Киппенберг

— Письмо у меня. Оно малость залежалось у нашего друга Кортнера.

— Головотяп проклятый! — разъярился Босков.

— Я сейчас загляну в машинный зал, а потом поднимусь к вам.

— Договорились.

Я набрал номер машинного зала. Трубку сиял Леман, Лемана ни с кем не спутаешь из-за его саркастического тона и вечной присказки «Ну, в чем дело?».

— Очень занят?

— У Вильде время для тестов, — сообщил Леман почти радостным голосом. — Он ищет ошибку, из чего следует, что мы все как дураки сидим вокруг, пока по приказу сверху пропускается гигантская программа Вильде.

— Через пять минут буду у вас.

Я прошел в новое здание, в машинный зал. Если Босков своими глазами увидит шефово «Не представляется возможным», он наверняка потребует принципиального разбора, то есть именно того, от чего я только что уклонился. Но теперь для начала следовало выяснить, можем ли мы вообще помочь Папсту. Если да, пусть Босков, который связан незримыми узами с каждым партийным секретарем, сам позвонит в Тюрингию.

В операторской не было ни души. Все дежурные программисты столпились в соседнем, главном зале, откуда сперва не доносилось ни звука, кроме гудения вентиляторов. За пультом сидела одна из наших многочисленных девочек, по должности лаборантка, во всяком случае, я припоминаю, что несколько месяцев назад видел, как она снимает рентгенограммы в фотометрической лаборатории, и, наблюдая ее ловкие, отработанные движения, я подумал, что хорошо бы при случае перебросить ее к Леману, выучить на оператора, так как я и по сей день не одобряю, когда лаборантки приобретают слишком узкую специализацию.

В настоящее время эта девушка с трудом удерживала слезы, потому что за спиной у нее торчал Леман и смотрел ей на руки. Это хоть кого выведет из терпения. У Лемана соломенно-желтые волосы, он среднего роста и вечно корчит нервные гримасы либо моргает от усталости. Возле лаборантки у пульта сидел Вильде с компилирующей программой, толстой, как энциклопедический словарь. Вильде тогда было двадцать восемь лет, как и Леману. С легкой руки Шнайдера к нему прилипла кличка Снежный Человек. Потому что Вильде — настоящий гигант — почти два метра роста и почти сто килограммов веса; даже при моих метре восемьдесят пять, хотя сложение у меня не атлетическое, а скорее сухощавое, я выгляжу рядом с ним почти хрупким.

Вильде приветствовал меня с церемонной, прямо-таки, японской вежливостью; несмотря, нет, пожалуй, именно благодаря своей устрашающей внешности он самый вежливый человек во всем институте, и это имеет свою предысторию. Поздоровавшись, Вильде пытливо заглянул мне в лицо и склонился над своей программой. Всякий раз, когда Вильде сидит у ЭВМ с сетевыми планами, он глядит на меня молча, испытующе, словно у него накопилось множество вопросов, которые он покамест не может облечь в слова. Я состроил «лицо без выражения», потому что привык скрывать за ним свои чувства и мысли, которые никого, кроме меня, не касаются, и не спросил даже, что он тут проверяет.

Вильде снова углубился в свою программу.

— Прошу прощения, — сказал он девушке ласковым голосом. — Где мы остановились, дайте адрес.

— Девятнадцать сто тридцать восемь, — отвечала девушка, сидевшая от него по правую руку.

— Минуточку! — Вильде полистал свой справочник. — Мы будем продолжать с ячейки девятнадцать сто сорок четыре.

Она набрала адрес, но, разумеется, допустила ошибку, и Леман не преминул отреагировать на ее промах, спросив дребезжащим голосом:

— Когда вы наконец выучите двоичные числа, ангел мой? От того, что вы размалеваны, как вождь краснокожих, работа у вас лучше не пойдет.

— Сейчас же прекрати! — взорвался я. — Во-первых, тебя абсолютно не касается макияж твоих сослуживцев, а во-вторых, кто сможет работать, когда у него так вот стоят над душой?

Наградой мне был благодарный взгляд из-под искусно подкрашенных век, на что я в свою очередь улыбнулся с тем ничего не значащим дружелюбием, которое в аналогичных случаях, не представляя меня ни неприступным, ни, напротив, слишком уж доступным, помогает мне остаться в образе руководителя, одинаково приветливого со всеми подчиненными.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал я Леману.

Леман не двинулся с места и только пробормотал:

— Да, да, одну минуточку.

Вильде командовал монотонным голосом:

— Умножение, условный переход, перенос, умножение, признак ноль…

Я ждал, глядя на девушку за пультом.

— Сдвиг, деление, сдвиг на разряд вправо, сложение с обратным кодом, набор на пульте, признак равен… То есть как это меньше? — Вильде поскреб в затылке. — Нет? Где мы остановились?

— Девятнадцать триста тридцать семь.

— Ты пойдешь или нет? — спросил я Лемана.

Вильде листал без конца, искал, нашел.

— Вот оно. Продолжим. Признак десять, четвертый регистр.

Леман словно прирос к месту.

— Первый регистр, — сказала девушка.

— Так и проскочим, — продолжал Вильде, — интересно, будет ли здесь останов. По адресу девятнадцать шестьсот два. Останов нормальный.

Леман все так же не сводил взгляда с девичьей руки. Та повернула тумблер и нажала кнопку «Пуск». Несколько секунд спустя застрекотало печатающее устройство.

— Ошибка! — закричала вконец запуганная девушка.

Вильде повернул голову, поглядел на печатающее устройство и сказал с нескрываемым удивлением:

— Ну и белиберда!

Леман заглянул к нему через плечо и ехидно обронил:

— Опять у тебя получилась какая-то патология. Сплошные нули.

— Покорнейше прошу извинить меня, — так начал Вильде на высшем уровне вежливости, а закончил почти нежно: — Смотрел бы ты, Леман, за своим дерьмом.

Я схватил Лемана за руку.

— Идем наконец?

Но Леман словно прирос к месту, потому что печатающее устройство снова застрекотало и Вильде разинул рот.

— Контрольный бит. Регистр AD. Допустим. А что тогда означает I?

— I означает девятнадцать, подрастешь — научишься, — сказал Леман с неизменным высокомерием.

— Все соскочило, — пожаловалась девушка. — Переполнение главной памяти.

— Переполнение главной памяти — чистейшей воды вздор, — продребезжал Леман, — это называется переполнение МОЗУ, понимаете, мой ангел, переполнение МОЗУ.

— Господин Леман, — воззвал я, — если вы сию же минуту не соблаговолите…

Корча нервические гримасы, Леман наконец оторвался от пульта.

Вечная история. Он предпочел бы все делать собственноручно, а остальных не подпускать к ЭВМ и на пушечный выстрел.

Самое страшное — это когда наш фундаментальный мыслитель Харра, который, несмотря на все более сильные очки, видит все хуже, обуянный честолюбием, решает сам посидеть ночью часок-другой за пультом. Эти приступы честолюбия уже не однажды провоцировали у Лемана сердечные приступы, потому что Харра беспардонно путает кнопки, и однажды, после того как ЭВМ уже несколько часов была в работе, Харра с размахом, поистине гениальным, вместо «Возврат» нажал «Общий сброс», после чего Леман просто заклеил лейкопластырем кнопку сброса и тем самым вывел ее из строя, что придало нашему пульту эдакое очаровательное своеобразие.

В операторской, где стоит несколько письменных столов, я придвинул к себе стул, а Леман остановился передо мной в выжидательной позе. Я достал письмо из Тюрингии и спросил:

— Ты ведь знаешь доктора Папста?

Хроническое подергивание лица перешло у Лемана в широкую ухмылку, на сей раз не просто высокомерную, а вообще наглую. Он уселся на стол и, болтая ногами, сказал:

— Да кто же не знает его святейшество? Это ведь тот самый дядечка с лекарственными травками, мы еще, помнится, страсть как хотели с ним сотрудничать, да вот уже сколько лет никак не соберемся. Ты ведь про него?

И вновь я спрятал свои мысли за «лицом без выражения», чтобы Леман не догадался, как я зол. Про сотрудничество с Тюрингией у нас до сих пор и разговору не было, и Леман как никто другой знал это. Если даже отдел Кортнера время от времени брал на проверку какое-нибудь снадобье, изготовленное тюрингцами, то потому лишь, что шеф надеялся таким образом откупиться от духа времени, требовавшего сотрудничества с промышленностью. А с нашими первоначальными замыслами, на которые намекал Леман, эта проверка не имела ничего общего. Я нахмурился. Не люблю, когда мне напоминают о некоторых обстоятельствах, и уж подавно — когда напоминают таким вот образом. Хватит с меня той порции, которую выдаст мне Босков.

Сидеть на столе и болтать ногами любой сумеет. Не Леману предстоит схватка с Ланквицем. Мало ли что он ценный работник, это еще не дает ему права так наглеть.

— Во-первых, — холодно сказал я, — тебе следовало бы сосредоточить свое внимание на том, чтобы машина наконец-то начала работать в две смены. Во-вторых, я считаю твой тон неуместным даже в беседе с ангелочками у пульта, ты меня понял?

Ухмылка на лице Лемана погасла. Он нервически заморгал, потом вздохнул и сказал:

— Ну ладно, давай ее сюда. Несколько производственных расчетов для дядюшки Папста мы провернем в обеденный перерыв.

Я знал, что бедняга Леман по горло сыт производственными расчетами и платежными ведомостями, знал и считался с этим обстоятельством.

— Ну нет, — сказал я. — Возможно, на сей раз ты сломаешь зубы на этом деле. То, чего хочет от тебя Папст, твой «Роботрон» не выдаст на блюдечке, а вдобавок дело спешное. Ты — его последняя надежда.

Леман величественным жестом отклонил незаслуженные похвалы.

— Ну, что там у них? От силы системы более высокого порядка, так ведь?

Лишь тот, кто знает Лемана, его заносчивость, его исступленное честолюбие, выраженное в попытках решать на «Роботроне» все без исключения задачи, и чисто математические, и общенаучные, может понять, почему меня так и подмывало хоть раз в жизни смутить его.

— Ну знаешь, системы дифференциальных уравнений для Папста могли бы решить в любом вычислительном центре на аналоговой машине, и вдобавок поскорей, чем сможешь ты, — сказал я. — Что я получу, если на этот раз тебе придется стать на цыпочки?

Леман замотал головой, так что буйная соломенная грива закрыла все его лицо. Леман вовсе не следовал моде на длинные волосы, просто у него не было времени сходить к парикмахеру. Как и не нашлось до сих пор времени защититься. Я посмотрел на него и подумал: а что, если наш друг Леман просто не желает вводить вторую смену, чтобы по ночам быть полновластным хозяином машины и за компанию с Харрой развлекаться «игрой против законов природы», решая на ЭВМ сугубо абстрактные задачи? Пожалуй, надо бы намекнуть Вильде, ибо Вильде, как собака-ищейка, вынюхивает и преследует все, что хотя бы отдаленно смахивает на любительские изыскания.

Но при этом Вильде должен бы рано или поздно унюхать и то, что происходит в старом здании. Удалось ли ему проникнуть за кулисы? Не отсюда ли его привычка испытующе заглядывать мне в лицо?

— Может, ты все-таки объяснишь, чего они от нас хотят, — сказал Леман, — пока я не вижу оснований поставить хотя бы бутылку сельтерской, не говоря уже о чем покрепче.

— Ему нужна гиперболическая оптимизация. А программы, по его словам, нигде нет.

И тут Леман улыбнулся. Кто-нибудь, возможно, усмотрел бы в этой улыбке редкостное высокомерие, но я глядел глубже, я увидел в его глазах настоящую, ничем еще не проявленную гордость. Чувство благодарности и душевной приязни овладело мной и одновременно пробудило во мне невеселые воспоминания. Ибо я хорошо понимал тот вид гордости, которая наполняла Лемана, я и сам в свое время ее познал, эту гордость предстоящими великими свершениями, только давным-давно я уже не испытывал ничего подобного и почти забыл, что это за чувство такое. С тех пор я успел взять на душу немало греха, а уж про некий скоросшиватель, что покоится в моем сейфе, лучше и вообще не вспоминать.

Впрочем, я совершал не одни только промахи, нет, я сумел застенчивого студента превратить в сегодняшнего Лемана со всем тем, что этот Леман уже совершил и еще совершит. Да разве только Леман? Харра лишь благодаря мне поверил в себя и сумел полностью раскрыть свои способности, что, несомненно, свидетельствует в мою пользу, все равно, зачтется мне это в один прекрасный день или не зачтется. В один прекрасный и, может быть, не такой уж далекий день.

Леман откинул волосы со лба.

— Программы, стало быть, нигде нет, — сказал он, — это вздор, это чистой воды бред! — Он указал кивком на стеклянную дверь и спросил: — Тебе что, показать перфоленту, хочешь полюбоваться? Но на кой, на кой ляд, я тебя спрашиваю, им понадобилась гиперболическая оптимизация для производства мочегонного чая?

— Мне известно только, — уклонился я от прямого ответа, — что они получили солидные дотации и затевают большое строительство, они рассчитали на машине всю проектную документацию, а когда рассчитывали, у них и возникла данная проблема.

— Надо поглядеть, — пробурчал Леман. — Лично я поверю не раньше, чем увижу собственными глазами. Напиши им, чтобы прислали нам весь проект целиком и заодно человека, да потолковее. Нам ни к чему, чтобы здесь ошивалась публика, которая только и умеет, что собирать липовый цвет.

— Твоя спесь тебя когда-нибудь задушит, — сказал я. — Мы имеем дело с вполне современным предприятием, пусть оно даже пока не очень большое. Вот уже несколько лет они там синтезируют некоторые из наиболее важных наших препаратов, в том числе и сверхсложные соединения. Впрочем, ты прав: мы самым категорическим образом затребуем сюда весь проект вместе с Папстом и его людьми.

Перед тем как уйти, я решил расквитаться с Леманом за его дерзость и нашел удачную для этого форму.

— А уж ты, будь так добр, позаботься, чтобы у тебя в программе было поменьше ошибок.

Лицо его пошло такими красными пятнами, что я чуть не схватил его за руку — пощупать пульс.

— Ошибки, — сказал он с видом оскорбленной добродетели, — встречаются только в программном обеспечении, которое присылает нам фирма. А ты, ты… — Он задохнулся от негодования.

Тем самым месть вполне удалась, он принял мои слова близко к сердцу, гримаса снова исказила его лицо.

— Вот уже несколько лет у тебя нет ни малейших оснований делать мне подобные упреки. Если мне будет дозволено так выразиться.

— Тебе будет дозволено, — отвечал я, — и надеюсь, что ты и теперь меня простишь. Как следует из письма, перфокарты у них уже готовы. Когда им можно приехать?

Улыбка у Лемана все еще оставалась малость кривоватой, когда, поглядев на часы, он спросил:

— А что, если я сбегаю выпью чашечку кофе?

— Только недолго, — ответил я и ушел.

Я знал, что меня ждет Босков. Но, проходя через вестибюль, я еще раз заглянул в старое здание. Фрейлейн Зелигер сидела за машинкой.

— Одну минуточку, — сказал я и затем осведомился, у себя ли Кортнер. Она помотала головой. — Тогда я пойду к нему в лабораторию, чтобы разобраться вот с этим, — продолжал я, сунув ей под пос письмо из Тюрингии.

Еще я попросил ее заказать срочный разговор и продиктовал ей тему разговора. Она с готовностью стенографировала.

— Доктору Папсту надо передать следующее. Во-первых, программа у нас есть. Во-вторых, нам нужна вся проектная документация — на этом пункте следует сделать особое ударение. Мы хотим ознакомиться не со стопкой перфокарт, а со всем проектом в целом, в-третьих, пусть пришлют компетентных людей. И наконец, в-четвертых, что касается сроков, мы готовы в любое время — скажем, в понедельник с самого утра.

Она послушно застенографировала все это, отложила ручку и с паническим ужасом в глазах залепетала:

— Но ведь господин профессор принял совсем-совсем другое реше…

— Только без паники, — перебил я ее. — Позвоните доктору Боскову. Обрисуйте вашему секретарю парткома положение дел! Затем спросите его…

Продолжать не потребовалось. Макияж цвета «темный загар» смешался на лице Анни с огненным румянцем, превратив ее в настоящую индеанку. Еще немного, и она швырнула бы свой блокнот мне под ноги. Я хорошо ее знал, я знал, что́ за этим последует, а потому добавил:

— Может, вы сегодня в порядке исключения не станете меня стращать, что уйдете из института?

Тут она окончательно разъярилась, но я смог угадать ее мысли и принялся спешно наводить золотые мосты примирения:

— Вам трудно, Анни, я знаю, но, видит бог, остальным тоже нелегко. А мы с вами не король саксонский, другими словами, мы в нашей стране не можем просто-напросто сказать: разбирайтесь с вашим дерьмом сами. И не только сказать, мы даже подумать так не имеем права.

Она сглотнула и возмущенно крикнула: