Инь vs Янь. Книга 2.

— Я позволила себе обратиться к Главе с предложением, — прервала мои измышления о личной жизни каменного изваяния напротив Амалия. — Которое заключается в том, что для новых потенциальных Дарующих будет намного легче проходить подготовка к Восхождению, и сам обряд будет давать лучшие результаты, если в этом будем участвовать еще и мы, а не только вы, братья, — женщина медленно шествовала по образовавшемуся коридору из мужчин, и они почтительно склонялись перед ней, прижимая правую руку в район сердца и произнося что-то шепотом.

Роман тоже склонился, но, услышав сказанное, резко вскинул голову и впился в Амалию гневным взглядом.

— Такого никогда не бывало раньше, Дарующая Амалия! Разве мы сами плохо справляемся с подготовкой девушек?

— О, поверьте, брат Роман, я прекрасно помню, как лично вы усердствовали во время моей подготовки. Рвения вам было не занимать, — голос женщины звучал без всякого выражения, но Роман неожиданно поменялся в лице и быстро оглянулся, будто желая увидеть реакцию остальных. — Безусловно, вы справлялись и можете справляться и впредь. Но, думаю, положение Ордена сейчас таково, что нельзя пренебрегать ничем, если это может улучшить наше положение. Вот поэтому я осмелилась сделать столь смелое предложение Главе.

Амалия, наконец, дошла до кресла Главы и, обойдя его, стала у него за спиной, четко обозначивая, на чьей она стороне.

Я, прикусив язык, наблюдала за этим действом, силясь понять, что же тут на самом деле происходит.

— Возможно и так, Дарующая Амалия, — Роман снова оглянулся, стараясь понять, кому принадлежат сейчас симпатии серой толпы. — Но какая необходимость начинать это именно с этой девушки?

— А почему нет? — подчеркнуто небрежно повела плечом Амалия. — Она не лучше и не хуже любой другой, и если уж решили попробовать, то почему не начать прямо сейчас. Ведь насколько я знаю, на данный момент других кандидаток в Дарующие у Ордена нет? Не так ли, Глава?

Женщина нарочно обратилась к Рамзинскому родителю, подчеркивая для остальных, кого считает тут главным.

— Совершенно верно, Амалия, — снисходительно кивнул Глава.

— И если я припоминаю, потенциальных Дарующих не находили уже некоторое время? — спокойно продолжила женщина.

На этот раз ей согласно закивали из толпы.

— Ну, тогда будет вполне логично, если мы все отнесемся к этой девушке… скажем, более бережно, раз уж новых пока не предвидится. И, возможно, это повысит ее шансы успешного Восхождения, — речь женщины стала плавной, и вороны, как зачарованные, внимали ей.

Опять это Восхождение! Что за фигня такая? На самом деле меня уже подутомило сидеть и молчать. Никогда не любила самодеятельные театральные постановки, а насколько я понимаю, сейчас передо мной именно разыгрывался некий экспромт, в котором далеко не все актеры понимали свои роли и определились со своим местом на сцене. Но подавать голос сейчас было не слишком умной идеей, учитывая мою способность довести окружающих до бешенства в рекордные сроки и отчетливо взрывоопасную атмосферу царившую в помещении. Тем более выбор между пребыванием здесь и в каких-то там 'нижних темных кельях', чем бы они ни были на самом деле, был очевиден для меня. Особенно с учетом того, что моего водворения туда так добивался этот Роман, на лбу которого я все отчетливей видела надпись 'редкостный мудак'.

— На самом деле я тоже не вижу никакой беды в том, чтобы девушка осталась здесь, если ее изоляция от мира будет обеспечена, — неожиданно из общей толпы выступил мужчина с довольно экзотичной внешностью при ближайшем рассмотрении. — Здесь или в келье, без разницы. В здание никто не может войти или выйти без нашего ведома, как и в орденский дом, так что вопрос перестает быть принципиальным.

Высказавшийся мужчина был таким же высоким и широкоплечим, как и все здесь, но в отличие от других, носящих сдержанные короткие стрижки, у этого рыжие волосы были заплетены в длинную толстую косу, которую он обкрутил вокруг шеи, поэтому она и не бросалась сразу в глаза.

Роман бросил на этого оратора злобный взгляд, но процесс был запущен. Остальные братья без особого энтузиазма стали соглашаться, кивая все уверенней. По лицу Романа скользнула гримаса, говорящая о том, что он понял, что потерпел поражение прямо сейчас, но собирался отыграться в будущем.

— Ну что же, если все столь единодушны и согласны, то я тоже не буду возражать, — выдавил он. — Но, надеюсь, остальные правила будут прежними, и каждый брат будет иметь равные шансы для общения с девушкой до Восхождения.

На этот раз я краем глаза заметила резкое движение головы Амалии, когда она вперила глаза в Романа.

— О, поверьте, брат Роман, уж за тем, чтобы шансы были равные для всех, я лично буду следить неотрывно, — сказала она с ледяной улыбкой. — А теперь, я думаю, вам пора покинуть нас и позволить девушке освоиться и отдохнуть.

Не сказать, что хоть на чьем-то лице отразилось действительно беспокойство обо мне, но все, покорно откланявшись, потянулись к выходу. В том числе и Глава, похоже, собирался воспользоваться возможностью свалить от меня без дальнейших разъяснений. Мне это не понравилось, но, видимо, сейчас не время повторять свой трюк с захлопыванием двери. Я постаралась молча показать Главе, что все еще жду продолжения образовательной программы, но он ответил мне своим нечитаемым безразличным взглядом, проигнорировав мою пантомиму. Мне захотелось догнать его и потребовать продолжения, но в этот момент Амалия плавно закрыла дверь перед моим носом и обернулась, преграждая мне путь. Её лицо мгновенно поменялось, становясь хищным, и глаза угрожающе сверкнули.

— Сейчас я уйду, — тихо сказала она. — Но вернусь спустя несколько часов. В твоих интересах отдохнуть и привести себя в порядок, — она сделала пренебрежительное движение сверху вниз, указывая на мой прикид. — А после ты мне расскажешь, что в тебе такого, если Глава рискнул своим влиянием и нарушил все правила Ордена ради тебя.

Она шагнула ближе, и мне буквально заплохело от этого вторжения в личное пространство. В районе солнечного сплетения появилось мощное ощущение давления, будто некая сила отталкивала меня от нее, как это происходит с магнитами, если поднести плюс к плюсу. Очень сильно захотелось попятиться и вообще создать между нами некий непреодолимый барьер. Я гневно глянула в глаза Амалии и, судя по вспыхнувшим там стервозным огонькам, она прекрасно знала о моем дискомфорте и делала это нарочно. Насладившись моей реакцией, она плавно шагнула обратно к двери.

— И кстати я искренне надеюсь, что мне понравится твой рассказ, — бросила она через плечо и, нажав несколько кнопок на панели у двери, тоже покинула квартиру.

Звонкий щелчок возвестил о том, что меня снова заперли. Прекрасно! Я все там же, где и была. Заперта, ни черта не понимаю и не представляю, что будет со мной дальше. Но теперь ко всему этому добавилось еще понимание, что мною очевидно пытаются воспользоваться, как пешкой в некой игре, и что есть еще эта Амалия, которая ждет от меня объяснения того, о чем я сама имею весьма смутное представление. Разве это не я — та, которой все должны объяснить? Похоже, что нет.

Заранее не надеясь на успех, я попробовала открыть дверь и, само собой, не преуспела. Пройдя через всю гостиную, я вышла на огромный балкон и подошла к перилам, глянув вниз. Н-да, тут только разве что летать учиться. Крошечные фигурки людей и машин суетились внизу, напоминая движениями и размерами муравьев. Ну, раз я не могу ни выйти, ни улететь, то остается получить удовольствие от того, что имею под рукой. Я обошла пентхаус и обнаружила сразу две ванных комнаты. Выбрав ту, где была шикарная мраморная ванна, в которую легко можно было поместить футбольную команду, я нашла в шкафчике пену и стала набирать горячую воду, с наслаждением вдыхая ароматный пар. Раздеваясь, я совершенно неосознанно поднесла воротник рубашки к носу, вдыхая смесь запахов кожи моей и Рамзина. Несмотря на то, что я провела в этой рубашке несколько часов, свойственные только ему флюиды не стерлись, и в ответ на них мышцы внизу живота резко сжались в тугой сладкий узел. Разозлившись на себя, я швырнула тряпку подальше и, содрав остальное, забралась в ванную. Я не собираюсь думать о нем. Мне наплевать, где он и что с ним. Все, что меня волнует, это как вырваться от психованной шайки этих сверхчеловеков и вернуть себе контроль над своей жизнью. И начать ее заново. Без прежних ошибок и дурости, скорее всего без поддержки отца и без любых намеков на то, что в ней когда-то присутствовал один невозможный черноволосый тип. Тянущая, вязкая боль — не острая, но от этого не менее ощутимая, плавно сжала, как в кулак, сердце, а потом проникнув вглубь него, потекла во все стороны по телу, когда я пыталась заставить себя представить себе эту жизнь. Ту, в которой никогда не будет ни его голоса, ни запаха, ни его нахальных рук и губ на моем теле. Я откинула голову на бортик ванны и закрыла глаза, стараясь полностью расслабиться и по капле выдавить эту боль из себя.

Сильные руки опускаются на мокрые плечи и властным движением отодвигают меня от бортика ванны. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, чьи они. Прохладное обнаженное тело проскальзывает мне за спину, а мощное предплечье обхватывает меня поперек живота, уверенно прижимая к мужскому торсу. Вторая его рука ложится на шею, отводя мокрые волосы и мягко вынуждая склонить голову набок, открывая доступ горячим губам. Щетина привычно царапает кожу, когда открытый жадный рот скользит таким знакомым медленным движением от скулы до ключицы и обратно. Пробуя меня на вкус. Наслаждаясь им. Мною.

— Ты же не думала, что я отпущу тебя, Яна-а-а? — как у же у него выходит произносить мое имя, как нечто бесстыдное дико возбуждающее. Как будто он откровенно кайфует от самого его звучания.

Я хочу сдержаться, но его рука соскальзывает от шеи вниз и обхватывает мою грудь. Уверенно, без малейшего колебания, как нечто изначально принадлежащее ему. Резко выдыхаю, потому что легкие от одного этого движения сжимаются, чтобы потом расшириться, желая наполниться воздухом пропитанным его терпким запахом.

— Ну почему же, — привычно стараюсь огрызнуться. — Я как раз на это и надеялась.

Его большой палец начинает ласкать мой сосок, кружа сначала едва касаясь, но становясь все настойчивей.

— Не-е-ет… Ты ждала меня. Всегда будешь ждать, — порочное мурлыканье просачивается в меня, скручивая нутро.

— Черта с два ждала… — упрямлюсь я, но откидываюсь на его широкую грудь.

Вторая рука Рамзина неторопливо, почти лениво сползает от талии вниз и дразнит мои складки легкими касаниями. Я шумно выдыхаю и сжимаю зубы, чтобы не податься навстречу его пальцам. И в очередной раз задаю себе один и тот же вопрос. Как так выходит, что я каждый раз загораюсь, как высушенная солнцем трава от первой же искры? Как так выходит, что рот и руки этого мужчины каждый чертов раз запускают в моем теле какую-то долбаную химическую реакцию, остановить которую невозможно, пока это не приведет к оглушительному взрыву? Что за хренов катализатор есть в его голосе, запахе, самом факте присутствия, которому нет возможности противостоять?

Дыхание Рамзина становится резче, возбуждая меня все больше, а губы и руки намного настойчивее. Мужчина трется бедрами, давая мне понять, какой он уже твердый. Я знаю эту жесткость, помню, как она ощущается внутри. Забиваю на размышления, потираюсь о его стоящий колом член, наслаждаясь протяжным ответным стоном Рамзина. И сама не сдерживаю звуков, которые рвутся из меня, и готова благословить пальцы, что наконец проскальзывают внутрь, одновременно усилив давление на сгусток моих нервов.

— Ты, на хрен, душу из меня вынимаешь своими стонами, — хрипит у моей шеи Рамзин, царапая зубами и заставляя мое тело дергаться и трепетать, ища все больше сводящего с ума трения. — Я никогда тебя не отпущу, — он вдавливается в мою поясницу так сильно, что мне почти больно, порыкивая и насаживая на свои же пальцы. И я позволяю это, хочу этого, закатываю глаза и сучу ногами по дну ванны.

— Не отпущу… не отдам… ты только для меня… — он опять жонглирует моим оргазмом, как опытный фокусник, дразня меня его отчаянной близостью. Господи, ну неужели он снова хочет, чтобы я умоляла его об освобождении. Какой же все-таки жестокий сукин сын!

Я уже собираюсь заорать на Рамзина, проклиная, но тут, наконец, получаю столь желанное наслаждение, которое, несмотря на то, что было так сильно ожидаемо, оказалось шокирующе ярким.

— Для меня… только для меня… — рычит Рамзин, кусая меня за плечо и продлевая и без того разрушительные спазмы внутри. — Никто больше не будет видеть это.

Я хочу вдохнуть, но тут же захлебываюсь и резко подрываюсь из ванной. Моё сердце все еще бухает где-то в горле, а легкие горят. Я озираюсь и понимаю, что в роскошной ванной нет никого кроме меня. Но мои ноги трясутся, а столь знакомая истома в теле ясно говорит, что я только что кончила. И могла бы поклясться, что еще ощущаю легкое жжение на плече там, где в меня вонзились зубы Рамзина, когда я переживала свой финал. Но его здесь нет и похоже, что и не было. Выходит, я просто заснула в ванне. И увидела во сне Рамзина. Проклятый подонок умудрился довести меня до исступления, даже находясь черте где от меня!

— Ненавижу тебя, Рамзин, — говорю я, стоя перед зеркалом и глядя на свое плечо, на котором никаких следов. — Как же я тебя, на хрен, ненавижу!

4.

В квартире две спальни. Обе оснащены огромными платяными шкафами, но в них, понятное дело, нет ничего, кроме нескольких мужских банных халатов больших размеров. Совершенно новых, как и в том доме в России. Интересно, это получается, что и этот пентхаус, и тот дом, наверное, являются собственность это странного ордена и используются по мере необходимости теми его членами, кто в данный момент находится там? Типа, конспиративные квартирки, пароли, явки и чего там еще положено в этой шпионской лабуде? Вот интересно, для Рамзина и остальных бизнес — это хобби, а основная профессия — защитник обыкновенный, или все наоборот? Если Рамзин так старательно убеждал меня, что лично он и, наверное, и остальные земляне чистопородные, то, может, они все тут какие-нибудь богатенькие придурки, объединившиеся в секту? А этот загадочный Орден, Восхождения, Дарующие, Светочи и что там у них еще — это просто дебильные обряды, у них принятые? Типа, нарисуют пентаграммку, заставят туда голышом улечься, обкапают воском и кровью свиной для создания антуража загадочности, а потом скажут все, вставай — ты теперь Светоч со всеми вытекающими. Или у них массовые оргии положены?

Меня слегка передернуло от представленной картины. Не, я, безусловно, не ханжа, но все эти групповые развлечения не моё. Конечно, такое объяснение поведения окружающих весьма бы устроило меня. Хотя бы потому, что если это просто люди с заскоками, то предполагается, что от них можно просто свалить и жить себе, не отсвечивая, пока о моем существовании не забудут. И все эти Рамзинские фокусы с промыванием мозгов и внушением вполне себе вписывались эту мою гипотезу. Может, они там в секте обучаются методам воздействия на психику. Ну а почему нет-то?

Или, может, они, к примеру, продукты генетических опытов. Мало ли какие эксперименты над людьми проводили и еще проводят наверняка? А они вон, жертвы этих самых экспериментов, сбились в кучу и организовали себе Орден защитников. Вон в кино то и дело такое показывают.

Я вздохнула, завязывая халат. Чушь все это, конечно. Можно, разумеется, поупражняться в этих шизанутых предположениях в попытке отвлечься от реального положения вещей, но, к сожалению, этим все и заканчивалось. Никакая они не секта больных на голову человеков Х. Здесь что-то гораздо глубже и сложнее, чем просто кучка психов с суперспособностями. И чутье мне подсказывало, что и гораздо старше, чем опыт человеческих игр с ДНК. Даже, я бы сказала, древнее.

Потому что от того же Главы, Зрячего, что меня осматривал, и этой сучки Амалии просто разило чем-то не свойственным людям, рожденным в наше время. Манера держаться, говорить, двигаться… Это было какое-то другое. Причем оно было настоящее, хоть и неуловимое, а не как у актеров, играющих роли. Это было для них как само собой, как дышать, а не хорошо поставленная игра в людей из прошлого.

Хотя, конечно, все это может быть и выкрутасами моего воображения, которое вынужденно кормиться только крохами полученной инфы, оброненными фразами и собственными бурными домыслами.

Вот почему тот же Рамзин не рассказал мне все? У нас что, мало было времени? Злость на этого мужика снова поднялась в груди и разлилась желчью на языке. Схватил меня, втащил насильно в этот свой мир долбанутых на голову братишек, а потом позволил так глупо вырубить себя и теперь пропал еще не знамо куда, оставив меня разбираться во всем самой.

На секунду передо мной стало видение Рамзина в темноте, запертого и беснующегося, не в силах вырваться. Но затем я резко отбросила его. С чего бы этим братишкам и папаше запирать его? Еще скажите, что на цепь себя позволил посадить! О чем ты, Яна? Это же, мать его, Рамзин!

И к тому же даже если и так, и его заперли, то так ему и надо! Пусть побудет в моей шкуре!

Очень хотелось позлорадствовать. Но почему-то сделать это искренне не выходило. Поэтому я поплелась искать кухню, на ходу убеждая себя в том, что по-любому во всем, что со мной случилось и еще случится, виноват Рамзин. И даже если он сидит где-то в тюрьме, это не является смягчающим обстоятельством в том, что я сейчас тут одна и по прежнему ни черта не понимаю, а он где-то там и обо всем прекрасно осведомлен.

В общем, добравшись до холодильника, чтобы только убедиться, что в нем нет ни фига, кроме нескольких бутылок вина, я себя полностью убедила в том во всем случившемся за эти последние недели виноват целиком и полностью Рамзин. А то, что я сама тогда…ну, скажем, сделала первый шаг… Ну, так это не считается. Кто ж знал-то, что у них все так запущено? Надо было ему себе на грудь табличку повесить: 'Подойди, если хочешь превратить жизнь в эпичный гемор!'.

Посмотрев на вино и поразмыслив, решила, что раз не спрятали, то сами виноваты и, достав бутылку, пошла искать штопор. Так как в гостиной не было даже телевизора, то я отправилась с открытой бутылкой и бокалом на балкон и с комфортом расположилась там в плетеном кресле. Вино было красным, терпким и приятно потекло теплом в мой пустой желудок. Я уже всерьез настроилась напиться и забить на все жизненные обстоятельства и, налив себе второй бокальчик, вытянулась и прикрыла глаза. Но буквально спустя минуту мой желудок вдруг скрутило узлом, и вино резко решило попроситься на свет божий. Выронив бокал от остроты приступа, я ломанулась в ванную, зажав рот ладонью.

Меня полоскало вдохновенно. Когда вино покинуло меня, не попрощавшись, жесткие сухие спазмы продолжали сгибать меня снова и снова, и я уже готовилась к потере самого желудка. Когда же хоть чуть отпустило, я повисла на унитазе, как на самом преданном друге и единственной опоре в жизни.

— Надо же, как интересно, — раздался едкий голос Амалии, и я, скосив глаза, увидела ее ноги в роскошных туфлях и подол платья. Смотреть ей в лицо особого желания не было. Сучка будто нарочно подгадала момент для появления, чтобы застать меня в таком унизительном положении. Хотя по фиг на нее. По фиг на них всех!

— Спасибо, что зашла, но не могла бы ты свалить пока в туман? У меня закончились часы посещений, — пробормотала я, уставившись тоскливым взглядом на раковину умывальника, которая сейчас казалась недостижимо далекой. Какого черта строить такие здоровенные ванные комнаты?

— Хм. Свалить? — Амалия шагнула ближе, и каблуки звонко цокнули по каменному полу заставляя меня поморщиться.

— Ага, свалить. Уйти, убраться на хрен, исчезнуть с горизонта, — подтвердила я, продолжая размышлять о склонности к гигантизму некоторых личностей.

— То есть ты смеешь указывать мне на дверь, смертная? — в ее голосе достаточно угрозы, чтобы обратить нормального человека в заику. Но после моего последнего опыты общения с Рамзиным это ерунда. Ей бы взять у него мастер класс по устрашающему рычанию.

— Чего тебе на нее указывать. Ты и сама дорогу знаешь, — отмахиваюсь я и начинаю подниматься. Желудок по-прежнему сжат как в кулаке и ощущения паршивые.

— Не думаю, что я уйду. Я ведь тогда пропущу тот момент, как ты тут будешь ползать и корчиться, а я не хотела бы лишаться этого удовольствия, — женщина усмехается, похоже, вся ее злость испарилась. Но самое удивительное то, что она подходит вплотную и, подхватив под мышки, резко поднимает меня с неожиданной для такого хрупкого сложения силой.

Я шокированно вскидываю глаза, но она даже не смотрит на меня, а просто подтаскивает к желанной раковине и наклоняет, как непослушного ребенка, продолжая придерживать.

— Умойся и прополощи рот, смертная. И поторопись, еда остывает, — отдает указание она.

При упоминании пищи у меня опять узлом сводит нутро, и я плююсь водой, что успела набрать в рот.

— Я не буду есть! — пытаюсь выпрямиться, но она не дает.

— Будешь, — спокойно отвечает Амалия.

— Издеваешься? Не буду! Я не могу! — продолжаю я возражать, отплевываясь от холодной воды.

— Ты должна. Иначе может стать только хуже, — она сует мне в руки полотенце и волочит к выходу из ванной.

— Садись, — она останавливается около кресла в гостиной. Оно настолько глубокое, что я в нем почти утопаю. — Я сейчас принесу тебе поесть.

— Ты что же, предлагаешь мне в таком положении есть? — возмущаюсь я.

— Готова сесть за стол? — насмешливо спрашивает она.

— Готова, — я стараюсь подняться, но понимаю, что ноги не держат, а желудок опять сжимает спазм. И причем в этот раз голодный.

Амалия разворачивается и уходит на кухню. Возвращается с полной тарелкой чего-то похожего на лазанью и аккуратно подает мне.

— Что это? — придираюсь я, хотя пахнет просто божественно.

— Все, в чем ты нуждаешься прямо сейчас, смертная. И изволь это съесть без остатка, иначе я в тебя силой это затолкаю.

Ничего себе 'приятного аппетита'! Амалия усаживается в кресло напротив с неестественно прямой спиной и следит за мной пристальным орлиным взором.

— Вообще-то я хотела бы поговорить и получить ответы на многие вопросы, — бурчу я, прожевав первый кусочек потрясающего кулинарного творения.

— Я тоже! — бесстрастно отвечает она. — Но вначале…

И она повелительно указывает на мою тарелку. Я подчиняюсь, но ухмыляюсь про себя. В самом деле ей что, сказали, что она неподражаема в роли строгой воспиталки детсада, что она так старается? Мне ни за что в жизни не съесть все, что на этой тарелке, так что ее ждет разочарование.

Однако уже через десять минут моя тарелка пуста, и я совсем не чувствую себя готовой лопнуть пополам. Амалия забирает ее и возвращается с кухни обратно с кружкой какого-то травяного пойла.

— Я не хочу такое пить, — кривлюсь я, понюхав.

— От кого ты понесла, смертная? — прерывает меня Амалия, и ее лицо снова хищная маска.

— Чего я сделала? — не понимаю я.

— Твое дитя. Кто его отец?

Я пристально смотрю на женщину, которая сейчас выглядит одновременно и потрясающе, и до усрачки пугающе. Она буквально застыла в ожидании, напряженная, изящная, но при этом смертельно опасная. Как великолепный, дорого украшенный кинжал, прекрасное произведение исскуства, но при этом и безжалостный инструмент для убийства. И я осознаю в этот момент, что от правильности моего ответа будет зависеть, сделаю ли я следующий вздох.

Конечно, очень хочется, заикаясь, спросить, какое-такое дитя, и я уже открываю рот, но тут же его захлопываю. Мне же не пятнадцать, чтобы спрашивать такие вещи, а тем более учитывая последние события. Ясное дело, что я думала о последствиях нашего с Рамзиным пребывания на том гребаном острове. Просто пока не разобралась вообще, в каком я нахожусь положении и что с этим делать, задвинула страх перед беременностью подальше вглубь. Просто она может быть, а может и не быть, а у меня есть проблемы более актуальные и реально существующие.

Поэтому хоть прямой вопрос от Амалии и не был для меня шокирующим откровением, но думать об этом со всей ясностью в данный момент я не совсем была готова. И встречный вопрос тоже тут же напрашивался. Даже два. И если с тем, что, откуда узнала — это более-менее понятно, наверняка Глава растрепал, в каком экзотичном виде застал меня с Игорьком… Хотя стоп. Если бы он ей это рассказал, то вопрос "от кого" она бы сейчас не задавала. Или она его ревнует и не верит на слово и решила меня проверить на вшивость? Кто его знает, что у них тут за отношения? Авось, я испугаюсь и расколюсь. Но это не было главным интересующим меня. Амалия спрашивала о ребенке, не предполагая, а точно утверждая, что он есть. И это при том, что тот самый Зрячий говорил прямо противоположное. И почему-то ей в отличие от него я сразу поверила.

— Зрячий сказал, никакого ребенка нет, — прищурившись, я не отводила взгляда от этой живой угрозы.

— Я спросила, кто тот, перед кем ты ноги раздвинула, смертная, а не о том, что сказал Зрячий, — в воздухе еще добавилось с десяток градусов напряжения.

В этот момент я совершенно четко поняла: ребенок — абсолютный свершившийся факт, и невольно положила руку на живот.

Злость — сухая, концентрированная — взорвалась в голове, как хренова химическая бомба, и отрава от нее устремилась к сердцу, откуда тяжелым потоком хлынула вниз, отравляя каждый уголок тела и души. Я вскочила из кресла, забыв о слабости, о присутствии Амалии, обо всем, кроме ощущения сокрушительного предательства. Ноги сами вынесли меня на балкон, и я, наклонилась вперед, намертво вцепилась в перила.

— Рамзин, ублюдок! — заорала что есть мочи. — Ты хренов проклятый подонок!

Я почувствовала себя раздавленной, использованной, обманутой. Да, я сама не ангелок по жизни, творила всякие непотребные вещи и часто превращала жизнь окружающих в ад. Да, Рамзин поступал со мной ужасно, постоянно помыкал и лишал свободы, и наши отношения изначально были уродливыми! Но твою же мать! У всего есть границы, которые нельзя преступать. То, что происходило между нами — это одно, но если в результате его целенаправленных действий в эти наши взаимные пинки и выкрутасы окажется вовлечен еще один живой человек… Ребенок. Наш ребенок. Его и мой. Нет! Это уже просто гребаный перебор! Горечь пропитала меня почти без остатка, и я поддалась ей, отчаянно желая увидеть сейчас Рамзина и вцепиться ему в лицо. Располосовать ему его в лохмотья. Пустить его проклятую кровь. Оторвать его чертовы яйца.

Еще один крик, отчаянный и нечленораздельный, рванулся из меня, но это не принесло ни капли облегчения.

И тут неожиданно где-то в глубине живота родилась волна тепла и покатилась обратно к сердцу, заставляя горечь и злость отступать перед нею. Словно кто-то осторожно, с необычайной нежностью попытался погладить изнутри мою душу. Сердце отозвалось на это щемящей болью и не знамо откуда родившейся эмоцией… растерянностью? Трепетом? Восхищением? Не понимаю, что это было, но совершенно неожиданно мои глаза защипало, а горло сжалось, как будто я готова позорно разреветься, как пятилетка.