Инь vs Янь. Книга 2.

— Почему невозможно-то? Ты просто скажи мне код двери или там открой ее сама и отвернись ненадолго. А я с остальным сама справлюсь, — я уже откровенно ее упрашивала. — Ну пойми ты, вся эта хрень со служением великой цели это не моё. Ну посмотри на меня! Разве можно такой раздолбайке, как я, какие-то сверхспособности доверять? Я же так накосячу, что вы потом всем Орденом не разгребете!

— Яна, пожалуйста, не проси меня. Ты не можешь уйти. Даже из здания не выйдешь! — лицо Амалии исказилось, будто она собиралась заплакать.

— А вот и выйду! Ты только отсюда меня выпусти, а там я придумаю что-нибудь. Ну, Амалия, ну, пожалуйста!

Не может быть, чтобы не было выхода. А выбравшись отсюда, я так спрячусь, что меня с собаками вовек не найдут.

— Нет! — неожиданно тон женщины стал резким, почти грубым. — Нельзя тебе уходить!

— Да почему нельзя-то? — не признаю я это слово дурацкое.

— Потому что если ты уйдешь и не пройдешь Восхождение, то умрешь абсолютно точно! И случится это не когда-то в старости, а очень скоро! — выкрикивает она.

— С какого такого перепугу? Хочешь сказать, что эти братья-долбоящеры меня найдут и прикончат? — напрягаюсь я.

— Что?! Нет, конечно! — в голосе Амалии прямо настоящее возмущение. — Никто не стал бы убивать тебя нарочно!

— А как? Случайно? — я уже откровенно злилась.

— Я вообще не говорила, что тебя кто-то собирается убивать! — раздраженно дергает головой Амалия.

— А с чего бы мне тогда умирать скоропостижно, если я уйду отсюда? Думаешь, что я от тоски по вашей секте помру? Или, типа, меня совесть зажрет насмерть? Так я тебе сразу скажу — не бывать такому. Скучать я по вам не буду, а совести у меня и в помине нет. Не веришь — у моего отца спроси.

— Яна, ты можешь быть хоть минуту серьезной? — закатывает глаза Амалия.

— Да я серьезна, как никогда в жизни, наверное.

— Тогда не просто послушай, а услышь меня наконец! Тебе нельзя уйти и избегнуть Восхождения. Потому что оно — единственная возможность выжить для тех, кто рожден потенциальными Дарующими, — Амалия уже практически орала на меня, и я ощущала, как тут же запустилась моя привычная защитная реакция, выражающаяся в полном игноре всего, что пытаются до меня донести на повышенных тонах.

— И я должна в это естественно незамедлительно поверить! — огрызнулась я.

— Да, должна! Поверить и принять, как неизбежность, — снова эта бесящая попытка давить.

— Чушь! — практически оскаливаюсь в ответ. — Знаешь, ты мне уже стала казаться почти нормальной теткой, Амалия. Мне прямо ненадолго подумалось, что ты, если уж не на моей стороне, то хотя бы нейтральна. А ты, как я понимаю, решила поспособствовать скорейшей промывке мне мозгов. Для Главы стараешься? Думаешь, если убедишь меня быть послушной собачонкой, он тебя разок другой по головке погладит? Неужто оно того стоит? Что, на одном мужике свет клином сошелся?

Амалия вскинула голову и посмотрела на меня так, словно я ее по лицу ударила наотмашь. Где-то в глубине души меня противно царапнул стыд за мои откровенно грубые и жестокие слова. Может, я и не права и несправедлива к этой женщине, но взбунтовавшееся чувство упрямого противоречия и привычное желание обороняться от давления любой ценой, выработанное за годы жизни, одержали верх.

Амалия гордо выпрямилась, и ее лицо заледенело, а взгляд, обращенный на меня, стал жестким и прожигал, как чертов газовый резак.

— Если тебе так хочется поговорить обо мне и моем отношении к Главе, то ради бога, Яна. Я скажу тебе, что на самом деле испытываю к этому великолепному мужчине не только уважение, но и преклоняюсь перед ним, чего он заслуживает в полной мере. Но кроме этого есть и совершенно иные чувства. Я могу с уверенностью сказать, что люблю его уже очень давно, глубоко и всем сердцем. Хоть и без всякой надежды, с чем давно уже смирилась. — Амалия сейчас больше походила на ледяную скульптуру, нежели на живую женщину, и хлестала словами, словно швыряла мне в лицо колючий снег щедрыми горстями. — И да, я готова быть на его стороне в любой ситуации и поддерживать и помогать во всем, потому что твердо уверена, что он достойнейший и в высочайшей степени преданный своему делу человек. Он во всем следует велениям долга, а не собственным амбициям и жажде власти, как многие другие. Чем и заслуживает моё искреннее благоговение, пусть это и лишает меня даже малейшей надежды стать к нему ближе.

Она остановилась, словно желая убедиться, что я ее слушаю, и что до меня, наконец, доходят ее слова. Я не отводила взгляд, стараясь дать понять, что она в полной мере привлекла мое внимание, но это не значит, что я готова верить сказанному. Но на самом деле моя уверенность испарялась под ее пристальным и безжалостно правдивым взглядом.

— Но все мои чувства к Главе и преданность тому, что делает Орден, сейчас не имеют никакого отношения к тому, что я пытаюсь донести до тебя, — так же холодно и жестко продолжила женщина. — Ты можешь думать обо мне что угодно, не верить ни одному слову, считать, что я просто выслуживаюсь, пытаясь кому-то угодить. Твое мнение не изменит неизбежных фактов. А они таковы, что для рожденных потенциальными Дарующими есть только две судьбы. Прожить очень короткую жизнь и закончить свои дни в жуткой агонии, сгорая заживо в конце. Или попытаться все же пройти перерождение и получить очень-очень долгую жизнь, которую нам должно потратить на служение высшим целям. Других вариантов нет.

— Охренительный выбор! — я взмахнула руками, чувствуя себя до отвращения беспомощной, потому что, глядя сейчас на Амалию, не находила сил даже саму себя убедит, что сказанное — ложь, что уж говорить о споре с нею. — Зашибись просто перспектива! Но почему?

Амалия просто пожала плечами, и в ее ледяном взгляде отразилось сочувствие и понимание.

— Я не хочу! — упрямо помотала головой я. — Не хочу никаких предназначений, не хочу даже знать всего этого. Почему я? Разве это не может быть кто-то другой?

Я понимала, что звучу жалко, и сотрясать воздух в подобной ситуации бессмысленно. Но слова вырывались сами собой.

— Что я такого сделала? — голос предательски задрожал.

— Ничего, — мягко ответила Амалия. — Просто родилась такой. Нет других причин.

— Почему же именно я? — вопрос сверлил мозг.

— Любой на твоем месте задался бы этим вопросом. Я тоже спрашивала, — печаль в глазах Амалии добавила градус к чувству необратимости происходящего.

— И что?

— Нет ответа. Просто это так. Прими это, — в ее голосе и позе предложение утешения и сочувствия. Но это не выход. Не для меня.

— Я не хочу! — мотаю головой, отвергая.

— Иногда судьба совершенно глуха к тому, чего мы хотим.

Я вдруг почувствовала себя безмерно уставшей. Пришло ощущение, что весь небесный свод вдруг опустился мне на плечи и намерен там лежать до конца моих дней, сколько бы они ни продлились. Расхотелось думать или задавать вопросы. На хрена мне ответы на них? Чтобы добить окончательно? Развернувшись и еле волоча ноги, я пошаркала в сторону спальни. Захотелось просто лечь и уснуть. Проспать долбаную вечность, а потом проснуться в своей прежней жизни и понять, что и Рамзин, и Орден, и эта Амалия с ее откровениями — просто кошмар, который развеется в ярком дневном свете.

— Яна? — голос Амалии звучал встревоженно. — Ты куда?

— Спать.

Я слышала звук ее шагов за своей спиной.

— Хочешь, мы еще поговорим? Или я могу просто посидеть с тобой, — предложила она.

— Нет, на оба вопроса, — безразлично ответила я. — Не хочу разговаривать, и мне не нужна ночная сиделка.

— Но мне еще много необходимо рассказать тебе. Я ведь не просто так поддержала идею оставить тебя здесь. Ты должна иметь четкое представление о расстановке сил и подводных течениях, с которыми придется столкнуться.

— Не сомневаюсь в этом. Но, веришь ли, мне нужно немного времени, чтобы переварить уже полученную инфу. А то все как-то неожиданно. Мысль о том, что, куда ни дернись, везде светит подохнуть, очень освежает, знаешь ли. Так что мне нужно немного уединения, — я даже не собиралась останавливаться.

Я доковыляла до постели и забралась под одеяло, накрываясь с головой.

— С тобой будет все хорошо?

Вот чего она пристала?

— Ага.

— Мне точно не нужно остаться?

— Не-а.

— Я могу просто быть в гостиной или на кухне…

Я тяжело вздохнула, желая уже оказаться в тишине.

— Просто уйди.

— Ладно, — смирилась Амалия. — Но я еще зайду тебя проверить.

— Охренительно любезно с твоей стороны.

Звук шагов затих, и еле слышно щелкнул замок на монументальной входной двери. Я лежала, свернувшись клубком на огромной постели, и не могла понять, что же чувствую. Все мысли и эмоции будто превратились в жидкость и смешались в единый коктейль, который плескался в голове, отражаясь от стенок черепа, и не было никакой возможности выделить хоть что-то конкретное в этой мутной жиже и дать ему определение. Хотя нет. Была одна упрямая тупая мысль. Если бы сейчас здесь был Рамзин, то он наверняка заставил бы меня злиться на него или вынес бы мозг безумным возбуждением. И это были бы простые и понятные эмоции, не та неопределенного состава взвесь, что колышется в моем разуме сейчас. С позиции того, что происходило в моей голове в этот момент, все, что этот мужчина заставлял меня чувствовать, было всегда таким однозначно примитивным, какими только могут быть чистая злость и концентрированная похоть. И, черт возьми, как же мне не хватает этой гребаной незамутненной простоты.

8.

Рамзин.

Я расслабляюсь и прикрываю глаза, позволяя своему телу обманчиво бессильно повиснуть в оковах, и наблюдаю сквозь ресницы, как огромная камера становится тесной от прибывающих членов Совета и братьев, их сопровождающих. Громкие голоса, запахи чадящих факелов и их яркий после длительной тьмы свет отзывается болью в моей голове, от которой мутит все больше. Истощение физическое и психическое дает о себе знать навязчивым звоном в черепе и тупой пульсацией в каждой клетке уставшего организма. Но меня беспокоит не столько физическая слабость, а то, что сознание мутится и становиться слегка нечетким.

— Я не понимаю, какая необходимость все нам спускаться сюда! — режет слух громкий возмущенный голос брата Федерико, одного из членов Совета и близкого друга отца. — Нам и раньше случалось разбирать проступки братьев. Но тогда мы это без проблем делали наверху, в главном зале, а не набивались как проклятые селедки в душную нору под землей.

— Данный случай отличается от прежних, брат! — отзывается Роман и изображает на лице притворную печаль. — Брат Игорь совершил поистине тяжкий проступок.

— Да неужто? — не снижает громкости Федерико. — Настолько тяжкий, что мальчика нужно держать закованным и распятым на стене? Разве его вина уже доказана, и приговор вынесен Советом, чтобы подвергать его такому?

Еще двое членов Совета поддерживают Федерико, и все взгляды обращаются в сторону моего отца, игнорируя Романа. Лицо того искажается на долю секунды, становясь маской чистейшей ненависти, но он быстро берет себя в руки.

— Брат Игорь осмелился угрожать физической расправой своим братьям и отказывался подчиняться требованиям Главы, — вякает он ставшим выше голосом, выдавая свое раздражение.

Но никто так и не поворачивается к нему.

— Антон? — Федерико один из немногих, кто осмеливается обращаться к отцу по имени, и тот ему позволяет эту вольность.

Все в камере напряженно смотрят на Главу, и я отчетливо вижу его вечно бесстрастное лицо. Он смотрит прямо на меня, но в его глазах ничего не прочесть, и только выступающие желваки у его скул выдают намек на волнение или гнев.

— У брата Игоря на самом деле было некое временное помутнение рассудка, — он явно нарочно не называет меня сейчас сыном. — Но, я думаю, подобное состояние знакомо каждому из нас, не так? — наконец произносит он ничего не выражающим тоном.

Камера заполняется ропотом согласных. Да, каждому известно, как притягательна сила, и как легко затеряться в ней без остатка, утратить ориентиры. Остаться навсегда в этой упоительной тьме вседозволенности и безграничной власти. И самое ужасное, что наши драконы подвержены этому так же, как и мы — их слабые человеческие проводники, и никакая их рациональность и древняя мудрость не способны помочь бороться с этим, если все заходит слишком далеко. Только свет Дарующих — единственное, что возвращает нас и укрощает драконов. Ведет нас по тонким тропкам их природного сияния из непроглядной тьмы, в которой мы с легкостью и даже наслаждением можем утонуть навсегда. И все знают, хоть и не часто упоминают это вслух, что были в истории Ордена случаи, когда даже Дарующим не удавалось привести некоторых братьев и их драконов назад. И это было поистине ужасно. Драконы обращались в первобытных, одержимых жаждой разрушения зверей, полностью погружая в это безумие и своих проводников. И тот ущерб, что они приносили, был несоизмеримо больше, чем тот, что приносили случайные или намеренные прорывы. Это были катастрофы, способные сотрясти само мироустройство. И тогда наступали скорбные дни Охоты. Я слишком молод и, конечно, не застал ни одной из них. Но даже боюсь представить, что должны чувствовать братья, выслеживая и обрекая на вечные муки одного из своих. Ведь уничтожать их нельзя. Мы не знаем способа убить рехнувшегося дракона, а убийство проводника приведет только к тому, что дракон найдет себе новое человеческое пристанище.

Вот поэтому есть у Ордена настоящая тюрьма, по сравнению с которой моя камера — просто курорт. О ее местоположении в бесконечных катакомбах знают далеко не все. Доступ же к ней имеют только единицы. Я знаю, что мой отец уже веками напролет бьется над тем, чтобы найти способ или вернуть погрязших во тьме обратно к свету, или уничтожить вместе с проводником и чокнувшегося дракона. Способа нет, но он упрям и не оставляет попыток.

— Я о том и говорю, что меры безопасности вполне оправданы в данных обстоятельствах! — притворно льстиво склоняет голову Роман. — Конечно, может быть, что поведение нашего горячо любимого брата Игоря лишь временное затмение. Но приходится с прискорбием признать, что это может быть и необратимый процесс, и мы должным быть к этому готовы. О, разумеется, будет невыносимо жаль утратить столь сильного и талантливого брата, да и его дракон силен как никто, — продолжал он разглагольствовать, эффектно жестикулируя и постепенно все же оттягивая внимание всех на себя. — Именно это обстоятельство и делает ситуацию особенно серьезной. Тем более, что, как это не горестно, но вынужден сообщить, что, придя сюда прямо перед вашим появлением, я стал мишенью для очередной волны угроз и агрессии от брата Игоря, ничем с моей стороны не спровоцированной, и это значит…

— Это значит, что все мы люди очень занятые, и нам стоит приступить к официальной части, — резко прервал его отец тем самым тоном, которому никто не смел не подчиниться. — Если у вас есть что сказать, брат Роман, вам будет предоставлено слово в ходе разбирательства, в том же порядке, как и другим желающим высказаться.

— Да, верно! — решительно поддержал отца Федерико. — Мы не кумушки на лавочке, собравшиеся пошушукаться. Мы приехали решать судьбу нашего брата, самого молодого и одареннейшего среди нас. И к тому же, пока мы устраиваем пустые препирательства, он терпит страдания, которые, возможно, совершенно не заслужил. Да и остальные дела ждать не могут.

Все дружно согласились, и вскоре передо мной выстроился ряд кресел, в которых заняли свои места все семь членов Совета, во главе с отцом.

— Прошу остальных покинуть помещение. Мы будем призывать вас по мере необходимости, — в этот момент отец смотрел прямо на Романа.

Тот снова подобострастно склонился, хотя только слепой бы не заметил его чрезмерно деревянную спину, что выдавала его злость и нежелание терять внимание, что он успел к себе привлечь.

Я снова прикрыл глаза, пока длилась стандартная ритуальная часть, где каждый член Совета клялся в своей беспристрастности и преданности общему делу на древнем не знакомом остальному миру языке. Фразы старомодные и витиевато длинные лились в мой мозг, и, несмотря на всю их всегда казавшуюся мне бесполезность и формальность, я ощущал, что некая сила в них есть. По крайней мере внимание моего дракона они смогли привлечь, и он хоть и отдаленно, но шевельнулся внутри первый раз с того момента, как покинул меня, будто прислушиваясь к возне человеческих муравьев.

Погрузившись в состояние, близкое к отрешенности от плавных речей и пытаясь понять настроение дракона, я попытался снова потянуться к Яне. Неизвестность пытала меня хуже любой боли. Поэтому я не сразу понял, что Совет уже перешел от формальной части к обсуждению непосредственно того, что мы с моим ящером наворотили.

— Брат Игорь! Брат, вы нас слышите? — голос брата Доминика вырвал меня из тщетных попыток дотянуться до своей женщины и вызвал волну раздражения и на него, и на моего проклятого дракона, даже и не подумавшего мне помочь. Заносчивый и жадный ублюдок!

— Мне все же кажется, что держать брата Игоря в этих оковах во время Совета по меньшей мере жестоко, — снова подал голос Федерико. — Он явно ослаблен их воздействием и едва может отвечать нам. Как мы сможет разобраться во всем и оценить тяжесть постигшего его помутнения, если он не сможет отвечать на наши вопросы?

— Я прекрасно слышу и понимаю вас, братья. И я абсолютно отдаю себе отчет во всем происходящем. Мой ум ясен, как никогда! Поэтому давайте приступать побыстрее, — усмехнувшись, ответил я, обводя их всех взглядом.

— Ну, о ясности ума и вашей адекватности судить только нам, — раздраженно влез брат Деклан. Высокий и тощий, с вечно желчно поджатыми губами он имел привычку всегда подчеркивать значимость своего мнения по сравнению с остальными и, насколько я знаю, был лепшим другом Романа и вечным оппонентом во всем моего отца. — И на то, с какой скоростью нам работать, тоже не вам указывать!

Мне очень хотелось огрызнуться на старого усохшего засранца, тем более его симпатии автоматически не на моей стороне, но это могло настроить против меня остальных колеблющихся членов Совета и стать в их глазах подтверждением моей неадекватности. Так что я лишь молча и почти покорно кивнул, насколько позволяла металлическая полоса на горле. Пусть думают, что я тихий, смиренный и неопасный. И пусть освободят меня от этих долбаных магических оков, и я вырвусь отсюда, даже если придется сделать это без помощи бросившего меня подлого зверя.

— Итак, Глава, озвучьте, пожалуйста, повод, по которому нам пришлось столь спешно собраться, — подал голос один из членов Совета.

— Брат Роман и еще несколько наших братьев выдвинули обвинение в том, что брат Игорь стал после последнего задания в России подвержен тлетворному влиянию силы, в результате чего, обнаружив девушку, предположительную претендентку в Дарующие, он не только скрыл этот факт, но и якобы совершил ряд действий, приведших к намеренной беременности девушки, дабы сохранить за собой единоличные права на нее, пока она по нашим законам является простой смертной.

— То есть, брат Игорь обрюхатил смертную девку, и нас сочли нужным собрать по столь незначительному поводу со всего мира? — презрительно взмахнул холеной рукой усеянной перстнями брат Родерик. — Факт того, что эта девица потенциальная Дарующая, был подтвержден?

— Да. Зрячий Ордена утверждает, что девушка сияет так сильно, как никто, виденный им до этого, — не меняя позы подтвердил отец.

— А то, что она понесла? — не менее нетерпеливо продолжил расспросы Родерик.

— Это предположение подтверждения не нашло, — столь же ровно ответил Глава, но в самом конце фразы сумел оставить тонко повисшее в воздухе сомнение. Впрочем, Родерик не обратил на него внимания, а остальные тоже промолчали.

— Брат Игорь, скажите, когда вы встретили эту девицу, вы не заметила в ней признаков того, что она может быть потенциальной Дарующей? — обратился Родерик уже ко мне.

— Нет.

— Невосприимчивость к вашему воздействию, странные реакции, неукротимую тягу быть в ее обществе? Ничего необычного?

— Ну, неукротимую тягу быть в обществе красивой женщины я испытываю постоянно, брат Родерик. Я еще не настолько стар, чтобы мне это прискучило, — ответил я, и со стороны нескольких членов Совета послышались смешки. — А в остальном… нет. Ничего такого, — совершенно уверенно соврал я.

— А вот брат Роман утверждает прямо противоположное. Что вы не только догадывались об этом, но и точно знали. Именно поэтому и увезли девчонку в уединенное место. А там опаивали и эээ… ммм… совокуплялись с ней, — тут же влез Деклан.

— Брат Роман искренне заблуждается. Да, я увез девушку, но только потому, что мне хотелось заниматься с ней, как вы точно выразились, совокуплением без применения ментального принуждения. Она горячая штучка, если вы еще помните, о чем я, и мне хотелось сохранить этот огонь в постели. А она так и норовила убежать. Вот я и увез ее в такое место, откуда бежать ей некуда, чтобы развлекаться без помех, — у меня все нутро коробило и выворачивало от таких слов о моей Яне, но это то, что сейчас должны услышать эти напыщенные старые ослы. — Я люблю развлечения особого рода. Ну, вы меня понимаете, братья.

Некоторые мужчины закивали, похабно ухмыльнувшись, но на лицах большинства застыли маски осуждения и брезгливости. Они смотрели на меня, как на испорченного похотливого подонка, но мне сейчас плевать на их мнение в этом вопросе. Пусть думают что хотят, только пусть освободят.

— Что же, хоть я и не считаю подобное поведение в отношении пусть и смертной, но все же женщины, приемлемым, но законами Ордена оно никак не карается, — печально произнес Федерико, глядя на меня разочарованно.

— Но если так, — не унимался Деклан, — и, как вы говорите, брат, вам нравятся подобные игры, то зачем вы опаивали эту девицу? Ведь, насколько мне известно, к моменту прибытия Главы и остальных она была практически без сознания.

На секунду у меня возникло желание сказать этим замшелым тупицам и об обряде соединения энергий, продиктованном драконом, и о том, что мой зверь признал ее Единственной. Но тут ярость дракона сжала мой мозг будто в железный кулак. 'Не смей!!', пришло от него.

— Ну, должен же я был хоть когда-то спать, брат, причем желательно без риска очнуться с ножом в груди. Говорю же, девочка весьма горяча, — снова ухмыльнулся я.