Инь vs Янь. Книга 2.

— Я в судьбу не верю. Уже говорила.

— Ну, зато, видимо, судьба в тебя верит, если выбрала на роль Дарующей. Это великая честь. Твоё появление большая радость для Ордена. Новых Дарующих не находили уже очень давно. Так что ты очень ценна.

— То-то я и смотрю, что от моей великой ценности все кому не лень мною помыкают и обращаются, как с неким предметом.

— Тут ты должна понять, что, во-первых, многие из братьев родом из тех времен, когда за женщиной не было права принятия никаких решений. А во-вторых, удостоившись драконьей благодати, они очень сильно меняются.

— Что это за благодать такая, о которой все упоминают? В чем это выражается? Эти братья что, мнят себя не только великими и могучими защитниками мира, но еще и драконами?

— Нет, конечно. Они носители их древнейшей крови, их далекие потомки.

— Постой-ка, Амалия. Давай уточним. Я, говоря 'дракон', подразумеваю нечто огромное, чешуйчатое, с когтями, здоровенными зубами, хвостом и крыльями. А ты?

— Никто не знает их истинного облика, — спокойно ответила она. — Он может быть и таким, какой представляешь ты, и совершенно другим. Нам это неведомо.

— Ла-а-а-а-а-адно, — решила не вступать в препирательства я. — Просто если драконы это то, что я себе представляю, то мне, уж извини, трудновато поверить в возможность того, что у чего-то похожего на тиранозавра с крыльями и человеческой женщины могло появиться совместное потомство, — моё богатое воображение тут же подбросило мне похабную картинку, и я невольно хмыкнула. — Хотя, может, конечно, там все наоборот было?

Нет, кажется, я уже слегка моросить начинаю в этом дурдоме, представляя себе сексуальные похождения волосатых древних мужиков с драконихами. Не, ну если тут предлагают поверить в то, что Вселенная похожа на кочан капусты, то почему до кучи и в драконов, предающихся разврату с людьми не поверить. Так, кажется, мне нужна перезагрузка, а то вся система нервная накроется.

На щеках же Амалии появились розовые пятна от моих слов. Видимо, ей в таком контексте думать о этих самых драконах раньше не случалось. Похоже, добиваться от нее сведений, как, собственно, физически возможно это пресловутое вливание драконей крови, не стоит. Разве что оно происходило внутривенно. А что, тоже выход!

— Так, хорошо, мы остановились на том, что эти самые братья являются потомками каких-то древних ящеров и при помощи полученных от них супер способностей спасают наш мир от всякой гадости, прущей в него из всяких там дырок бытия. Я все верно поняла? — пошла на мировую я. Оцените мою покладистость!

— Ну, для первого раза могу сказать, что да. Ты все видишь довольно близко к истине, — уклончиво ответила Амалия. А вот этого я уже не люблю. Сильно.

— Не могла бы ты выражаться яснее, — едва сдержав природную ехидность, спросила я.

— Просто драконы — не те ящеры, которых ты представляешь, а совершенно непостижимые для человеческого ума создания, обладающие знанием обо все сущем и великой силой, которую они даруют, снисходя до своих потомков.

Для меня это прозвучало так, что, если эти самые драконы и существуют не только в воображении самой Амалии и остальных посвященных в эту мистическую хрень, то выходит, что они редкие, прямо-таки эпические засранцы, помешанные на собственной значимости.

— Знаешь, я чего-то не очень понимаю. Если они такие могущественные и все из себя умные, то на черта им сдались эти серые вороны, которые, как я понимаю, являются, типа, проводниками их силы. Если я долбаный дракон с уймой власти на фиг мне промежуточные звенья? Я что, не могу сам прийти и накостылять всем плохим парням, заткнуть на хрен все дыры, из которых че-то там энергетическое подтекает, а потом свалить в закат?

Амалия опять растерянно заморгала, видимо, гонясь за извивами моего лексикона. Блин, надо научить себя говорить более доступно для этих гуманоидов из прошлого. Хотя постой-ка, Яна. Тебе это на фиг не надо под кого-то подстраиваться.

— Ты спрашиваешь, почему драконы сами не следят за порядком в нашем мире? — неуверенно уточнила женщина.

— Бинго! Ты угадала с первой же ноты! — буркнула я.

Амалия прошла по длинному балкону из конца в конец раз, потом еще и только на третьем заходе остановилась.

— Думаю, это может быть потому, что их больше нет в живых, Яна, — сообщила она мне таким тоном, как будто продала страшную тайну оккупантам.

6.

Рамзин.

Темнота и тишина. Отсутствие хоть какого-то представления о течении времени. Но при этом ощущение нарастающего отчаяния, от того, что оно протекает через меня, бездарно растворяясь в этой тьме и безмолвии. Да уж, в Ордене знают, что такое изоляция. Они стали мастерами по ее обеспечению за долгие века своего существования. Толстый слой камня и преграждающие заклятья обеспечивают абсолютное отсутствие звуков. Нет даже тихого шуршания крыс или других возможных обитателей темных и замкнутых пространств. Потому что их инстинкты и близко сюда не подпускают. Нет ни малейшего сквозняка, ни звука падающих где-нибудь капель. Ничего, что вносило бы хоть какое-то разнообразие или позволяло отмерять отрезки времени от чего-то до чего-то. Но не само одиночество причиняет мне муки. Не полное отсутствие запахов, звуков, ориентиров. Нет, не в этот раз. Не голод и жажда, призванные ослабить моё тело, замутить разум и сломить стремление к сопротивлению. Да и боль от въедающихся в тело оков тоже уже давно притупилась, потеряла остроту. Она ничто по сравнению с тем, что творится в моём воспаленном мозгу. Мысли, гребаные фантазии о том, где сейчас Яна, и что могут с ней делать… Вот что на самом деле является настоящей, длящейся без конца изуверской пыткой. И самое невыносимое, что, похоже, я остался с этим испытанием сейчас один на один. Дракон, побесившись какое-то время от бессилия и убедившись, что на данный момент ничего не поделать с пленением никчемного сейчас тела, совершенно неожиданно покинул меня. Не так чтобы совсем, я чувствовал отзвук его силы, то, что она по-прежнему является навечно приросшей частью меня. Но такое ощущение, что большая часть его сущности переместилась в другое место. На грани подсознания мне пришли странные видения о том, как мой призрачный дракон отыскал нашу женщину и так и остался рядом с ней. Он свернулся гигантским кольцом, отгораживая пространство, в котором сейчас обитала Яна, от всего остального мира, явно намереваясь ревностно оберегать границы. Место, где находилась Яна, совсем не похоже на келью в главном доме. Скорее уж на один из орденских гостевых пентхаусов. Я потянулся за драконом, желая видеть ее. Это не было как в тот первый раз, когда я нашел Яну во сне после побега. Мне не случалось делать такого раньше, и я не стремился к этому специально. Просто тогда бесился и думать ни о чем не мог, кроме того, как найти ее. И тот контакт вышел совершенно случайным. Я даже не был уверен, что он не плод моего воображения. Тогда я не мог разобрать деталей, только рассмотреть ее и говорить с ней. Но сейчас все было по-другому. Совершенно отчетливо, со всеми даже мельчайшими деталями. Яна в роскошной квартире, похоже, задремала в огромной ванной. Раздражение кольнуло меня. Глупая, неосторожная девчонка, кто же засыпает в воде! Но оно быстро прошло, смытое мощнейшим желанием приблизиться, вдыхать, прикасаться. Даже если это был сон или творение моего измученного мыслями и томлением по ней разума, я был благодарен за возможность присутствовать рядом с ней хотя бы так. Потому что в этом видении я мог дотронуться до нее. Мог осязать мягкость и жар влажной восхитительной кожи, изгибы тела, которое желал так, что готов был стереть зубы в порошок, сдерживаясь. Я чувствовал ее вкус на губах, ласкал жадными пальцами ее лоно, скользил по влаге, вторгался внутрь, мечтая, чтобы это был мой язык или изнывающий, напряженный до боли член. И Яна, придя в себя, была такой, какой я ее помнил- язвительной, резкой, но такой податливой, отзывчивой под моими бесстыдными ласками. Горячей, стонущей хрипло и отрывисто, как всегда, когда возбуждение побеждало ее упрямство. По ее телу пробегали срывающие мне крышу волны, а мои пальцы в ее теле сжимали конвульсии внутренних мышц. Она содрогалась, скользила пятками по дну ванной, отчаянно вскрикивала. Поворачивала ко мне пылающее лицо, неосознанно ищя в этот момент мой рот. Насаживалась на мои пальцы, позволяя вести себя к вершине, отдавая в мои руки право выбрать то, как быстро она там окажется. Даже если она отвергала и ненавидела меня большую часть времени, то в такие моменты принимала и отдавалась без оглядки и оговорок. Яна была снова моей в этот момент, моей без остатка. Рассыпалась на части, кончала для меня, убивая меня видом своего оргазма. Превращая меня в зависимого, в раба своей одержимости ею, готового на все что угодно, только бы видеть раз за разом это зрелище, пропускать его через себя, испытывать одуряющую сладость этих мук снова и снова. Проживи я еще хоть вечность, но и тогда, наверное, мне не случится увидеть нечто более совершенное, чем моя Яна в момент экстаза.

Очнувшись, я все еще ощущал аромат мокрых волос Яны и даже ее влагу на моих пальцах. Тело буквально звенело от напряжения, и член дергался, желая снова быть тесно зажатым между нами и дерзко тереться о ее поясницу, намекая на то, что его личный узкий и скользкий рай находится совсем рядом.

Но вокруг была только тьма, и я был в ней совсем один, покинутый даже своим вероломным драконом. Я рассмеялся, искажая окружающую тишину отрывистым, лающим звуком, продравшим мое сухое горло. Древний зверь решил все именно так, как я и предположил. Выбрал ту, что ему действительно дорога. Правильно, другого кровного наследника, подходящего ему как вместилище, он еще сможет найти, ведь он живет гребаную вечность и наверняка повидал нас сотни. А вот, судя по его реакции, испытывать подобные чувства к женщине моему дракону случилось впервые. Не зря ко мне от него пришло это слово — Единственная. Её не заменить другой, не встретить снова даже спустя сотни поколений. Её потеря, если она случится, будет окончательной и неисправимой. Вот он и оставил меня, чтобы последовать за ней, решив, что я сейчас бесполезен. Предоставив с барского плеча право и возможность самостоятельно разгребаться со всем, что мы вместе наворотили, и доказать, что я не являюсь ненужным балластом и способен не только выбраться, но и быть полезным ему и нашей женщине. Все-таки драконы всегда были, есть и будут заносчивыми и даже бесчувственными ублюдками, с совершенно непостижимой логикой. Все, что не касалось их предназначения и не было интересно им лично, они просто игнорировали. Они всегда безразлично относились к сопутствующим жертвам во время устранения прорывов, жестко требуя лишь одного — нужного результата. Обычно, пока мы пребывали с этим зверем в гармонии, я и сам испытывал схожие чувства и не слишком из-за этого заморачивался. Что поделать, ради спасения всех приходится кем-то жертвовать. А вот сейчас, оказавшись 'снаружи', вдруг ощутил, каково это — выпасть вдруг из зоны интереса собственного дракона. Оказаться как раз тем, кем могут пренебречь, отбросить в стремлении достичь чего-то гораздо более ценного. Чувство далеко не из приятных, а если еще и добавить ревность к тому, что он сейчас там, где больше всего хочу быть я, становилось совсем уж отвратно. Конечно, это как-то тупо и почти противоестественно ревновать часть себя, но я ничего не мог поделать с этой эмоцией. Так и хотелось спросить этого чешуйчатого призрачного засранца, вот что он, интересно, может сделать без физического воплощения? Как намерен защищать ее, если у него нет сейчас проводника его силы, состоящего из плоти и крови? Или все же есть у наших драконов некие возможности и способности, которые они от нас, убогих, успешно скрывают на протяжении уже почти целой вечности?

Закрыв глаза, я снова постарался расслабиться и дотянуться до Яны. Но в этот раз не вышло. Ничего, даже отголоска ее сущности уловить мне не удалось. Злость, зависть к собственному дракону, что сейчас мог хоть незримо, но быть рядом с ней, оставив меня одного, разгорелись с новой силой, открывая для меня новое значение слова 'страдания'. Недвижимый воздух в камере вдруг обратился в концентрированную тоску, которую я вдыхал, сжигая в пепел легкие. Она всосалась в кровь вместо кислорода, отравой поползла в мозг, разрушая мою решимость. Что, если я, и правда, никому не нужен больше? Ни моему дракону, что, вильнув своим долбаным хвостом, если он у него есть, и свалил за моей женщиной. Ни, что гораздо хуже, самой Яне. Ведь никогда, ни одного проклятого раза она не потянулась ко мне сама, не показала ни словом, ни языком тела, что рада мне, что, исчезни я в следующую секунду, и она не забудет об мне как можно скорее. Только во время секса, когда я буквально заставлял ее терять себя, она льнула ко мне, требуя всегда больше, будто просто не могла насытиться мною.

Что же, наши отношения нельзя назвать нормальными с первой минуты, как мы столкнулись. Это больше походило на взаимные попытки угробить и сломать друг друга, нежели на любовные игры и попытку сблизиться. Да ладно, чего уж там, сейчас, когда дракон со своими чрезмерными эмоциями и зверскими реакциями был далеко от меня, я мог взглянуть на все с другого ракурса и честно признаться. По человеческим меркам я вел себя большую часть времени как полный мудак, подчиняясь свирепому требованию дракона схватить, присвоить и не отпускать ни на секунду из-под своего контроля. Каким бы древним, мудрым и равнодушно-рассудочным дракон ни был во всем, что касается других вопросов, в момент, когда его охватила страсть, он стал обычным зверем. Тем, кто действует только с одной позиции — захватить желаемое любой ценой. Отобрать у всего мира, спрятать, заклеймить собой, связать энергии так, чтобы этого нельзя было разорвать, а потом уже можно расслабиться и баловать и лелеять своё сокровище.

Да, я сопротивлялся его давлению насколько мог, стараясь довести до его опьяненного жаждой обладания мозга, что это не по-людски, и что наша женщина не из тех, кто смирится. Но когда выяснилось, что Яна рождена возможной Дарующей, меня накрыл приступ острой паники от осознания, что потеря ее не просто возможна, а совершенно неизбежна, когда об этом узнают в Ордене. Вот тогда, в момент моего отчаянного страха, дракон и забрал весь контроль. Он больше не собирался рисковать и выжидать, и игры с ухаживанием он тоже терпеть был не намерен. Ему нужна была нерушимая связь и причем немедленно. И я, скрепя сердце, согласился ему подчиниться. Он указывал мне каждый следующий шаг, уча и диктуя, как соединить нас с Яной в единое целое. Мне, как человеку, было в глубине души муторно от того, что я понимал — то, что мы с ним делаем, это все равно насилие. Но под влиянием эмоций дракона тогда мне казалось, что никакая причина или довод не будут достаточными, чтобы остановиться и прервать процесс соединения энергий. А то, что в результате этого Яна может забеременеть… Ну, дракон просто ликовал при этой мысли. А я… ладно, солгу, если скажу, что меня она расстраивала. Ведь совместный ребенок — это то, что привяжет Яну ко мне на совершенно другом уровне. Тогда это казалось замечательной перспективой.

Сейчас же, при мысли, что я здесь, совершенно бессильный пока хоть что-то сделать, а Яна где-то, и, возможно, в ней уже растет крохотный комочек наших сплетенных жизней, моё нутро сворачивало в стальной ком, готовый порвать меня на части. Она сейчас может быть зла, растеряна, напугана и все, что у нее есть для защиты себя и нашего ребенка — это чертов призрачный дракон, в котором, может, и хватит силы, чтобы до основания разрушить этот мир, да только у него прямо сейчас нет живого проводника, способного высвободить всю эту чудовищную мощь.

А все потому, что я был в тот момент идиотом, чье внимание было затуманено растущей энергией связи, и позволил приблизиться тому человеку, которому доверял всю жизнь и теперь вот болтаюсь тут, жалкий и никчемный. Обряд соединения прерван, его результат оказался повисшим в воздухе, как и вопрос о том, беременна Яна или нет. Зрячему я не поверил ни на секунду, запах его лжи был совершено отчетлив — как для меня, так и для моего древнего зверя. И он еще заплатит за эту попытку солгать. Все заплатят за каждое мгновенье вынужденной разлуки. Не знаю, что там задумал мой чертов дракон, и покинул ли он меня на время или насовсем, но я и сам по себе не намерен отступаться от Яны. Если он мне не помощник больше и каждый сам за себя, то я готов бросить вызов даже ему. Если не наша, то только моя, и никак иначе! Я рванулся, осознавая всю тщетность моих усилий и заставляя оковы глубже врезаться в плоть. Но физическая боль хотя бы приводила в чувство, иначе я уже готов был сорваться в настоящие безумие от собственного бездействия, даже без взрывных эмоций моего дракона.

В тот момент, когда звук от позвякивания оков затих в камере, до меня вдруг долетел другой, извне. А вскоре отдаленный мерцающий свет, появившийся в дверном проеме, подтвердил, что я не ошибся. Ко мне шли. Видимо, решили, что пришло время суда. Ну что же, пошевеливайтесь, ленивые подонки! У меня нет времени болтаться тут без дела.

Свет стремительно становился ярче, и моим глазам, привыкшим к темноте, стало больно, а слух резал звук чужих шагов. Кто-то реально торопился. И раньше, чем визитер появился в дверном проеме, я понял, кто это.

— Ну что, похоже, ты дозрел для справедливого суда и заслуженного возмездия, брат Игорь, — голос Романа как никогда сочится ехидством и самодовольством.

Ублюдок считает, что хапнул какой-то джек-пот? Я бы на его месте радовался поосторожнее. Я ведь вечно висеть тут не собираюсь.

— И тебе привет, брат Роман, — насмешливо хриплю я пересохшим горлом. — Надеюсь, твой день прошел прекрасно?

Роман делает несколько шагов и приближает свое лицо, освещенное факелом в его руке, настолько, что я чувствую его мерзкое дыхание и энергию его дракона, вдавливающую меня в грубую каменную стену. Он слабый, в разы слабее моего, но сейчас, когда мой собственный зверь покинул меня, даже такое давление причиняет боль. Кажется, что на грудную клетку медленно, но неумолимо накатывается чертов асфальтовый каток, дробя кости и сплющивая легкие в лепешку. Но я не даю ему увидеть этого, просто расслабляясь и позволяя боли течь сквозь меня.

— Мой сегодняшний день прошёл не слишком хорошо, брат Игорь, — выдыхает мне в лицо ублюдок. — Зато буквально завтра я надеюсь провести его, получив массу удовольствия и пользы. Потому что завтра день моего посещения будущей Дарующей. И знаешь, что я думаю? Она красивая девка и горяча, как никто другой. У меня стоит на нее с того момента, когда я увидел ее в твоем кабинете и даже не знал, что она претендентка. И наверняка эта жаркая штучка соскучилась сидеть в четырех стенах без мужского внимания. Так что завтрашний день я проведу между ее ног, и, поверь, после меня она даже и не вспомнит твоего имени. Я сожру эту сладкую шлюшку со всеми ее потрохами. И после она просто умолять меня будет стать ее Наставником.

Роман пристально смотрит на меня, ожидая моей реакции, желая упиться ею сполна. И от его слов действительно в мой живот словно льют жидкий азот, вымораживая и разрывая льдом каждую клетку. Изуверский холод расползается внутри, но я не позволяю отразиться ему в моем взгляде и растягиваю потрескавшиеся губы в ухмылку.

— Думаю, ты обломаешь свои жалкие зубы об МОЮ женщину, брат Роман. Ни за что она после меня не поведется на такое ничтожество, как ты. А если посмеешь сделать что-то силой, я тебя буду рвать на части кусок за куском и наслаждаться процессом, — отвечаю я, стараясь сохранить в голосе убийственное спокойствие.

Роман презрительно хохочет мне в лицо, но я чувствую нервозность и в его смехе, и в том, как быстро он отстраняется от меня.

— Ну, пока-то ты не сумел даже выбраться из этих оков, — тычет он в заговоренный металл пальцем, но быстро отдергивает его, обжегшись.

— Нет ничего постоянного, — равнодушно отзываюсь я.

— Вот уж точно. Хотя твой отец и ты забыли это, возомнив себя чрезмерно сильными и обладающими неограниченной властью. Но всему приходит конец, братец Игорь.

Надо же, сколько яда, как бы он им не захлебнулся. Хотя, как говорит моя женщина — 'Да насрать!'

— Рискнешь сказать это в лицо моему отцу, братец Роман? — фыркаю я.

— Не сейчас! Но скоро! Очень скоро! — Роман выпрямляется, стараясь выглядеть торжествующе и даже угрожающе, но на мой взгляд попытка жалка и неубедительна. — И ты, кстати, своим необдуманным поведением заметно приблизил меня к этому моменту.

Да, я прекрасно знаю, как пошатнул положение отца и политическую расстановку сил в Ордене тем, что дракон толкнул меня на откровенное нарушение многих законов. Да только мне плевать на это было и тогда, и сейчас.

— Черт, прости за откровенность, но, на мой взгляд, единственное, к чему ты приблизился — это возможность бесславно закончить свою и так уже чрезмерно долгую жизнь. И если ты настолько облажаешься, что посмеешь прикоснуться к тому, что уже моё навечно, то этот конец наступит так скоро, что ты и моргнуть не успеешь, — я не тороплюсь, говоря это, вкладывая в каждое слово достаточно неприкрытого предупреждения. Того самого, что бывает не просто первым и последним, а вообще единственным.

— Сказал жалкий неудачник, которого скоро вышвырнут из этого слоя бытия так далеко и так надолго, что и представить страшно, — огрызается белобрысый крысеныш, демонстрируя наигранное полное отсутствие страха передо мной, и движется по периметру камеры, поджигая торчащие из стен факелы. — Но не переживай, я утешу эту девку так хорошо, что она о тебе и не вспомнит. У нее такой красивый рот, уже представляю, как она будет замечательно выглядеть на коленях, голой, облизывая мой член. Думаю, после завтрашнего дня каждое мое утро будет начинаться с того, что она будет ублажать меня этим роскошным ртом и умолять стать ее Наставником распухшими после минета губами. И я милостиво соглашусь. А потом заполучу ее силу после Восхождения. И начнется новая жизнь!

— Только тебя в ней не будет, заносчивый придурок, — шепчу я себе под нос, игнорируя ком лютой ярости, распирающий мою грудь.

Как ни стараюсь я изгнать из головы красочные картинки, которые озвучила своим поганым языком эта мерзкая сволочь, они все равно лезут в мозг, сверля в нем дыры, моментально заполняемые обжигающей кислотой. Яна с другим… Не важно с кем… Не важно как… Отдающая своё удовольствие в чужие руки… Не-е-ет! Лучше уж любому, на кого падет хоть тень подозрения в таком, покончить с жизнью собственноручно, потому что я не проявлю и капли милосердия.

Вдалеке раздается звук уже множества шагов и гулкие голоса членов Совета, спасая меня от очередного прыжка в бездну кипящего безумия.

— Час платить пришёл! — ухмыляясь, пафосно произносит Роман, оборачиваясь ко мне.

Его лицо буквально сияет от гадкого предвкушения моего унижения.

Ну что же, я готов расплатиться по всем счетам. Самое время.

7.

Мне понадобилось около полминуты, чтобы осознать сказанное Амалией.

— В каком смысле нет в живых? — тупо переспросила я. — Не ты ли мне толковала только что про их силу, волю и героические достижения на благо мира во всем мире или даже всех мирах. Как, по-твоему, они это могут делать, будучи покойниками? Это они, типа, на поприще спасения мира так подорвались, что склеили ласты или лапы, или что там им полагается? Или у них просто срок службы истек, и ты так образно выразилась?

Губы Амалии неожиданно дрогнули в легкой улыбке.

— Нет, Яна, это ты у нас одаренное создание в деле создания весьма красноречивых и доходчивых образов. Так что я даже не буду и пытаться с тобой сравниться.

Ну, в принципе, да. Меня иногда заносило, особенно когда злилась или возбуждалась. И тогда возникало такое впечатление, что мой язык начинал жить самостоятельной жизнью и командам из головного офиса не подчинялся. Так что вот прямо сейчас я помолчу и дождусь, пока Амалия сама пояснит, что имеет ввиду.

— Понимаешь ли, Яна, то, что подразумеваешь под смертью ты, очень отличается от того, как вижу это явление я. — Амалия опять сделала это свое неопределенное движение рукой. Я уже заметила — она всегда к нему прибегала, когда думала, что я не смогу понять то, что она до меня доносит. Но, может быть, она просто сама до конца не уверена, что знает, о чем говорит. Меня бы не удивил ни один из вариантов.

— Ок, давай поиграем в 'найди десять отличий', - пожала плечами я. — По мне так смерть — это конец всему. Полный и необратимый. Переход из движимого в недвижимое, от живого к неживому. Тебе больше не страшно, не радостно, вообще никак. Ты не дышишь, не думаешь, не чувствуешь, только лежишь и разлагаешься, отравляя вокруг воздух, — я нахмурилась, размышляя, как еще описать окончание жизни.

Воспоминания о маминой смерти, о ее медленном угасании пришли непрошенными, отняв на несколько секунд у легких способность расширяться, а глотку обожгло, как всегда в такие моменты, будто я щедро хлебнула расплавленного свинца. Этот жидкий раскаленный металл медленно потек вниз, облив обжигающей болью сердце и спустившись к диафрагме.

— А еще… смерть — это когда тебе больше не больно, — прохрипела я. — Ничего не болит уже никогда.

Жестокая тяжесть моих воспоминаний, как обычно, тянула меня к земле. Захотелось согнуться, свернуться клубком, немного побаюкать своё горе и память. Но нежданная волна тепла вдруг опять родилась в глубине моего живота, принося импульс сочувствия и утешения на каком-то совершенно неподвластном разуму уровне. Этот прилив нежности смешался с моей свинцовой болью, растворяя ее, облегчая, обращая из неподъемной тяжести непоправимой безысходности в сверкающие легкие снежинки светлой грусти.

Я, шмыгнув носом, судорожно выдохнула и сделала приглашающий жест, предлагая Амалии выдать свое видение явления смерти. Она же, если и заметила то, что эта тема вызвала во мне такой эмоциональный отклик, то никак не показала этого и даже тактично смотрела в сторону и только кивнула. А может, она из тех людей, кому нет дела до чужих соплей и переживаний. Такие всегда очень своевременно отворачиваются, чтобы под видом хороших манер не замечать чужой боли. Сама старалась стать такой последние годы.

Пару раз глубоко вдохнув-выдохнув, я совершенно успокоилась и откинулась в кресле, уже почти каким-то привычным движением расположив одну ладонь на животе. И тут же сама себе ухмыльнулась. Вот ведь страшная сила самовнушения! Я даже не знаю, права ли Амалия насчет беременности, и даже если и так, то сколько ему — часы, дни? А у меня уже совершенно иррациональное ощущение, что я не просто чувствую его, но и он непостижимо общается со мной. ОН? Общается? Господи, Яна, почему не она-то? Или они? Блин, крыша твоя, которую в этом сумасшедшем доме окончательно перекосило, общается. Ага, шлет сообщения во всех доступных форматах связи.

— Понимаешь ли, Яна, дело в том, что смерть привычного тебе физического тела совсем не является окончательным концом существования личности, — хотя говорила Амалия ровно и даже занудно, но я абсолютно точно чувствовала неуверенность в её тоне. — Она просто завершение определенного этапа, доступного для понимания большинству людей и в том числе и тебе, такой, какая ты сейчас. Но после этого не наступает ничто, полное отсутствие всего, как ты думаешь. И особенно это верно для существ, обладающих такой огромной силой, как драконы. Эта сила, или энергия, если тебе так легче будет воспринять, не может просто исчезнуть, рассеяться. Она остается цельной и продолжает жизнь в ином качестве и измерении. Драконы умерли в привычном тебе понимании, но они живут в новом качестве. А для взаимодействия с физическим миром выбирают братьев, наследников, несущих хоть каплю их крови и способных принять и направлять их силу.

Снова здорово с этой драконьей кровью. Она что, считает, что эти самые драконы генной инженерией в своей невообразимой лохматой древности занимались? Потому что как они…. приливали эту кровь естественным путем, я вообще представить не могу. И это при том, что сначала стоит поверить, что драконы эти вообще хоть когда-то имели место быть. Я, вот честно, с трудом представляю себе какого-нибудь ящера с лабораторной пробиркой в лапах или выполняющим великую миссию по сохранению установленного миропорядка. Глупость какая-то.

— Скажи мне, Амалия, а все это — твоё предположение, научно установленный факт или снова сказки из орденской библиотеки? — как можно вежливей поинтересовалась я.

Женщина метнула на меня сначала недовольный взгляд, но потом опустила глаза и смутилась.

— Это мои собственные мысли, — призналась она.

— А что на этот счет говорят сами облагодетельствованные драконами братья? — я старалась не язвить. Честно.

— О таких вещих говорить запрещено. Никто из братьев не станет обсуждать своего дракона. Принято считать, что драконы живы и управляют своими наследниками, дают силу, помогая им хранить миры от хаоса. Но настоящего общения между ими самими и братьями нет. Точнее, оно абсолютно одностороннее. Драконы указывают, что и как делать, но никогда не открывают своих мыслей, не отвечают на вопросы.

— И исходя из этого ты решила, что они уже давно покойники и витают в пространстве в виде чистой энергии? Выходит, братцы у нас что-то типа пейджеров. На них сообщения приходят, а обратной связи нет? Дурацкая система.

Амалия кивнула, хоть и нахмурилась на мои замечания.

— Она была создана еще до начала истории и прошла испытание временем, — почти обиженно заметила она.

— Ну, знаешь ли… Все когда-то наступает время менять.

— Не думаю, что это возможно. И когда ты пройдешь через Восхождение, то все перестанет казаться тебе странным или неправильным. Все будет восприниматься уже по-другому.

Ага, а отсюда давайте поподробнее.

— Так, меня уже порядком задолбало слушать про это загадочное Восхождение, которое я должна пройти. Объясни мне, наконец: Восхождение куда и зачем? — практически уже потребовала я.

Амалия вдруг заметно занервничала и принялась снова ходить туда-сюда. У меня неприятно заскреблось внутри. Судя по ее реакции это самое Восхождение та еще прелесть.

— Восхождение — это обряд твоего перерождения, — выдала она и как-то странно дернула головой, будто у нее тик начался.

— Интересно, а что, в первый раз я как-то не так родилась, что меня перерождать нужно?

Не нравится мне это все больше и больше.

— Дело не в этом. Просто… когда ты его пройдешь… - она запнулась, и мне услышалось скорее 'если пройдешь'. — Изменится само твое восприятие мира, и откроются дремлющие сейчас способности, чтобы ты могла выполнить предназначение, ради которого была рождена.

Вот говорю же, что мне все это не нравится все больше.

— Я вот, наивная, думала, что меня мама родила, для того чтобы жить и радоваться и стать вроде как счастливой, — недовольно пробурчала я. — И кстати. Что, если я не хочу никуда восходить, и выполнять какое-то там предназначение мне тоже не улыбается. Я что, не могу просто отказаться?

— К сожалению, нет, Яна. Единственное, что еще возможно, это что Совет решит дать тебе отсрочку до того момента, как ты выносишь и родишь. И только потому, что наличие дитя снижает твои шансы пережить Восхождение благополучно.

Вот тут мне вообще поплохело. Мало того, что опять Амалия упомянула ребенка как очевидный и неизменный факт, так еще и, оказывается, все может еще и хреново кончится. Как будто до этого все хорошо было.

— Погоди-ка. То есть, может быть еще и неблагополучный исход? И что тогда? Я не стану видеть что-то там по-другому, не открою эти самые способности, и бедные братцы расстроятся? Мне это подходит.

— Нет, Яна. Ты умрешь, — Амалия произнесла это, как ударила, и тут же попыталась смягчить эффект. — Но произойдет это быстро и без боли.

На полминуты я подвисла. Потом мысли сорвались с места и помчались с бешеной скоростью. Ну конечно! А ты что думала, идиотка, что тебе пожмут сочувственно руку, извинятся и выдадут билет до дома? Ясно, что этого не будет. Хотя меня бы сейчас даже вариант с выкидыванием из машины в безлюдном месте устроил бы.

— Это, типа, ты меня сейчас успокоила. Если быстро и без боли — это все меняет! Прямо камень с души, — медленно, продолжая осмысливать чудные перспективы, сказала я. — Слушай, Амалия. а давай ты меня отпустишь?

— Это невозможно, Яна, — печально покачала женщина головой.