливочного крема внутри. Глюкоза, всасываясь, устремляется прямиком в кровь. Реагируя на ощущения вкусовых рецепторов, мозг выбрасывает очередную порцию дешёвого эндорфина.

– Я думал там служат только парни.

– Официально, да.

– Впервые встречаю настоящего легионера…– продолжает Жан-Пьер, – Может, мне сделать с тобой интервью или типа того? Анонимно, само собой. Я смог бы его продать, а тебя взять в долю…

– Меня это не интересует, – качаю я головой.

– Прямо «нет»?

– Нет.

– Жаль… А если я просто приглашу тебя вечером в ресторанчик, например? У нас тут прямо рядом на углу есть милое место. Что скажешь? – он снова неловко улыбается и ожидающе смотрит прямо в глаза.

– Я скажу, что ты очень навязчивый.

– Это значит «да»?

– Это значит, что у меня режим. Во сколько бы ты за мной ни зашёл, распрощаемся мы в 10 вечера. Поэтому поторопись. И платишь за всё, конечно же, ты. Никаких пополам. У русских это не принято.

– Да, конечно…– он отпил чай из чашки, – Я только хочу сказать, что… Ты очень интересная.

– Да, я в курсе. Ты чай-то выпил?

– Да.

– Свободен.

Всё так же продолжая глупо улыбаться, Жан-Пьер встаёт с места и выходит. Похоже, я всё-таки произвела на него положительное впечатление, хотя определённо совершенно разучилась общаться с мужчинами.

– А тебе он нравится, сестрёнка? Молчишь… Ну ладно.

* * *

Не люблю увеселительные заведения. Людям кажется, что они отдыхают и расслабляются, но на самом деле они все ведут себя неестественно, показно. Стараются выглядеть лучше, вести себя интереснее. Словно манекены в витрине рядового парижского бутика. Только в отличие от настоящих манекенов, на которых пялятся покупатели, эти манекены ещё и сами постоянно пялятся друг на друга. Оценивают, сравнивают. Как можно в таком случае отдохнуть и расслабиться?

Плохо причёсанная макушка Жан-Пьера маячит ниже уровня моего плеча, а на меня смотрят как на дылду. Чувствую себя переростком среди всех этих людей. Снова растёт уровень тревожности. Я ощущаю, как начинаю непроизвольно потеть. Впрочем, возможно, тут действительно жарко.

Классический ресторанчик во французском стиле. Светлый и довольно изящный интерьер. Приятная музыка и непринуждённое мягкое освещение. Немного старомодно, но мило. По крайней мере, в такие места не заходят арабы. Мы садимся за столик. Я вытягиваю ноги в кроссовках. Хорошо, что в последний момент я решила не надевать туфли. Конечно, к платью они подошли бы лучше, но оно и без того само по себе неудобное.

– Что предпочитаешь? Птицу? Морепродукты? – уточняет Жан-Пьер, изучая меню, – Можем взять морского окуня свежего улова…

Я чувствую себя не в своей тарелке. Зачем я вообще сюда пришла? Рядом с нашим столиком возникает официант. Он старается быть подчёркнуто вежливым, но мне кажется высокомерным. С натянутой улыбкой он готовится выслушать заказ от Жен-Пьера, но я не позволяю ему:

– Бифштекс «bien cuit». Comprendre?

– Понимаю. Апперетив? Закуски?

– 150 грамм водки. И всё.

– Эм… Разрешите предложить луковый суп от нашего шефа? – официант ловит мой взгляд и, понимая, что сказал глупость, осекается, – Извините.

– Мне то же, что и даме, – говорит Жан-Пьер, еле сдерживая смех, после чего официант удаляется в некотором замешательстве, – Ничего себе! Уверен, такого заказа здесь не получали с 1812 года.

Я молча залпом осушаю принесённую рюмку. Никогда не могла получить удовольствие ни от процесса, ни тем более от результата употребления алкоголя. Наверное, именно поэтому я довольно быстро перешла исключительно на крепкий алкоголь. Впрочем, ситуации это не исправило. Начнём с того, что я даже не понимаю, что именно должна ощутить и от чего получить удовольствие. Проходя по слизистым, спирт вызывает лёгкое жжение и горечь, он устремляется по пищеводу в желудок. Но там его уже подстерегает порция выделившегося ферментативного антитоксина.

Через несколько минут сходное вещество, название которого я уже не помню, будет выброшено в кровь, чтобы нейтрализовать действие всосавшегося алкоголя. Дополнительно повысится уровень адреналина, чтобы удержать психику в тонусе. Стандартная схема, к которой прибегает мой организм, каждый раз, когда я хочу напиться. При этом объём алкоголя роли практически не играет. Бывали случаи, когда я в качестве эксперимента целиком наполняла им желудок, но, кроме тяжести внутри, никаких ощущений это не вызывало. Говорят, Иисус превращал воду в вино. Чтобы он сказал про этот фокус?

– А вот ты зря понтуешься, – предупреждаю я Жан-Пьера, видя, как он повторяет мой жест, – Тебя развезёт с непривычки.

– Как вы, русские, вообще это пьёте? – морщится француз.

– Мы не пьём, а выпиваем.

– Мне хочется знать о тебе больше. Скажи, почему ты решила сделать военную карьеру? Ты из семьи военных?

– Ах ты, журнашлюха…– улыбаюсь я, – Всё-таки не отпускаешь идею состряпать материал?

– Нет! Никакого интервью! – серьёзно отвечает парень, и почему-то я ему верю, – Это интересно лично мне.

– Я плохо помню своих родителей. Какие-то обрывки… Большая часть моих детских воспоминаний это приют в Эрфурте. Кажется, там меня оставил какой-то советский военный. Я помню его форму. Они как раз собирались выходить из Восточной Европы. Но, не думаю, что это был мой отец… По крайней мере, не хочу думать, что он смог бы так со мной поступить.

– Печально, – искренне реагирует Жан-Пьер.

– Там среди персонала была женщина. Немка, которая говорила по-русски. Но не помню, чтобы были такие дети. Кажется, что я была одна. Одиночество. Определённо, наиболее яркое из детских воспоминаний, – наконец-то подают мясо, и я начинаю увлечённо есть свой бифштекс, – Но вот постоять за себя я умела уже тогда.

– У тебя это хорошо получается.

– Да.

– Если не против, я всё-таки возьму к мясу красного вина, – говорит Жан-Пьер и делает осторожный знак официанту.

– Как знаешь. Я всё равно больше не вижу смысла сегодня пить. А вот тебя точно развезёт.

Француз наливает себе бокал насыщенно бордового вина и, подмигнув мне, подносит ко рту. Краем глаза я замечаю, что за окном начинается какое-то движение. Вдоль по улице несколькими недлинными цепочками проходят полицейские в касках и бронезащите, вооружившиеся щитами и дубинками.

В зале появляется администратор ресторана.