Три покушения на Ленина

– А кто вам дал рекомендации на предмет оформления советского гражданства? – зашел с другой стороны следователь.

– Инженер Мендельсон и инженер Гольдштейн. И с тем и с другим я знаком по партийной работе в Берлине.

– Что вам известно об их антисоветской деятельности, а также об аналогичной деятельности других ваших знакомых?

– Ничего! – отрезал Платтен.

Конвейер продолжался… Следователи надеялись без особого труда сломать немолодого, больного человека, но перед ними был не инвалид, а богатырь, зубр, который оказался им не по зубам. Чем глубже они забирались в биографию Платтена, тем больше в этом убеждались. К тому же всплывали такие имена и такие детали истории страны, что у них зябко передергивало плечи. А прочитав все показания подследственного, они убоялись содеянного и… выдрали из дела более сорока страниц, уничтожив при этом и фотографии. Как и все остальное, сделано это грубо и топорно: скажем, те же фотографии скорее всего сожгли, а конверты из-под них, да еще с подписями, остались.

– При каких обстоятельствах вы были арестованы в Финляндии? – решил переменить тему следователь.

Платтен откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, барабаня пальцами по колену, устремил взгляд недалекое прошлое.

– Это было в 1919-м, – начал он. – После Первого конгресса Коминтерна я получил задание доставить материалы конгресса шведским коммунистам. Кроме того, по личному поручению Ленина я должен был передать золотую валюту и бриллианты на оказание помощи компартии Швеции. Так как незадолго до этого я сопровождал спецвагон, в котором ехал Ленин, меня там хорошо знали. Риск ареста был слишком велик, поэтому я взял с собой внешне неприметную швейцарскую комсомолку Боллингер. Так оно и случилось: полиция охотилась за мной, я, как вы понимаете, от ее агентов особенно-то и не прятался – и конце концов меня арестовали. Пока за мной следили, а потом допрашивали, финская «наружка» стала менее плотной. Что и требовалось доказать! Пока возились со мной, товарищ Боллингер спокойно выполнила задание, передав документы, золото и бриллианты по известному ей адресу.

Можно себе представить полуобморочное состояние следователей.

Ленин… вагон… бриллианты… золото. Кошмар какой-то! Разве мог самый святой из святых отправить золото каким-то сытым шведам, когда в России голод, холод и разруха?! Ведь шел 1919-й год. Деникин, Колчак и Юденич, кажется, вот-вот возьмут Москву и Петроград, народ вымирает сотнями тысяч, а в Кремле, оказывается, полно бриллиантов, которые за здорово живешь отдают каким-то шведам.

Рехнуться можно! Ведь на эти бриллианты можно было купить горы хлеба и спасти от голодной смерти тысячи пролетариев и верных советской власти крестьян. Нет-нет, не было этого! Не было и не могло быть! А этот то ли немец, то ли швейцарец врет: не был он в Финляндии и кощунственного задания Ленина не выполнял!

Выполнял, товарищ следователь, выполнял. И эта страница протокола, к счастью, сохранилась. Сохранилась и другая страница показаний Платтена – тех, которые он давал уже на суде. И оглашенные им факты так поразили судей, что в конце концов повлияли на приговор.

– Как долго вы находились в финской тюрьме? – придя в себя, уточнил Шеин.

– Пустяки, всего четыре месяца, – как бы между прочим бросил Платтен. – Хотя, если бы не наша предусмотрительность, проявленная при составлении плана поездки, я мог бы застрять там и на несколько лет. Мы все рассчитали, и на всякий случай держали под арестом несколько офицеров белофинской армии. Когда товарищ Боллигер вернулась в Москву и доложила о выполненном задании, началась вторая фаза нашего плана: финской стороне было предложена обменять меня на финских офицеров. Раздумывали в Гельсингфорсе недолго – через неделю я был в Москве.

– А что это история с вашей гибелью в результате аварии самолета?

– Гибелью? – усмехнулся Платтен. – Тогда кто же сидит перед вами?

– Фантом, – решил показать свою ученость Шеин. – Я привык верить документам, а это сообщение итальянского агентства «Аванти» от 27 июля 1919 года, опубликованное в швейцарской газете, – вполне надежный документ. Прочитать?

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Платтен. – С итальянцами я не общался. Интересно, что они обо мне насочиняли? Кстати говоря, а где вы взяли швейцарскую газету, да еще за 1919 год?

– Работаем, – скромно потупил глаза Шеин. – А вы думали, мы тут щи лаптем хлебаем?

– Нет-нет, я так не думаю, – торопливо ответил Платтен. – Тем более, что вы действительно нашли то, о чем я не думал и не гадал.

– Так вот что там написано, – поднес Шеин к глазам машинописный перевод. – «Милан, 27 июля. „Аванти“ получило от своего специального корреспондента в Вене сообщение о гибели швейцарского социалиста Платтена.

Корреспондент агентства узнал об этом от Тибора Самуэли. Последний рассказал, что месяц тому назад он вылетел на одноместном самолете, а Платтен летел вслед за ним на другом. Оба самолета летели вместе в течение двух часов, затем аэроплан Самуэли попал в густой туман и он потерял из виду другой самолет.

Самуэли полагает, что Платтен и его пилот трагически погибли».

– Ну, подследственный, что вы на это скажете?

– Скажу, что ни я, ни пилот не погибли. Хотя, как я подозреваю, хотели этого многие. Забегая вперед, скажу, что я-то уцелел, а вот Самуэли погиб: он был убит при переходе австрийской границы.

– А кто он такой, этот Самуэли?

– О-о, Тибор – это романтик революции, это кристальной честности человек. В Первую мировую он сражался в составе австро-венгерской армии, попал в русский плен, после Октября стал одним из организаторов венгерской компартии. Я с ним познакомился в мае 1919-го, когда он вел переговоры с Лениным.

– Переговоры? С Лениным? – несколько опешил следователь. – Вы не ошиблись? О чем мог говорить вождь мировой революции с каким-то пленным венгром?

– Да все о том же, – переменил позу Платтен и бросил снисходительный взгляд на Шеина, – о мировой революции. Вы, должно быть, не знаете, что с 21 марта по 1 августа 1919 года существовала Венгерская Советская Республика, что все это время власть принадлежала рабочим, что были национализированы все шахты, банки и заводы, что было введено бесплатное образование, восьмичасовой рабочий день и, самое главное, заключен союз, в том числе и военный, с Советской Россией. Только что созданная Венгерская Красная армия нуждалась в оружии, боеприпасах и военных советниках. 1919-й был непростым и для Советской России, венгры это понимали, но без серьезной помощи Москвы им было не обойтись.

Тибор занимал должность заместителя наркома обороны, и кому, как не ему, вести переговоры об оказании военной помощи! Для этого он и прибыл в Москву. Ленин обещал ему всестороннюю помощь, а для изучения обстановки на месте послал в Будапешт меня. Так мы оказались в одной авиационной связке: он летел на одном самолете, я – на другом. Но до Будапешта долетел только он: в тумане мой пилот сбился с пути, к тому же у нас кончился бензин и он совершил вынужденную посадку на каком-то поле.

Как оказалось, мы сели на территории Румынии, которая воевала против Венгерской Республики. Нас тут же арестовали и доставили в Бухарест, вернее, не в Бухарест, а в Жиляву.

– Жилява? – обернулся к карте Шеин. – Здесь такого города нет.

– Конечно, нет, – потер разболевшуюся грудь Платтен. – Потому что это не город, а крепость. Тюремная крепость, вроде нашей Бутырки или Крестов.

– И что же Жилява? – не скрывая профессиональной заинтересованности, полюбопытствовал Шеин.

– Мерзость, гнусность, грязь и свинство! – презрительно скривился Платтен. – Как вы знаете, я побывал во многих тюрьмах, но такого скотства и такой жестокости до сих пор не встречал.

– Чего они от вас хотели?

– Прежде всего, выяснить, кто я такой. Первое время я выдавал себя за второго пилота того злосчастного самолета, но когда задали несколько профессиональных вопросов, я поплыл – в устройстве аэроплана я разбирался не лучше, чем в китайской грамоте. Но так как паспорт у меня был швейцарский, в котором значилась моя подлинная фамилия, румыны запросили сперва Берн, а потом почему-то Стокгольм, чтобы выяснить, кто же он такой, этот выдающий себя за летчика Платтен.

– Выяснили?

– И довольно быстро. Из Стокгольма ответили: «Близкий человек к Ульянову-Ленину. Член президиума исполкома Коминтерна. Ему поручено вести коммунистическую пропаганду не только в Швейцарии, но также во Франции и Италии». Спасло меня то, что в этой справке не упоминалась ни Венгрия, ни Румыния, а то бы по закону военного времени отдали в руки трибунала. Когда следователь сигуранцы прочитал эту бумагу, я понял, что расстрел мне не грозит, – и тут же объявил голодовку. Из нее меня быстро вывели. Тогда я объявил голодовку повторно! Снова вывели. И так четыре раза. Я уже готовился к пятой голодовке, когда ворота тюрьмы совершенно неожиданно распахнулись.

– Вас опять на кого-нибудь обменяли? – съехидничал Шеин.

– Нет, – не заметил этого Платтен. – Как ни трудно в это поверить, меня освободили румынские рабочие.

– Как это? – недоверчиво отложил карандаш следователь. – Не хотите же вы сказать, что они с оружием в руках ворвались в крепость и, как триумфатора, на руках вынесли вас за ворота?

– Оружие не понадобилось, – снова он сделал вид, что не заметил издевки. – Пролетарии не так глупы, чтобы подставлять свои головы под пули сигуранцы. Уже будучи на воле, я проведал, что рабочие, узнав о грозящем мне расстреле – а такие слухи по Бухаресту ходили, пригрозили всеобщей забастовкой, которая парализует страну.

Власти решили, что моя голова таких жертв не стоит, и выдворили из Румынии в двадцать четыре часа. К сожалению, эти слухи имели и печальные последствия, – погрустнел Платтен. – Одни газеты писали, что я разбился на самолете, другие – что был расстрелян. Какие-то доброхоты подкинули эти газеты моей жене, Ольге Корзлинской. Мы очень любили друг друга, очень… и вдруг такое сообщение. Ольга не захотела оставаться одна, она решила уйти за мной и выбросилась из окна.

– Погибла?

– Конечно, – обреченно вздохнул Платтен.

– Вы сказали, что власти Румынии выдворили вас в двадцать четыре часа. Куда? Вас отправили на родину?

– То-то и оно, что нет! – победоносно поднял палец Платтен. – Меня отправили на границу с Украиной и передали в руки Петлюры.

– Это еще зачем? – удивленно вскинул брови Шеин.

Чтобы получить ответ на этот вопрос, как, впрочем, и на многие другие, мне придется время от времени прерывать плавный ход повествования и делать своеобразные вставки, которые я назову «Эпизодами». Дело в том, что многое из того, о чем расспрашивали Платтена, стало известно через много-много лет, так как ответы на эти вопросы хранились в секретных архивах и доступа к ним не имел никто. Теперь стальные двери архивов приоткрылись – и события восьмидесяти-девяностолетней давности стали выглядеть совсем иначе.

«ЭПИЗОД № 1»

То, что творилось на Украине в начале прошлого века, напрямую связано с именем Симона Петлюры. Его отец, имевший несколько лошадей и занимавшийся извозом, решил хотя бы одному из своих девяти детей дать образование и отдал Симона в Полтавское духовное училище. Живой и любознательный подросток о карьере священника и думать не думал, но он понимал, что без образования ничего путного в жизни не добьешься, и потому учился не за страх, а за совесть.

Ко всему прочему, Симон был приличным скрипачом и руководил музыкальным кружком. Однажды, когда встречали знатного гостя, он сыграл не то, что надо, на увещевания архиерея ответил дерзостью – и из семинарии его вышибли. Переживал Симон недолго: он тут же вступил в Революционную украинскую партию и вскоре стал таким неистовым националистом, каких ни до, ни после него не было. Его врагами стали москали, то есть русские, и, конечно же, евреи. Идеалом государственного строя он считал Запорожскую Сечь, казаков – кровью нации, а Украину видел абсолютно независимой и никак не связанной с Россией.

Среднего роста, сухощавый, иногда просто костлявый с бледным желтоватым лицом и синяками под глазами, в тонких губах, на которых часто играла скептическая усмешка, всегда держал папиросу – так описывали его современники, – Симон мотался между Киевом, Екатеринбургом, Львовом, Москвой и Петербургом, издавая журналы, редактируя газеты и… горячо поддерживая прокатившиеся по России еврейские погромы. Самый страшный из них, кишиневский, унес тысячи жизней, но ведь евреев вырезали целыми семьями в Белостоке, Одессе, Ростове-на-Дону и многих других городах и поселках. Потом прогремело широко известное «дело Бейлиса» по обвинению Менахема Бейлиса в ритуальном убийстве русского мальчика. Суд присяжных Бейлиса оправдал, но погромы не прекратились.

Как показало время, все эти ужасы были лишь прелюдией перед попыткой «окончательного решения еврейского вопроса». Многие считают, что эту формулу придумал Гитлер. Нет, ее автором является Петлюра, а Гитлер – всего лишь последовательный продолжатель его чудовищной задумки. Кстати говоря, окончательное решение русского вопроса – тоже идея Петлюры, ведь русских он уничтожил не меньше, чем евреев.

Но до этого еще надо было дожить. Когда началась война, Петлюра нашел способ не попасть на фронт и благополучно отсиделся тылу, работая в Союзе земств и городов. Но как только в Петрограде свергли царя, Петлюра тут же оказался в Киеве, принял участие в создании Центральной Рады – это что-то вроде парламента, и стал военным министром Украины.

Своей главной задачей он считал создание украинской армии, то есть отрядов гайдамаков и вольных казаков, а потом – провозглашение независимой Украины. Это стало возможным лишь после Октябрьского переворота и захвата власти большевиками. Некоторое время между Лениным и Петлюрой шла довольно лукавая дискуссия: с одной стороны, Ленин признавал право наций, в том числе и Украины, на самоопределение, а с другой – выдвигал условия, невыполнение которых грозило открытой войной. И все же 11 января 1918 года, сразу после разгона Учредительного собрания, Центральная Рада провозгласила полную независимость Украины.

С этим было не согласно население промышленных районов Украины, которое ориентировалось на Россию. Украина раскололась надвое: в Киеве – Петлюра, а в Харькове – советское правительство. Это привело к беспощадной братоубийственной войне. В этой ситуации Петлюра вел себя как кровавый маньяк и небывало беспринципный политик. Скажем, после разгрома восстания в Киеве он лично руководил расстрелом рабочих завода «Арсенал».

А когда в Киев вошли красные части, он заключил с немцами сепаратный договор, по которому Германия признавала независимость Украины и обязывалась оказать ей помощь «в борьбе с большевизмом».

Но немцы сделали сосем не то, на что рассчитывал Петлюра: они разогнали Раду и поставили у власти генерал-лейтенанта Павла Скоропадского, который обрел титул гетмана Украинской державы.

Петлюра оказался не у дел, начал бунтовать, его даже арестовали, но вскоре выпустили. После Ноябрьской революции в Германии, когда немцы начали отвод своих войск с территории Украины, Петлюра снова оказался на коне: с согласия германского командования гетмана Скоропадского свергли, а в Киеве была образована так называемая Директория, фактическим руководителем которой стал Петлюра.

Это был самый дикий, самый мрачный и самый кровавый период в истории Украины. Профсоюзы были разогнаны, а их руководители расстреляны. Запрещены какие-либо съезды и собрания: за ослушание – расстрел. Коммунистов – без суда и следствия к стенке. Преподавание русского языка – запрещено. Самая великая нация – украинская, поэтому украинцы должны жениться только на украинках. Великая соборная Украина будет простираться от моря до моря, включая Бессарабию, Дон, Кубань, а также Воронеж, Курск и другие города России. Жить в этой стране будут только украинцы. Поэтому всех евреев – к стенке! Всех русских, которые смотрят в сторону Москвы и сочувствуют большевикам, тоже к стенке!

Что тут началось! Невинная кровь реками лилась в городах и селах. По малейшему подозрению людей хватали прямо на улице, врывались в дома и квартиры, детей убивали на глазах родителей, родителей вешали только за то, что их фамилия звучала не по-украински. Самое удивительное – эти зверства принимала, понимала и оправдывала интеллигенция. Вот что, например, писал в те дни известный не только на Украине, но и в России издатель и журналист Шульгин.

«По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Средь мертвой тишины вдруг раздается душераздирающий вопль. Это кричат жиды. Кричат от страха… Это подлинный непритворный ужас – настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население. Русское население, прислушиваясь к ужасным воплям, вырывающимся под влиянием этой „пытки страхом“, думает вот о чем: научатся ли евреи чему-нибудь в эти ужасные ночи? Поймут ли они, что значит разрушать государства, которые они не создавали? Поймут ли, что значит по рецепту „великого учителя Карла Маркса“ натравливать один класс против другого? Поймут ли, что такое социализм, из лона которого вышли большевики?»

На фронте петлюровская армия терпела поражение за поражением: в январе 1919-го красные взяли под контроль все Левобережье Украины. Но правобережье было в руках осатаневших петлюровцев. Свою злобу они стали вымещать на мирных людях.

Начали с Житомира, где рабочие и часть солдат пытались восстановить Советы. Погром бы настолько чудовищный, причем учиненный на глазах Петлюры, что возмутилась даже его личная гвардия, так называемые «синежупанники»: одна из самых надежных рот в полном составе сдалась в плен и перешла на сторону красных. Потом погром перекинулся в Бердичев, оттуда – в Проскуров и, наконец, в Фастов. Проскуровский погром был даже удостоен специального сообщения Бюро украинской печати.

«Погром, устроенный двумя полками запорожских пластунов, продолжался два дня. 17 февраля были вырезаны поголовно улицы Александровская и Аптекарская, причем не щадили женщин и детей. Некоторые из запорожцев забавлялись резней, заставляя еврейских мальчиков бежать под угрозой смерти, а затем догоняли верхом на лошади и рубили шашкой. Погибло, по словам коменданта города, около 4 тысяч человек, среди них половина русских».

Еще более ужасное сообщение пришло из Фельштина: там людей загоняли в здания и сжигали живьем, кроме того применяли медленное сжигание, четвертование, вырезание букв и знаков на теле – всего было убито 480 человек и 120 сожжено.

Но изменить ситуацию на фронте эти зверства не могли. Поражение следовало за поражением, фронт разваливался, началось повальное дезертирство. По большому счету дни «Петлюрии», так иногда называли это самостийное мини-государство, были сочтены. Очередной столицей «Петлюрии» стал небольшой городок Каменец-Подольский. Петлюра знал, что Красная армия готовится к решающему наступлению, что сил отразить это наступление нет, – и тогда у него созрел удивительный по наглости и простоте план.

Из газет он узнал, что в румынской тюрьме томится уважаемый всеми большевиками швейцарский коммунист Платтен – тот самый Платтен, который привез Ленина в Россию, а потом спас его от верной пули.

– Это именно тот, кто мне нужен! – обрадовано воскликнул Петлюра и тут же накатал депешу в Бухарест, прося передать ему строптивого швейцарца.

Зная о патологической ненависти Петлюры к коммунистам, сотрудники сигуранцы охотно откликнулись на эту просьбу: если Платтена расстреляет Петлюра – это даже хорошо, румынские власти окажутся в тени и им не смогут предъявить претензии ни в Берне, ни в Москве.

А теперь вернемся на Лубянку, в кабинет старшего лейтенанта Шеина.

– Так зачем вы все-таки понадобились Петлюре? – продолжал допрос следователь.

– Я и сам не мог этого понять, пока он не предложил мне заключить джентльменское соглашение. Да-да, не удивляйтесь, именно джентльменское! – повысил голос Платтен, заметив, что Шеин удивленно вскинул брови. – Суть его заключалась в том, что он напишет послание Ленину, которое я должен передать из рук в руки, а потом с ответом вернуться назад. Так как мне позарез нужно было попасть в Швейцарию, в обмен на эту услугу он поможет мне добраться до Берна.

– И вы согласились?

– А что мне оставалось делать?!

– Так-так, – озабоченно почесал переносицу Шеин. – А с текстом он вас ознакомил? Или это была шифровка?

– Никакая не шифровка, а самое обыкновенное письмо. Что касается текста, то кое-где я даже приложил к нему руку, как, впрочем, и военный министр петлюровского правительства немецкий военный специалист фон Стайбле. Речь шла о прекращении кровопролития и о перемирии с Красной армией. Дело, как вы понимает, благородное, и я с энтузиазмом за него взялся. Был там и еще один, очень важный нюанс, на котором я настаивал особенно категорично: в эти дни наибольшую опасность для Советской России представлял Деникин, войска которого подошли чуть ли не к самой Туле. Так вот Петлюра брал обязательство выступить против Деникина. Вы понимаете, как это важно? Деникину придется воевать на два фронта – это раз. Красная армия снимет с украинского фронта освободившиеся полки и бросит их во фланг Деникину – это два.

– И все-таки я не понимаю, почему Петлюра вам доверился. Ведь вы же коммунист, а его враждебное отношение к коммунистам стало притчей во языцех. Почему он вас не расстрелял?

– Потому что я ему был нужен. Никто, кроме меня, не мог передать его письмо в руки Ленина.

– Допустим… И как вы действовали дальше?

– Добравшись до Москвы, я немедленно явился к Ленину и передал ему послание Петлюры. Насколько мне известно, той же ночью по предложению Ленина ЦК партии принял решение заключить договор о перемирии с Петлюрой. Мне вручили соответствующий документ и я отправился в Каменец-Подольский. Чтобы не было недоразумений, меня ознакомили еще с одной директивой. Я ее до сих помню, но при желании вы можете найти ее в партархиве:

«Шифрованной телеграммой подтвердить коменданту Тульского укрепрайона Муралову наше согласие установить военно-деловой контакт с Петлюрой против Деникина, каковое поручение возложено на товарища Платтена».

– Решение ЦК дошло до адресата?

– Конечно. Я вернулся в Каменец-Подольский, вручил документ Петлюре, напомнил о нашем джентльменском соглашении – и он взялся помочь мне добраться до Швейцарии, где я должен был выполнить секретное задание Коминтерна. Но совершенно неожиданно я заболел: началось такое кровохарканье, что я приготовился к самому худшему. Украинские власти запросили Москву: что, мол, с ним делать? Как я позже узнал, об этом доложили Ленину, и он приказал немедленно доставить меня в Москву. В полубессознательном состоянии я добрался до столицы, где по указанию Ленина мною занялись кремлевские врачи.

– А как же задание Коминтерна?

– Я его выполнил, но несколько позже.

– На сегодня – все, – устало потянулся Шеин. – Подпишите протокол допроса. Правильно, подследственный, на каждой странице. Вижу, что опыт у вас есть, – мрачно пошутил он. – Наговорили вы мне, как в той пословице, с три короба. Мы ведь все проверим, и если окажется, что, ссылаясь на вождей революции, вы пытались ввести следствие в заблуждение, пеняйте на себя.

Проверка заняла три дня, вернее, трое суток. Все это время Платтена на допросы не таскали, а он уже так к ним привык, что набрасывал в уме конспект ответов на возможные вопросы.

– Полагаю, что прежде всего следователь захочет разобраться в дальнейшей судьбе Петлюры, – прикидывал он. – Знаю, что она трагична, но детали мне неизвестны.

Что ж, думаю, что настало время помочь Фрицу Платтену. Для этого надо будет снова заглянуть в один из секретных архивов и приоткрыть стальные двери сейфа.

«ЭПИЗОД № 2»

Заключение перемирия с Советской Россией не пошло Петлюре на пользу – его дела шли все хуже и хуже. И хотя он куролесил еще почти два года, в конце концов ему пришлось бежать за границу. Под псевдонимом Степан Могила он жил сперва в Польше, потом в Венгрии, Австрии, пока не добрался до Парижа. Несколько раз у него возникала мысль сдаться московским властям, разумеется, под гарантии безопасности, но таких гарантий никто не давал – уж слишком кровавый след оставил он на Украине. Петлюра успокоился и занялся издательской деятельностью. Он понимал, что врагов у него много, что на свете немало людей, у которых есть к нему личные счеты, что за ним могут охотиться как чекисты, так и бывшие монархисты, поэтому вел себя предельно осторожно – в позднее время на улице не появлялся и даже обедать ходил в окружении своих соратников.

Но все это не помогло! Возмездие его настигло. К тому же удар пришелся с той стороны, откуда он меньше всего ждал. Погибнуть от руки агента ГПУ или монархиста-поручика – это еще куда ни шло. Но от руки еврея?! Сколько он их расстрелял, сколько сжег, сколько заживо закопал в землю! Выходит, что не всех? Выходит, что кто-то уцелел и посмел поднять руку на вождя незалежной Украины?

Да, все было именно так. Среди бела дня Петлюру убил Самуил Шварцбард. Он тут же сдался властям, и 18 октября 1927 года в парижском Дворце юстиции начался суд над убийцей Петлюры.

Шварцбард обвинялся в предумышленном убийстве, и ему грозила смертная казнь. Слушания продолжались восемь дней. За это время перед присяжными заседателями прошли сотни свидетелей, были перелопачены и изучены горы документов. Переполненный зал то гудел от возмущения, то одобрительно рукоплескал…

Не буду рассказывать, как мне это удалось, но я раздобыл стенограмму процесса. Этот документ настолько любопытен, настолько точно передает дух того времени, настолько беспристрастен и правдив, что имеет смысл его не пересказывать, а, хотя бы частично, привести в подлинном виде.