Три покушения на Ленина

Когда ему рассказали о событиях у Михайловского манежа, Владимир Дмитриевич созвал всех своих комиссаров, велел прочесать весь город и раскрытие преступления считать не только делом чести, но и партийным долгом.

Город действительно прочесали, причем под мелкую гребенку – этим занимались и комиссары, и чекисты, и добровольные помощники – вычесали немало всякой дряни, но выйти на след террористов так и не удалось. Помог, как это иногда бывает, случай.

Вот как рассказывает об этом в своих воспоминаниях сам Бонч-Бруевич.

«Как-то в эти дни я вышел из своей квартиры, чтобы сесть в автомобиль и ехать в Смольный. Неожиданно ко мне подошли человек пятьдесят проживающих поблизости рабочих, которые просили разъяснить кое-какие законодательные распоряжения. Я, конечно, задержался и стал рассказывать им обо всем, что их интересовало. И тут вдруг скорей почувствовал, чем увидел, острый, в упор смотрящий на меня взгляд. Это был бравый солдат в серой шинели, смотревший на меня пристальными черными глазами. Когда я закончил разговор и шагнул к машине, он вдруг меня остановил.

– Послушайте, – сказал солдат, – где можно вас видеть и поговорить?

– А что случилось?

– Пока ничего. Но я хотел вас убить, – сказал он, глядя прямо в глаза. – Прямо сейчас должен был стрелять. А с вами рабочие по душам разговаривают, вот меня и взяло сомнение.

– Это любопытно! – ответил я. – Что же это вы, батенька, надумали мною заняться? Хотите поговорить, так садитесь, поедем.

– Нет, я лучше приду.

– Ну что ж, тогда идите в Смольный и там меня спросите.

– Но меня не пропустят.

– Обязательно пропустят, назовите мою фамилию. Вы знаете, как меня зовут.

– Знаем.

– Ну так вот приходите.

– Придем.

И я захлопнул дверцы автомобиля.

– Что-то здесь не так, что-то здесь есть, – подумал я, подъезжая к Смольному. – Или, может быть, это просто психически больной, вернувшийся с фронта: таких сейчас немало.

Я приступил к текущим делам, рассказав кое-кому из своих товарищей по 75-й комнате об этом любопытном случае.

Часа через два мне говорят, что меня добивается видеть какой-то солдат и что ждать приемных часов он не хочет, так как у него есть ко мне важное секретное дело.

– Неужели он? – мелькнуло в уме.

Смотрю – входит. Да, это он. Твердо подошел к столу.

– Ну, вот я и пришел, – сказал он. – А вот вам револьвер, из которого я должен был вас убить, – положил он на стол наган.

– Кто вы будете?

– Я – фронтовик… Совсем недавно вернулся с фронта. Фамилия моя Спиридонов.

– Садитесь, – сказал я ему. – Вы хотели со мой потолковать, давайте, сейчас у меня есть время.

Он присел и как-то виновато сказал:

– Ведь вот еще минута, и я бы вас застрелил. Ошибка… Уж очень душевно вы говорили с рабочими. Я и подумал – это не тот, это не враг. Какой же вы враг? Вижу – свой брат, – улыбнулся он.

– Вы действовали в одиночку или за вами кто-то стоит? – спросил я.

– Подождите, все расскажу.

Вокруг нас столпились рабочие, члены нашего комитета, заинтересовавшиеся рассказом этого посетителя.

– Мать честная! – воскликнул Спиридонов, приподнимаясь. – И тут все рабочие, все наш брат. А говорили – в Смольном одни немцы да господа. Врали нам…

А потом Спиридонов рассказал самое главное. Оказывается, в Петрограде есть офицерская организация, которая задумала убить Ленина, и он, Спиридонов, тоже состоит в этой организации. Он указал один адрес в Перекупском переулке, где собирались эти офицеры и где он неоднократно бывал. Хозяйка этой квартиры женщина, как зовут не знает, но фамилия ее Салова.

В тот же вечер мы произвели аресты на квартире в Перекупском переулке: устроили там засаду, и туда, как горох, сыпались люди, которых тут же доставляли в Смольный и чинили немедленный допрос. Через два дня мы добрались до фигур, стоявших ближе к центру заговора, и, наконец, арестовали трех офицеров, которые были непосредственными участниками покушения на Владимира Ильича.

По логике вещей все главные виновники покушения, конечно, должны были быть немедленно расстреляны. Но в революционное время действительность и логика вещей делают огромные, совершенно неожиданные зигзаги, казалось бы, ничем не предусмотренные.

Когда следствие уже было закончено, вдруг пришла депеша из Пскова, что немцы двинулись в наступление. Псков был взят, и немцы стали распространяться дальше, по направлению станции Дно – Петроград. Все дела отпали в сторону. Принялись за мобилизацию вооруженного пролетариата для отпора немцам.

Как только было опубликовано ленинское воззвание „Социалистическое отечество в опасности“, из арестных комнат Смольного пришли письма покушавшихся на жизнь Владимира Ильича и просивших отправить их на фронт на броневиках для авангардных боев с наседавшим противником.

Я доложил об этих письмах Владимиру Ильичу, и он в мгновенье ока сделал резолюцию: „Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт“».

И что же дальше? Неужели несостоявшихся убийц Ленина комиссары отпустили на волю? Ведь их намерения не вызывали сомнений, и не убили они вождя лишь потому, что в машине оказался Платтен, который отвел в сторону голову Ильича и пулю принял на себя. Трудно в это поверить, но террористов отпустили – таким необъяснимым был «революционный зигзаг».

Сдержали ли слово чести господа офицеры, стали ли они, хотя бы из чувства благодарности за сохраненные жизни, борцами за рабочее дело и горячими сторонниками советской власти? Увы, но честь у них переродилась в выгоду, а благодарность – в мстительность.

Капитан Зинкевич удрал в Сибирь и вступил в армию Колчака, где прославился неуемной жестокостью к попавшим в плен красноармейцам. Военврач Некрасов переметнулся к Деникину, дошел с белой армией чуть ли не до Москвы, а потом где-то затерялся. Вольноопределяющийся Мартьянов ни винтовки, ни револьвера в руки больше не брал – его оружием стало перо. Эмигрировав за границу, он стал одним из самых злобных и последовательных врагов советской власти.

А вот подпоручик Ушаков, хоть и не стал большевиком, но от белых пострадал: колчаковцы бросили его в тюрьму и едва не расстреляли как коммуниста. Сбежав из тюрьмы, Ушаков, назло бывшим коллегам-офицерам, вступил в Красную армию и воевал до самого конца Гражданской войны. Впечатлений было так много, что, демобилизовавшись, Ушаков начал писать. Когда ему предложили написать воспоминания о покушении на Ленина, он это сделал. Печатать их, конечно, не стали, но рукопись сохранилась: только благодаря этому появилась возможность рассказать подлинную правду о первом покушении на Ленина, когда мишенью был затылок Ильича.

А что же главный герой этой истории – Фриц Платтен? Какова его судьба? Какова судьба человека, которому большевики обязаны всем – и появлением в России, и спасением своего вождя? Ответ на этот вопрос есть. Он настолько отвратительный, дурно пахнущий, печальный и трагичный, что поверить в него не просто трудно, а невозможно. Но все, что я расскажу, правда – беспощадная и неприкрашенная правда.

Шпион одного из иностранных государств

Итак, передо мной дело № 3156, извлеченное из недр Центрального архива НКВД-КГБ, а ныне ФСБ. Заведено оно 10 марта 1938 года и хранить его надлежало вечно. Вот и хранили, да так тщательно, что о судьбе Платтена никто ничего не знал. Как и все подобного рода дела, оно открывается справкой на арест, подписанной двумя сотрудниками НКВД и утвержденной заместителем наркома внутренних дел Леонидом Заковским.

Подлинная фамилия этого человека Штубис. Чекистом этот латышский парень стал еще в 1917-м и, пока дорос до столь высокой должности, дров наломал немало. А уж крови-то пролил! Такое усердие не осталось не замеченным: достаточно сказать, что кроме орденов он бы удостоен престижнейшего знака «Почетный чекист ВЧК-ГПУ» под № 14. Не исключено, что Генрих Штубис дожил бы до седин, и крови пролил бы не реки, а моря, но… вмешались высшие силы. Дело Платтена было его последним делом: через полтора месяца его арестовали и вскоре расстреляли.

Никакой связи с делом Платтена этот приговор не имеет. Все объясняется проще: слишком старательный Штубис попал под одну из показательных чисток, которые партия время от времени проводила в своих силовых структурах. В глазах народа такие акции выглядели как восстановление попранной справедливости. Сталин, мол, не знал, что вытворяют эти распоясавшиеся энкавэдешники, а теперь узнал и наказал. Кстати говоря, таких «наказанных» было более 70 тысяч: прежде чем приступить к массовым репрессиям, Сталин основательно почистил органы НКВД. Под горячую руку попали не только люди типа Штубиса, но и цвет нашей разведки и контрразведки, такие как Артузов, Трилиссер и Давтян.

Кто заполнял вакансии? Полуграмотные выскочки. В НКВД шли никчемные инженеры, дрянные фрезеровщики, спившиеся кавалеристы и прочие любители покуражиться над беззащитными людьми. Ну разве наденет форму энкавэдешника хороший инженер, высококвалифицированный рабочий, первоклассный танкист или знатный летчик? Да ни за что на свете – им интересно их дело. А вот всякого рода неудачники и недоучки не просто шли, а рвались в НКВД. Уж там-то они получали беспредельную власть над цветом нации, над людьми, которые раньше и руки бы им не подали.

Именно к таким инквизиторам и заплечных дел мастерам попал Фриц Платтен. Об уровне их профессионализма не просто говорит, а вопиет самый первый документ дела № 3156 – та самая справка на арест, подписанная тремя высокопоставленными сотрудниками НКВД: старшим лейтенантом Селивановым, майором Столяровым и комиссаром госбезопасности 1-го ранга Заковским.

«Платен Фриц Петрович, 1883 года рождения, беспартийный, уроженец г. Берлина, немец, преподаватель педагогического института иноязыков, проживает по ул. Горького 81 кв. 13.

По данным 5 отдела УНКВД МО Платен Фриц Петрович подозревается в шпионаже в пользу одного из иностранных государств.

Платен в 1923 году прибыл в СССР из Германии как политэмигрант. В Москве имеет большой круг знакомых среди иноподданных. Поддерживает письменную связь с лицами, проживающими за границей. Жена Платена Ф. П. в 1937 году арестована органами НКВД и осуждена за шпионаж.

На основании вышеизложенного Платен Ф. П. подлежит аресту».

Чудовищнейший документ! Мало того, что переврали фамилию, место рождения и национальность, энкавэдешники даже не знали, откуда он прибыл в СССР. А чего стоит фразочка: «Подозревается в шпионаже в пользу одного из иностранных государств»! Какого именно? И где доказательства? Впрочем, тогда рассуждали просто: был бы человек, а статья найдется. Найдутся и доказательства. А не найдутся, так подследственный придумает сам и такого на себя наговорит, что и не снилось.

Свое дремучее невежество и, если хотите, леность, порожденную бездарностью и безнаказанностью, все эти майоры, лейтенанты и генералы даже не пытаются скрасить или, хотя бы для проформы, спрятать концы в воду. Буквально через страницу подшита анкета арестованного, где фамилия пишется уже через два «т», и родился он, оказывается, в Швейцарии, и подданство у него швейцарское, и в Союз приехал оттуда же. Правда, рядом есть еще одна справка, выданная ОВИРом, в которой говорится, что «5 июля 1938 года протоколом ВЦИКа № 2 Платтен принят в гражданство СССР».

Бред какой-то! Или во ВЦИКе не знают, что с 10 марта Платтен находится за решеткой, – а это в принципе исключено, или его приняли в гражданство СССР для того, чтобы намотать срок на полную катушку – гражданину СССР это сделать проще, чем иностранцу.

Зная прошлое Платтена, зная его жизненный опыт, характер и непростую судьбу, я был просто поражен его безволием: на первом же допросе, когда у него потребовали признания в шпионаже в пользу неведомо какой страны, Платтен с ходу заявил:

– Да, признаю. Я действительно по день ареста являлся агентом польской разведки.

– Кто и когда вовлек вас в шпионскую деятельность?

– Черт его знает кто! Какой-то чиновник польской жандармерии. Он не представился. А было это в феврале 1932 года. Я тогда возвращался из Швейцарии, куда ездил по спецзаданию Коминтерна.

– О спецзадании поговорим позже, а сейчас расскажите, как этот поляк вас вербовал.

– Да не вербовал он вовсе. Просто этот жандарм и еще двое в штатском предъявили мне обвинение в том, что с 1918 по 1920 год я вел борьбу с Польшей, что все это время меня искали и что теперь меня должны арестовать и предать суду.

– Они вас арестовали?

– Я не мог этого допустить. Меня ждали в Москве с отчетом о выполненном спецзадании. Поэтому я сделал вид, что очень испугался и готов на любой компромисс. А компромиссом было предложение давать некоторые сведения об СССР. Почему-то их интересовали материалы о развитии сельского хозяйства. Я согласился.

– Вы давали какие-нибудь подписки, расписывались под обязательствами?

– До этого не дошло. Им было достаточно моего устного согласия.

– И что же дальше?

– А дальше они меня отпустили и я благополучно доехал до Москвы.

– Пароли, явки, связи вы обговорили?

– Ну как же без этого?! Конечно, обговорили. Я дал им свой московский адрес и мы договорились, что когда ко мне явится агент польской разведки, назовется Станиславом и произнесет пароль «Гельвеция», я должен буду выполнять все его указания и передавать ему подготовленные материалы.

– Он явился?

– Да, осенью 1933 года ко мне на квартиру явился неизвестный мне человек, назвался Станиславом, сказал пароль и потребовал сведений. В силу того, что я их не подготовил, мы договорились, что недели через три он позвонит по телефону. Через три недели мы встретились у Большого театра и я ему передал сконцентрированный материал.

– Что за материал? Где вы его взяли? Кто вам помогал?

– Помогала мне библиотека. И взял его из газет, – впервые улыбнулся Платтен.

– Как это – из газет?

– Да очень просто. В газетах, особенно провинциальных, довольно много пишут об успехах коллективизации, о колхозном и совхозном строительстве, о видах на урожай, о приплоде телят, о методах борьбы с саранчой и, конечно же, о стахановцах, ударниках и других передовиках.

– Станислава эта информация устроила?

– Еще как! Он мне даже заплатил.

– Сколько?

– Сто пятьдесят рублей.

– Это была единственная встреча?

– Ну что вы! Мы с ним встречались в кафе на Страстном бульваре, потом у памятника Пушкину – всего у нас было четыре встречи. Потом он куда-то исчез, и с конца 1935 года никто из агентов польской разведки мне не звонил и домой не заходил.

Попробуйте перечитать протокол этого допроса еще раз – и вы увидите и откровенные издевки Платтена, и «лапшу», которую он вешает на уши допрашивавшего его младшего лейтенанта Шеина, и скрытые насмешки. Ну какой шпион в качестве явки станет использовать свою квартиру? Какой разведчик будет передавать документы в таких людных и постоянно прочесываемых «наружниками» из НКВД местах, как Большой театр или Пушкинская площадь?

А чего стоят «шпионские сведения» о видах на урожай или приплоде телят, почерпнутые из газет?! Следователь Шеин все это тщательно записывал, задавал уточняющие вопросы – и Платтен поверил, что перед ним зеленый мальчишка, которого он запросто переиграет, и тому ничего не останется, как, извинившись, отпустить его домой.

Но Шеин, хоть и был всего лишь младшим лейтенантом, дело свое знал туго. До поры до времени он играл с Платтеном в поддавки и ждал момента, когда подследственный расслабится, потеряет бдительность и поверит в скорое освобождение. Такой момент наступил 4 апреля.

– Значит, вы говорите, что с конца 1935 года никто из агентов польской разведки вам не звонил и домой не заходил? – начал издалека Шеин.

– Увы, но это так, – развел руками Платтен, надеясь, что допрос на этом и закончится.

– Назовите лиц, с которыми вы имеете тесную связь и которые в настоящее время арестованы органами НКВД, – резко изменил тему Шеин.

– Лиц? Арестованных? – смешался Платтен. – При чем тут эти лица?

– Вопросы здесь задаю я! – прихлопнул тощенькую папку Шеин. – Не забывайте, где вы находитесь, и отвечайте на поставленные следствием вопросы. И еще! – резко наклонился он над столом и впился в глаза Платтена. – Изворачиваться, вертеть вола и крутить хвостом – не советую, следствие этого терпеть не будет. Я ведь могу прибегнуть и к другим мерам воздействия. Не вынуждайте меня к этому, подследственный, ох, не вынуждайте! Вы меня поняли?

– Понял. Я все понял, – схватился за неожиданно разболевшуюся руку Платтен. – Я назову. Назову всех арестованных лиц, с которыми имею, вернее, имел тесную связь. Прежде всего, это жена – Платтен-Циммерман Берта Георгиевна. Она арестована в июле 1937-го. Затем литовский инженер Камбер. Потом Абрам Мендельсон, с которым я познакомился в Берлине семь лет назад, – он тогда был служащим советского торгпредства. Еще швейцарец Ян. Его я знал как сотрудника секретного отдела Коминтерна. Все они арестованы в начале этого года.

– Назовите страны, в которых вы проживали.

– Кроме Швейцарии, это Италия, Австрия, Финляндия, Румыния, Латвия, Литва и Германия.

– В каком году вы приехали в СССР на постоянное жительство?

– В 1923-м. Я прибыл вместе с группой переселенцев в составе сельскохозяйственной артели «Солидарность».

– Сколько раз вы арестовывались, судились и отбывали наказание?

Сухой язык протокола улыбок не фиксирует, но наверняка, отвечая на этот вопрос, Платтен победоносно усмехнулся и снисходительно посмотрел на безусого лейтенантика.

– Это было неоднократно. Три раза в Швейцарии, затем в Литве, Латвии, Румынии, Финляндии и Германии. Из одних тюрем я бежал, из других отпускали под залог, бывало и так, что обменивали, – так случилось в Финляндии, где меня обменяли на белофинских офицеров.

А потом пошел так называемый конвейер: допросы продолжались круглыми сутками, следователи менялись, а от измученного Платтена требовали не только подтверждения предыдущих показаний, но и новых данных о друзьях, знакомых и совсем незнакомых людях. Выяснив, что почти двадцать лет Платтен был не просто социал-демократом, но и коммунистом, что в партии занимал самые высокие посты, следователи подошли к одному из самых главных вопросов.

– По какой причине в августе 1937 года вы были исключены из рядов ВКП(б)?

– Это случилось в связи с арестом моей жены, – вытер повлажневшие глаза Платтен. – Она работала в Коминтерне, выполняла ответственные задания, а потом… за ней пришли. Был суд. Она получила большой срок за то, что являлась не только троцкистской, но еще и шпионкой – английской и германской одновременно. Бред какой-то! Бред и чушь! – неожиданно для себя вспылил Платтен. – Моя Берта – шпионка?! – кричал он. – Вы можете в это поверить? – грозно вопрошал он Шеина.

– Могу, – понимающе усмехнулся следователь. – Раз советский суд принял такое решение, значит, так оно и есть.

– Я этому не верю, – тяжело вздохнул Платтен. – Произошла ошибка. Трагическая ошибка. Ведь бывают же такие ошибки, а?

– У нас есть кому разбираться с ошибками, – выразительно посмотрел на потолок Шеин. – А пока что я жду ответа на вопрос: за что вас исключили из партии?

– За притупление политической бдительности и за неразоблачение жены, – криво улыбнулся Платтен. – Как вам формулировочка, а? Выходит, что я должен был днем и ночью следить за Бертой, записывать ее реплики, анекдоты, высказывания по поводу длинных очередей и грязных улиц, а потом отнести эти бумаги в НКВД. За кого они меня держат? Я же мужчина, а не какая-нибудь тряпка. Неужели я не смог бы поставить свою жену на место, если бы заметил в ее поведении что-нибудь неподобающее!

Младший лейтенант Шеин перебирал какие-то бумаги – это были ответы различных инстанций на его запросы – и вдруг удивленно воскликнул.

– Гражданин Платтен, а из партии-то вас, оказывается, исключали дважды!

– Как это – дважды? – не понял Платтен.

– Вы апелляцию в вышестоящие партийные органы подавали?

– Подавал.

– Так вот ваша апелляция была удовлетворена: в партии вас восстановили, правда, со строгим выговором.

– Я всегда верил в объективность ВКП(б) и мудрость ее руководителей, – не терпящим возражений тоном заявил Платтен и, насколько это позволял привинченный к полу стул, гордо выпрямил спину.

– Но это еще не все, – поднял указующий перст Шеин. – Когда вас арестовали, вы были коммунистом, точнее, снова были коммунистом. Хоть и с выговором, но коммунистом. Коммунист под следствием – это недопустимо! Поэтому, по установившейся практике, людей, попавших в наше ведомство, сперва исключают из партии, потом мы доводим дело до конца и передаем его в суд. Так что на скамье подсудимых не было, нет и не будет ни одного коммуниста. Это вам понятно?

– А если суд оправдает? Если выяснится, что человек был арестован по навету, что перед партией и перед законом он абсолютно чист – что тогда?

– Я таких случаев не знаю, – пробормотал вполголоса Шеин, а так, чтобы слышал Платтен, достаточно громко сказал: – Тогда – снова апелляция. Но вернемся, извините за выражение, к нашим баранам. Вот выписка из решения Красногвардейского райкома партии от 22 марта 1938 года, – потряс он какой-то бумажкой, – за подписью первого секретаря Степаненко. Здесь черным по белому написано:

«Платтен Ф. П. как врага народа, арестованного НКВД, из рядов ВКП(б) исключить».

Платтен покрылся холодным потом, натужно закашлялся, вцепился в схваченное спазмом горло и рухнул на пол.

– Врача! – закричал Шеин. – Быстрее! Он мне нужен живым.

Три дня Фриц Платтен приходил в себя. А потом снова пошел конвейер. Не без некоторой доли сочувствия следователи отметили, что после испытанного потрясения Платтен стал гораздо суше, он уже не улыбался, не шутил, на вопросы отвечал односложно и, прежде чем расписаться под протоколом допроса, вчитывался в каждую фразу. Скажем, 13 декабря из него всю ночь тянули жилы, добиваясь ответа на вопрос:

– Откуда у вас бинокель (это не опечатка, в протоколе так и написано – бинокель) и фотоаппарат?

– Я уже три раза говорил, что и то и другое приобрел в Швейцарии, – устало отвечал Платен.

– Зачем? Что вы фотографировали? И что разглядывали в бинокель?

– Ничего я не разглядывал. И ничего не фотографировал, так как к фотографии не имею никакого интереса.

– А где пленки? Во время обыска у вас не нашли ни одной пленки. Кому вы их передали? И что на них было?

– Пленки не нашли потому, что я не фотографировал, а не потому, что кому-то передал. Что касается бинокля, то я вообще о нем забыл: он валялся на антресолях и я его оттуда никогда не доставал.

– К находкам в вашей квартире мы еще вернемся, – многозначительно пообещал следователь. – А пока что меня интересует, имеете ли вы специальное образование по аграрным вопросам?

– Нет, не имею, – односложно бросил Платтен. – Но, подумав, добавил: – Хотя в результате большой практики по организации организационно-политической работы в сельскохозяйственных кооперативах Швейцарии я приобрел широкие познания в этой области.

– Именно поэтому вы руководили «Солидарностью»?

– Да, – не без гордости ответил Платтен. – С 1923 по 1930 год я был председателем этой сельскохозяйственной артели, организованной в СССР из швейцарских политэмигрантов.

– И как шли дела?

– Отлично.

– Тогда почему вы перешли на преподавательскую работу в Аграрный институт?

– Меня попросили поделиться опытом со студентами, которым предстояло организовывать работу в создаваемых тогда колхозах.

– Однако через два года вы ушли в институт иностранных языков. Почему? И кто оказывал содействие в устройстве на работу?

Следователь думал, что это ловко расставленная ловушка, уж в нее-то Платтен попадет, назвав имена покровителей. Но Платтен мгновенно погасил его пыл.

– В институт я был рекомендован Киевским райкомом ВКП(б), – ответил он.