Три покушения на Ленина

«Возле Дворца юстиции, в котором слушается дело Шварцбарда, толпится огромная очередь желающих попасть в зал суда. Многие стали в очередь еще с 5 часов утра. Внутри помещения устроен тройной полицейский контроль. Открывая заседание, председатель суда Флори предупреждает, что выражение вслух своих симпатий и замечаний воспрещается, а виновные в нарушении этого запрещения будут выведены из зала заседания. После этого председатель устанавливает личность обвиняемого.

– Я еврей, – говорит Шварцбард. – Имя – Шолом, или по-французски – Самуил, мне 39 лет. Родился в Смоленске. Во Франции живу с 1910 года. Во время войны служил в 1-м иностранном полку.

– Расскажите об обстоятельствах, которые привели вас к убийству Петлюры, – просит председательствующий.

– В 1925 году, в России, один рабочий, не еврей, только что вышедший из госпиталя, рассказал мне, что там вместе с ним находились на излечении несколько бывших петлюровских офицеров. Цинично, с каким-то садизмом они хвастали, что изнасиловали пять еврейских женщин. До этого я сам наблюдал так много зверств, что мне хотелось скорей их забыть, но рассказ рабочего заставил меня вспомнить, что эти зверства до сих пор не отомщены. С тех пор мной овладела настойчивая мысль, что необходимо убить виновника всех этих ужасов Петлюру. Из одной русской газеты я узнал, что Петлюра живет в Париже.

Я расспрашивал всех своих знакомых, где же точно находится Петлюра. С каким невыразимым презрением мне отвечали, что не хотят даже произносить имя этого человека. Однажды мне попала в руки его фотография, я ее захватил с собой и стал носить при себе револьвер. Но я хотел быть уверенным, что пуля попадет именно тому, кому она предназначена. 25 мая 1926 года я встретил этого садиста. Когда я увидел, что он выходит из ресторана на улице Расина, я посмотрел ему в лицо и крикнул: „Пан Петлюра?!“ Он мне ничего не ответил. Но я был уверен, что это он, и снова крикнул:

„Защищайся, негодяй!“ Он опять ничего не ответил и размахнулся своей палкой. Тогда я выпустил в него один за другим пять зарядов.

Находившаяся поблизости публика страшно перепугалась и бросилась бежать. В лежавшего Петлюру я уже не стрелял, зная, что все пять пуль попали в цель и Петлюра ранен смертельно. Я отдал револьвер подошедшему полицейскому, а сбежавшейся толпе объявил: „Я прикончил убийцу!“ Узнав затем в комиссариате от полицейского, что убитый действительно Петлюра, я пожал полицейскому руку.

– Не действовали ли вы по поручению какой-нибудь политической группы?

– Нет! Я действовал совершенно самостоятельно. Но я исполнил долг истерзанного народа.

– Как же вы могли узнать, что Петлюра был подстрекателем погромов? Может быть, он сожалел о погромах? Может быть, он был другом евреев?

– Петлюра – друг евреев?! Да, пожалуй, такой же друг, как Тит или Торквемада. Это он приказывал убивать евреев. Когда он был в Житомире и его умоляли прекратить погром, он ответил: „К сожалению, я ничего не могу сделать“. На его знаменах было написано: „Бей жидов, спасай Украину!“

– Но ведь Петлюра утверждал, что погромы провоцировали большевистские агитаторы, которые хотели этим дискредитировать независимую украинскую республику.

– Большевики этим не занимались. Я хорошо знаю, что погромы происходили только там, где побывал Петлюра со своими бандитами.

– Скажите, Шварцбард, вы служили в Красной армии?

– В начале войны я вступил во французскую армию, чтобы сражаться с так называемым германским милитаризмом. Я перенес много страданий вместе с миллионами мучеников, одетых в солдатские шинели. Я не хотел возвращаться в царскую Россию, которая не была для меня родиной. Но русская революция вновь вернула мне родину. Тогда я вернулся в Россию. В русскую армию я был зачислен в сентябре 1917 года, когда Красная армия еще не существовала. К тому же у меня открылась рана, полученная на французском фронте, и мне дали отпуск для лечения.

В последующие дни речь снова шла о погромах. Скажем, свидетель по фамилии Сафра рассказал, как в ночь с 30 на 31 августа 1919 года петлюровцы арестовали около трех десятков студентов, среди которых был и его сын. Когда отец побежал в штаб, чтобы узнать, в чем дело, ему заявили, что все арестованные жиды отправлены в „небесный штаб“. Через несколько дней на загородной дороге нашли обглоданные собаками трупы молодых людей, в том числе и труп сына Сафры.

– Я нахожу, что убийство Петлюры было слишком мягким для него наказанием! – гневно заявил Сафра, – Я сам преследовал Петлюру, но я не хотел его убивать, ибо это слишком большая честь для него. Я хотел отомстить ему так, чтобы он терпел мучения всю свою жизнь».

Любопытно, что в качестве свидетеля-эксперта был вызван Максим Горький. По состоянию здоровья он не смог приехать в Париж, поэтому свои показания прислал в письменном виде. Вот что, он, в частности, писал:

«По моему мнению, русский народ, в массе своей антисемитизма не знает. Об этом красноречиво говорят такие факты, как некрещеные евреи, избираемые крестьянами некоторых сел Сибири в старосты, как дружеское отношение русских солдат к солдатам евреям и т. д.

Мои наблюдения над еврейскими земледельческими колониями Екатеринославской губернии и над крестьянами Украины позволяют мне с полной уверенностью утверждать, что обвинение в антисемитизме не может быть предъявлено русскому народу в целом.

Грабежи еврейских городов и местечек, массовые убийства евреев – это входило в систему самозащиты русского правительства. Как известно, впервые они были широко применены в 80-х годах. Александр III заявил генералу Гурко: „А я, знаете, люблю, когда бьют евреев“. Это – не анекдот, а подлинные слова русского императора, и это своеобразный прием борьбы против „внутреннего врага“. В 90-х годах погромы повторялись еще более широко, цинично и ужасно. Напомню, что правительство Романовых разжигало племенную вражду не только между русскими и евреями, но между татарами и армянами на Кавказе, чем вызвана была кровопролитная резня.

Но евреев грабили и убивали чаще, потому что они были ближе, под рукою, более беззащитны, и потому бить их было легче, удобнее. Били за участие в революционном движении.

Почти всегда, в трудные для царского правительства дни, евреи страдали особенно. Напомню травлю еврейства, поднятую позорнейшим процессом Бейлиса. В 15-м году началась бесстыднейшая пропаганда юдофобства в армии, все евреи Царства Польского и Галиции были объявлены шпионами и врагами России. Разразился гнуснейший погром в Молодечно…

В то время, как правительство через полицию устраивало погромы и не мешало грабежам, убийствам, люди явно ненормальные занимались в печати проповедью ненависти к евреям. В Киеве это делал некто Шульгин, журналист, который, впрочем, заявил, что он „ненавидит и Его Величество русский народ“. Как видите, это – сумасшедший. Лично я всегда считал и считаю проповедников расовой и племенной ненависти людьми выродившимися и социально опасными.

Вот условия, в которых создавались и воспитывались личности, подобные Петлюре. О его действиях суду расскажут документы, они достаточно ярко освещают кровавую деятельность бандитских шаек, которыми он командовал. Мне нечего добавить к документам, неоспоримость которых я знаю.

16-го октября. Сорренто».

Среди свидетелей защиты числился и Альберт Эйнштейн, но картина была настолько ясной, что показания нобелевского лауреата не понадобились. А вот одного из старейших деятелей сионизма, председателя еврейского национального собрания Владимира Темкина суд выслушал.

– Стоя в двух шагах от гробовой доски, я клянусь, – сказал он, – что Петлюра ответственен за погромы на Украине. В погромах повинен не украинский народ, а Петлюра.

Казалось бы, у обвинения нет никаких шансов поставить Шварцбарда к стенке, но прокурор и не думал сдаваться. Совершенно неожиданно он заявил, что Шварцбард агент Чека и Петлюру убил по заданию Москвы.

Что тут началось! Одни требовали доказательств, другие кричали, что большевики проникли во все поры жизни и даже во Дворец юстиции, третьи настаивали на аресте какого-нибудь официального представителя Москвы. Спас ситуацию один из адвокатов защиты.

– Я никогда не пришел бы сюда защищать большевика, – заявил он. – Я клянусь, что Шварцбард не агент Чека. Вот копия письма Бурцева, поданного вчера прокурору. Бурцев, который известен как заклятый враг большевиков, ручается, что Шварцбард никакого отношения к большевикам и Чека не имеет.

И вот, наконец, наступил восьмой день процесса. Вот как его описывает стенографист, обладающий несомненными журналистскими способностями.

«Уже с утра площадь перед зданием суда загромождена тысячами людей, жаждущими попасть на процесс. Откуда-то появляются усиленные наряды жандармов, оттесняющие толпу. Шпалеры жандармов занимают коридоры и все двери. Все кулуары во Дворце юстиции переполнены народом. В зале суда творится нечто невообразимое. Присяжные заседатели удаляются на совещание. Но перед этим с блестящей речью к ним обратился адвокат Торрес. Вот что он, в частности, сказал:

– Мы знаем, что осудить Шварцбарда хотя бы на один день тюрьмы – это значит оправдать все погромы, все грабежи, всю кровь, пролитую погромщиками на Украине. Шварцбард несет на своем челе печать великих страданий. Сегодня здесь, в городе великой французской революции, судят не Шварцбарда, а погромы. Речь идет о престиже Франции и о миллионах человеческих жизней. Если вы хотите помешать каким-нибудь погромам в будущем, то Шварцбард должен быть оправдан, и я клянусь, что этот человек уйдет отсюда свободным, ибо я вижу, что вы поняли ответственность, лежащую на вас. Во имя тысячей и тысячей распятых, во имя мертвецов, во имя оставшихся в живых, я заклинаю вас оправдать этого человека.

Во время этой речи многие присутствующие среди публики и некоторые присяжные плачут.

Совещание присяжных заседателей продолжалось 20 минут. Но вот раздаются два резких звонка. Присяжные медленно занимают свои места. Наступает гробовая тишина. Слово берет старшина присяжных заседателей.

– По велению души и совести, – торжественно говорит он, – мы, присяжные заседатели, на все пять поставленных вопросов отвечаем: „Нет, не виновен“.

Зал приходит в неистовство. Буря аплодисментов проносится по всем скамьям. Толпа с криками и восторженными воплями, подбрасывая вверх шляпы, устремляется, опрокидывая на своем пути скамьи и барьеры, к Торресу и Шварцбарду. Людской поток мчится к ним, буквально сметая все на пути. Видно, как Торрес, со слезами на глазах, обнимает и целует Шварцбарда. Какие-то адвокаты, женщины, взволнованные и сияющие мужчины давят в своих объятиях Шварцбарда.

И вдруг весь этот шум и гвалт перекрыл ликующий голос председателя.

– Самуил Шварцбард, вы свободны!

А потом почему-то добавил:

– Да здравствует Франция!

Так закончился этот политический процесс, вошедший в историю под названием „Дело об убийстве Симона Петлюры“».

Допросы Платтена между тем продолжались… В начале 1939-го его переводят в достославное Лефортово и с рук на руки передают другому следователю. Но вот что странно: на первом же допросе следователь задал необъяснимый на первый взгляд вопрос.

– Как вы себя чувствуете? Вы здоровы? Показания давать можете?

Значит, что-то было. Если же учесть, что никаких справок о гриппе или чем-то ином в деле нет, значит, поработали заплечных дел мастера. Платтену, видимо, объяснили, что если начнет жаловаться, ему же будет хуже, поэтому, прокашлявшись и обреченно посмотрев на порозовевший платок, он отвечает.

– Да, я здоров и показания давать могу.

Здоров… А я обратил внимание на одну характерную деталь: если раньше подписи Платтена под протоколами допросов были энергичные, размашистые, то тут вдруг стали куцые, съежившиеся, без нажима и сделанные явно дрожащим пером.

– Я внимательно прочитал ваши предыдущие показания, – начал следователь, – и у меня возник ряд вопросов. Вы готовы вернуться в прошлое? Готовы рассказать о том, куда вы подевались после возвращения из Каменец-Подольского? Странно, но ни одного документа, уточняющего ваше местонахождение, я не нашел.

– И не найдете! – победоносно улыбнулся Платтен. – Их здесь нет. Они в Литве.

– Как, в Литве? Почему в Литве?

– Если честно, этого не должно было случиться. Во всем виновата непогода и… дряхлый бомбовоз.

– Бомбовоз?! – изумился следователь. – Что еще за бомбовоз? Откуда он взялся?

– Обыкновенный немецкий бомбовоз, переделанный для гражданских нужд. Дело в том, что по договору с нашим Центросоюзом Германия обязалась поставить России большую партию медикаментов. Железные дороги были ненадежны, поезда грабили бандиты, поэтому лекарства решили перевозить аэропланами. Один такой самолет застрял под Смоленском. Так как на мне висело невыполненное задание Коминтерна, а для этого надо было попасть в Германию, я предложил поговорить с летчиком и как следует заплатить за мою доставку в Берлин. Вильгельм Польде, так звали пилота, согласился, но на случай, если возникнут недоразумения при столкновении с властями, попросил мандат или письмо с подписью какого-нибудь официального лица.

Пока обсуждали эту проблему, я бился над другой. Я прекрасно понимал, что в Германии тут же попаду под колпак полиции. Меня там хорошо знали и слежка будет круглосуточной. А так как задание Коминтерна было довольно деликатным и с далеко идущими последствиями, рисковать я не мог. Надо было что-то придумать. И я придумал! Я решил использовать женщину, но не постороннюю, как это было в Финляндии, а жену.

– Стоп, подследственный, стоп! Вы же говорили, что ваша жена покончила с собой, получив известие о вашей гибели.

– Да, говорил. И это чистая правда, – сразу погрустнел Платтен. – Но ради дела я готов был вступить в фиктивный брак. Как вы понимаете, для этого нужна была абсолютно надежная женщина, которая могла бы сыграть эту роль.

– И вы ее нашли?

– Нашел. Это была сотрудница секретариата Совнаркома Елизавета Розовская. Мало кто знал, что до революции она была довольно известной певицей, с большим успехом выступала на сцене петербургской Малой оперы. Стало быть, актриса, подумал я. Это то, что мне нужно, ведь «игра» ей предстоит серьезная. Когда Елизавете объяснили суть задания, она нисколько не смутилась и согласилась некоторое время побыть «фрау Платтен».

– Ну а задание? В чем суть задания? – нетерпеливо подгонял следователь.

– Я ехал налегке: бритва, галстук да пара рубашек. А вот у Лизы было приданое – какие-то серьги, кольца, побрякушки. Но под вторым дном ее чемоданчика лежали бриллиантовые ожерелья, драгоценные камни, золотые браслеты и тому подобное. Все это мы должны были передать немецким коммунистам. В то время у них были трудности с деньгами.

Когда об этом доложили Ленину, он распорядился оказать немецким товарищам всемерную помощь. Тащить через границу чемодан с фунтами или марками – целая проблема, а золото и бриллианты всегда можно обратить в нужную валюту.

– Та-а-ак, – несколько ошарашенно протянул следователь. – Опять вы ссылаетесь на вождей революции. Не надо, подследственный, это не смягчает, а усугубляет вашу вину.

– Но так оно и было, – не сдавался Платтен. – Больше того, Ленин не просто одобрил мой план, а, узнав о просьбе немецкого пилота, тут же сел к столу и набросал ему письмо от своего имени. На всякий случай я снял с него копию. Если пороетесь в моих бумагах, в тех, которые изъяли во время обыска, вы наверняка ее найдете. Правда, письмо на немецком…

– Не это ли? – выудил следователь из вороха бумаг какую-то записку.

– Точно, оно! – обрадовано воскликнул Платтен. – Дайте-ка, я переведу.

– Ну-ка, ну-ка, – неподдельно заинтересовался следователь и протянул записку Платтену.

– «Летчику Польде Германского Авиационного Общества, – начал Платтен. – Берлин. Так как Центросоюз уполномочил Вас вернуться в Германию, а Ваш аэроплан не имеет ни пассажиров, ни какого-либо груза, то поэтому нижеподписавшийся просит Вас отвезти на Вашем аэроплане в Берлин нашего торгового уполномоченного для Швейцарии Фрица Платтена с женой. Соответствующая плата Германскому Авиационному Обществу за перевоз этого пассажира будет уплачена господином Платтеном непосредственно этому Обществу. Председатель Совнаркома В. Ленин».

– И как развивались события дальше?

– Плохо, – удрученно опустил голову Платтен. – Мы летели через территорию Литвы, а там в это время стояли поляки. В районе Вильно нас обстреляли. Один из моторов выбыл из строя, бензиновый бак потек, кабина загорелась – думали, что взорвемся. Но Вильгельм дотянул до какого-то луга и совершил вынужденную посадку. Меня тут же арестовали и бросили в тюрьму, а Лизу, как я и рассчитывал, не тронули. Тем более, что она предъявила старые афиши, сказала, что в дела мужа не вникает и в Германию летит для заключения контракта с одним из оперных театров. Я же настаивал на том, что являюсь торговым представителем и, кроме того, будучи в Москве, вел переговоры об обмене эмигрантами.

– И они вам поверили? – недоверчиво протянул следователь.

– И да, и нет. Что-то уточняли, что-то перепроверяли, но через три месяца решили, что никакой опасности я для них не представляю, вытолкали за ворота, посадили в поезд и отправили в Германию. Да, чуть не забыл, все это время «фрау Платтен» терпеливо дожидалась моего освобождения – и дождалась. Так что в Германию мы поехали вместе и задание Коминтерна, хоть и частично, но выполнили.

– Почему частично?

– Кое-что из драгоценностей полицейские нашли и, конечно же, конфисковали. Ссылки на то, что это бабушкино наследство, не помогли, как не помогло и заявление о том, что это театральный реквизит. Но главное – письма и инструкции Ленина – мы довезли.

– Тем более непонятно, почему вы заняли враждебную позицию по отношению к ВКП(б) и СССР, – рубанул следователь.

– Я? Враждебную? – изумился Платтен. – Да ни за что на свете! Хотя не скрою, что введение НЭПа я рассматривал как предательство интересов революции. Когда в 1927-м взялись за Зиновьева, Каменева и Троцкого, а позже и Радека, я выразил свое категорическое несогласие, так как хорошо их знал и не мог поверить в то, что они предали интересы рабочего класса… И в этом была моя ошибка, – после паузы закончил он.

Судя по всему, следователь оценил это добавление, потому что вопросы о Зиновьеве и полученных от него контрреволюционных заданиях формулировались значительно мягче. Платтен говорит, что подобного рода заданий не получал, с Зиновьевым общался как с руководителем Коминтерна и, к сожалению, недооценил значение борьбы ВКП(б) с эсерами и меньшевиками.

– А теперь вы оценили значение и необходимость этой борьбы? – сделав ударение на слове «теперь», чуть ли не подсказал следователь ответ на это вопрос.

– Да, – все понял Платтен, – теперь я считаю, что всякая борьба против партии должна немедленно привести в лагерь злейших врагов революции. Но в период 1926–1928 годов во время дискуссий я допускал ошибки троцкистского характера. И в этом признаю себя виновным.

Считая, что эта сторона деятельности Платтена освещена достаточно ярко, следователь оставляет тему антипартийной деятельности и подбирается к нему с другой стороны. Протокол от 21 февраля 1939 года начинается с совершенно неожиданного вопроса:

– Хранили ли вы у себя на квартире какое-либо оружие без соответствующего разрешения?

– Да, вплоть до июня 1937 года без всякого на то разрешения я хранил дома маузер, который был изъят при аресте моей жены. В этом я признаю себя виновным. Но должен сказать, что ранее на это оружие я имел соответствующее разрешение.

– Следствию известно, – припечатал следователь, – что ваш маузер предназначался для совершения террористических актов над руководителями ВКП(б) и советского правительства членами троцкистско-террористической организации. Дайте по этому вопросу правдивые показания!

– Никаких показаний по этому вопросу дать не могу, так как я не троцкист и не террорист, – отрезал Платтен.

Как ни решителен был Платтен, это заявление уже не имело никакого значения. Меньше чем через месяц ему предъявили постановление об окончании следствия и он пишет под ним по-немецки: «С материалами следствия, ознакомлен. Добавлений и просьб к следствию не имею. Я подтверждаю все мои показания и прошу помочь мне выйти на правильный путь».

Через два дня обвинительное заключение передается военному прокурору Московского военного округа, вот-вот суд, и вдруг дело возвращают на доследование. Оказывается, арестованный по другому делу некто Гинзбург заявил, что Платтен является резидентом немецкой разведки и что он, Гинзбург, связан с ним по шпионской деятельности. Снова расследования, допросы, очные ставки – в итоге выяснилось, что никакой Платтен не резидент, а Гинзбург – самый обыкновенный лжец… Лжец-то лжец, но зачем понадобилось оговаривать Платтена? Не иначе, ему пообещали скостить год-другой, если поможет утопить строптивого швейцарца.

И вот наконец назначена дата суда: 29 октября 1939 года. Казалось бы, все предрешено, приговор можно оглашать до начала заседания: либо расстрел, либо 25 лет лагерей. Но судей ждал большой сюрприз. Они не учли, с кем имеют дело. Платтен – это не мальчик для битья. Платтен – это настоящий революционер, блестящий тактик и дальновидный стратег. После оглашения обвинительного заключения у него спросили, признает ли он себя в вышеназванном виновным.

Платтен встал. Откашлялся. Посмотрел на оставшийся белым платок. Удовлетворенно улыбнулся и, тщательно выговаривая слова, обратился к тем, в чьи руках была его жизнь.

– Граждане судьи! Хоть я и подписал протокол допроса о моей якобы шпионской деятельности, но прошу мне поверить, что я никогда не был шпионом. Прошу меня выслушать, и я расскажу суду все, что было в действительности. Шпионом я признал себя только потому, что этого от меня упорно требовало следствие. Не имея доказательств в свою пользу, я решил это признать, дабы скорее окончить следствие и чтобы мое дело перешло в суд. Станислав, который якобы ко мне явился, – имя вымышленное. Пароль «Гельвеция» – всего лишь старое название Швейцарии. Так что все эти показания являются поэзией. Если бы я был заключен в тюрьму в капиталистической стране, что со мною было неоднократно, я бы держал себя как большевик и никаких показаний не давал. Но, будучи в социалистической стране, я не хотел бы быть уничтожен как шпион, так как никогда им не был. Я думал, что следствие к моему делу подойдет объективно, но, убедившись, что это не так, решил дать любые показания, рассчитывая на объективный разбор дела в суде.

Началось заседание в 10.00, а в 14.20 был оглашен приговор.

«Именем Союза Советских Социалистических Республик.

Судебным следствием установлено, что Платтен Ф. П. никакой антисоветской деятельностью не занимался. На судебном следствии также не нашло своего подтверждения предъявленное Платтену обвинение в части шпионской деятельности.

На основании вышеизложенного Военный трибунал признал доказанным виновность Платтена по ст. 182 УК РСФСР и приговорил лишить его свободы в ИТЛ сроком на четыре года, без поражения прав. Срок отбытия исчислить с 12 марта 1938 года».

Всего-то четыре года, да еще и без поражения прав! По тем временам – неправдоподобно мягкий приговор. В чем дело? Какие вмешались силы? Что повлияло на членов трибунала? Тут-то и приходится задуматься о тех сорока страницах, которые были выдраны из дела. О чем там шла речь? О ком рассказывал Платтен? Думаю, что туда вошли те эпизоды, которые я восстановил по историческим хроникам, и что где-то наверху сочли неудобным в открытую уничтожать человека, имя которого так часто упоминается рядом с Лениным и которому советская власть обязана всем.

Ведь если бы не Платтен, где бы они были, все эти недоучки из Кремля?! А вдруг проснулось чувство благодарности, вдруг они вспомнили, что они – люди, что ликвидировать человека, не только подарившего России Ленина, но и спасшего его от верной пули – не по-божески, не по-людски?! Но и отпустить на волю – рука не поднялась. Пусть, мол, попарится на нарах и подумает, кому обязан жизнью. А лучше не на нарах, лучше – на лесоповал, в холодный, северный лагерь.

Сказано – сделано. Буквально через неделю Платтен оказывается в Архангельской области: сперва он мотал срок в Няндоме, а потом в поселке Липово. Но выяснилось это гораздо позже… И вот ведь как бывает: Платтен исчезает в лабиринтах ГУЛАГа, но люди о нем помнят. Помнят и не могут смириться с потерей такого человека, они делают все возможное и невозможное, что вырвать его из лап НКВД.

Кто из нас не сталкивался с анонимками?! Мы привыкли считать, что анонимка – это мерзость, грязь и подлость, что писать их могут только низкие и гнусные люди. Ан нет! Оказывается, иногда анонимки пишут не для того, чтобы погубить, а защитить. Есть такая анонимка и в деле Платтена. Предшествует ей очень серьезная записка. Приведу ее полностью.

«Особый сектор ЦК ВКП(б). 29.09.1940 г. Секретно.

НКВД тов. Берия.

Направляется на Ваше рассмотрение анонимное письмо (бывшие ученики Платтена) из г. Москвы.

Зав. Особым Сектором ЦК ВКП(б)

А. Поскребышев».

Милые, наивные ребята, как же они рисковали, отправляя это письмо! Ведь вычислить их было проще простого – и загремели бы они вслед за своим учителем. Но они не испугались. Они еще верили лозунгам, заголовкам газет и возвысили свой голос в защиту совершенно постороннего, но близкого им человека. О себе они не думали. В беду попал их учитель – вот что их сплотило и заставило обратиться к тому, кого считали учеником и продолжателем дела Ленина.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мы узнали, что старый коммунист и друг Владимира Ильича Ленина Фриц Платтен, которому Ленин доверил свой переезд в Россию в 1917 году, уже несколько лет находится в ссылке.

Фриц Платтен был нашим преподавателем в Институте иностранных языков. Мы всегда видели в нем образцового коммуниста-ленинца, под его влиянием мы вступили в ряды комсомола. Невозможно поверить, чтобы Фриц Платтен, которого мы знали как честнейшего коммуниста, спасшего Ленина от одного из покушений, мог совершить какое-нибудь тяжкое преступление против партии и нашей Родины.

Мы просим Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, лично выяснить, в чем виновен Фриц Платтен. Быть может, его арест и ссылка являются ошибкой или актом вредительства.

Бывшие ученики Фрица Платтена».

Казалось бы, есть более чем аргументированное письмо Сталину, есть завуалированная просьба его правой руки Поскребышева – достаточно одного звонка, чтобы Платтена отпустили на волю, но в том-то и заключалось иезуитство Берии, что он, чуточку ослабляя хватку и вселяя надежду, давал жертве помучиться.

Почти два месяца бумага ходила по инстанциям, на ней множество виз, подписей и печатей – и в конце концов было вынесено заранее предрешенное заключение: «Жалобу о пересмотре дела Платтен Ф. П. оставить без последствия».

А дальше – мрак. Никто не знал, что с Платтеном, где он, жив или не жив. И лишь в 1956 году Генеральная прокуратура направила протест в Военную коллегию Верховного Суда СССР с просьбой «отменить приговор в отношении Платтена за отсутствием в его действиях состава преступления». Было отмечено и то, что к Платтену применялись незаконные методы следствия, а следователи нарушали нормы уголовно-процессуального кодекса.

Знаете, что стоит за этими туманными формулировками? Пытки, истязания и побои, такие пытки, что люди признавали себя виновными в чем угодно, лишь бы быстрее закончился этот кошмар.

«Исходя из формальности, что Платтен не имел в последнее время разрешения на хранение револьвера, – говорится далее в протесте, – военный трибунал осудил Платтена, не учитывая показания подсудимого, что он приобрел револьвер в Швейцарии и хранил его в память о революции».

Далее следует просьба: приговор от 29 октября 1939 года отменить и Платтена Фрица Петровича посмертно реабилитировать.

Значит, посмертно. Все-таки посмертно. А где и отчего он умер? Или был убит? Есть справка, что «Платтен, отбывая наказание, 22 апреля 1942 года умер от сердечно-сосудистого заболевания». Что ж, может быть, Платтен умер от инфаркта, а могло быть иначе. Теперь-то мы знаем, как организовывались эти заболевания и какие нравы царили в ГУЛАГе. Интеллигентный, не очень здоровый человек – напомню, что у него не было одного легкого и бездействовала левая рука – мог стать легкой добычей для уголовников, вертухаев, кумовьев и прочей лагерной публики.

С его женой Бертой Циммерман-Платтен поступили проще – расстреляли, и вся недолга, а вот с самим Платтеном пришлось повозиться. Но каково совпадение! Если верить справке, Платтена не стало 22 апреля. Надо же, 22 апреля – в день рождения своего друга, которому двадцать четыре года назад спас жизнь.

Так заканчивается история с первым покушением на Ленина, когда мишенью был затылок Ильича. Тогда Ленина удалось спасти, а вот его спаситель стал жертвой своих соратников. Самое удивительное, что, уничтожив спасителя Ленина, верные ученики вождя не успокоились. Они вспомнили о вагоне, в котором Платтен привез первых политэмигрантов, подняли список сподвижников Ленина, находившихся в вагоне, а потом на пароме, и как следует прошлись по этому списку.

«Я ваш душой и телом»

Трудно поверить, что эти слова принадлежат человеку, который лет десять назад к своему нынешнему адресату относился с нескрываемым презрением и называл его не иначе, как «кровавым осетином, не ведающим, что такое совесть». Но даже этого унизительного признания ему показалось мало, и он садится за новое благоговейное послание.

«В моей душе горит желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это. Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я все понял, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение и снисхождение».

Больше не враг? Это признание дорогого стоит, и означат только одно: раньше автор письма им был. А то, что он любуется чьим-то портретом и чуть ли не беседует с ним в надежде заслужить прощение и снисхождение, говорит о том, что врагом он был серьезным. И это немудрено, ведь даже такой непримиримый борец с большевиками, как Троцкий, считал этого человека «оратором исключительной силы и прирожденным агитатором». Было и другое мнение: многие называли его «наибольшим демагогом среди большевиков».

Самое странное, что и то и другое – правда. А еще его величали «идеальным передаточным механизмом между Лениным и массой».

Так кто же этот таинственный человек, который был и демагогом, и передаточным механизмом, и прирожденным агитатором, к тому же не боявшимся называть кого-то кровавым осетином. Речь идет о человеке, который в знаменитом списке, составленном Платтеном, проходил под № 14 и значился там как Григорий Зиновьев, а на самом деле его звали Овсей-Гершен Аронович Радомысльский.

Сын владельца молочной фермы толком нигде не учился, но с 15 лет сам начал давать уроки. А когда поработал конторщиком и пообщался с бунтующими рабочими, ушел, как тогда говорили, в революцию. В эмиграции пробовал учиться, но ни химического, ни юридического факультета Бернского университета так и не окончил. В те же годы Зиновьев познакомился с Лениным и стал не только его активным сторонником, но и доверенным лицом. Об их совместной поездке из Швейцарии в Россию и о совместном же пребывании в ставшем знаменитым шалаше мы уже знаем, а вот то, что было потом, заставляет задуматься и поставить под сомнение заслуги «прирожденного агитатора».

Начнем с того, что в середине октября 1917 года он вместе с Каменевым заявил о своем несогласии с курсом большевиков на вооруженное восстание, а также с назначенной ими дате. И где заявил, не на каком-нибудь собрании или закрытом совещании, а в газете «Новая жизнь», тем самым выдав важнейшую тайну! Ленин страшно возмутился этим предательством и потребовал исключить обоих из партии «за неслыханное штрейкбрехерство». Обошлось. Зиновьев все свалил на Каменева, заявив, что не давал ему полномочий выступать от своего имени, потом, как это водится, покаялся – и его не только не исключили из партии, но даже оставили в составе ЦК.

Сказать, что Каменев и Зиновьев были друзьями, нельзя, это было бы большой натяжкой, но так сложилось, что очень часто они оказывались в одной команде, а если не было команды, то поддерживали друг друга. Скорее всего, они были политическими союзниками, причем, что в политике бывает очень редко, союзниками верными и надежными. Как показало время, этот союз был союзом на всю жизнь: свой крест они несли вместе до самого конца.

Лев Борисович Каменев (настоящая фамилия Розенфельд) родом из Тифлиса. Его отец, железнодорожный машинист, не только сам сумел получить высшее образование и стать инженером, но и отправил на учебу в Москву любимого сына. А тот, вместо того, чтобы зубрить римское право, начал посещать социал-демократические кружки, читать запрещенные книги и митинговать на демонстрациях – вот и домитинговался. Из университета его вышибли, а из Москвы выслали. Пришлось уезжать в Тифлис, а оттуда в Париж.

Там-то и произошла встреча, решившая всю его дальнейшую жизнь – Лев Розенфельд познакомился с Лениным и стал Каменевым. Отношения были настолько тесными и доверительными, что Ленин не только ввел его в состав редколлегии газеты «Пролетарий», но даже написал предисловие к одной из его книг. Все шло прекрасно до 1914 года, когда между ними пробежала первая кошка. Как известно, Ленин выступал яростным поборником поражения России в мировой войне, а Каменев был не менее яростным противником этого лозунга. Не исключено, что именно эта позиция спасла ему жизнь, когда в 1915-м его арестовали и приговорили всего лишь к ссылке в Сибирь.

В Петроград он вернулся после Февральской революции, и не один, а вместе со своим новым другом Сталиным. Вторая кошка между Каменевым и Лениным, а заодно между Каменевым и Зиновьевым пробежала после июльских событий 1917 года, когда Временное правительство выдало ордер на арест Ленина, Зиновьева и Каменева.

Ленин и Зиновьев предпочли скрыться и отсидеться в шалаше, а Каменев публично заявил, что ничего не боится, виновным себя ни в чем не считает и добровольно отдался в руки властей. Его тут же водворили в печально известные «Кресты», но, продержав чуть меньше месяца, за отсутствием оснований для обвинения, вынуждены были отпустить. На свободу Каменев вышел героем! Еще бы – он не стал прятаться, переодеваться и гримироваться, а вышел на открытый бой и доказал, что большевики не враги России, что они борются за интересы трудового народа, за прекращение войны и за достойный мир. Кое у кого это вызвало приступ ревности, но приближался октябрь, надо было готовиться к вооруженному восстанию, поэтому сведение счетов пришлось отложить на потом.

А вскоре между Лениным и Каменевым пробежала еще одна кошка, на этот раз такая здоровенная, что дело чуть не дошло до полного разрыва. Самое обидное для вождя было то, что рядом с Каменевым оказался Зиновьев, человек, которому он верил и искренне любил. Одно дело голосовать против решения ЦК о вооруженном восстании на закрытом совещании – это еще можно понять, как-никак все считают себя демократами. И совсем другое – выступить в печати и разгласить секретное решение, тем самым позволив контрреволюции подготовиться к активному сопротивлению.

Революция все же состоялась, большевики пришли к власти и на волне эйфории о предательстве Каменева и Зиновьева забыли. Льва Борисовича, хоть и ненадолго, сделали председателем ВЦИК, а Зиновьева назначили руководителем Петроградского Совета. На этом посту он был до 1926 года, и таких за это время наломал дров, что в народе его стали называть «Кровавым Гришкой». Достаточно сказать, что после убийства Моисея Урицкого он стал одним из главных организаторов «Красного террора». Это по его инициативе были созданы печально известные «тройки», самостоятельно принимавшие решение о расстреле. Полетели тысячи голов, а десятки тысяч лучших представителей петроградской интеллигенции сослали на Север! Но этого Зиновьеву показалось мало, и он выступил с инициативой «разрешить всем рабочим расправляться с интеллигенцией по-своему, прямо на улице». Теперь, когда улицы Петрограда в самом прямом смысле слова умылись кровью, правая рука Ленина, как когда-то его называли, почувствовал себя не Тевье-молочником, а неистовым Робеспьером.

Как показало время, это был «Робеспьер» с заячьей душой. Как же он перепугался и как запаниковал, когда на Петроград началось наступление белых!

– Затопить корабли! Эвакуировать партийные и советские учреждения! Вывезти заводское оборудование! – надрывался он.

К счастью, присланные с Восточного фронта дивизии наступление белых остановили.

В еще большую панику он впал, когда в 1921 году подняли восстание кронштадтские матросы. Он чуть было не сбежал из Смольного, оставив город матросской братве, но подоспел Тухачевский, который жестоко подавил восстание, залив Кронштадт реками матросской крови.

Была у Зиновьева еще одна синекура: с 1919 по 1926 года он занимал пост председателя Исполкома Коминтерна. Почувствовав себя деятелем международного масштаба, «наибольший демагог среди большевиков» сделал все от него зависящее, чтобы рассорить коммунистов с социал-демократами Западной Европы, которых он называл не иначе, как социал-фашистами.

В 1921-м Григорий Зиновьев достиг пика своей карьеры, став членом Политбюро ЦК. У Ленина в это время были проблемы то с профсоюзами, то с меньшевиками, то с эсерами, которые далеко не во всем были согласны с вождем революции. Чтобы поставить их на место и дать достойную отповедь, Ильич неоднократно прибегал к помощи «оратора исключительной силы», поручая ему выступать с политическими докладами на ХII и ХIII съездах партии.

Мало кто знал, что у члена Политбюро еще с юных лет была страстишка, которую он до поры до времени тщательно скрывал, а теперь наконец дал ей волю. В Петрограде об этом говорили кто с понимающей улыбкой, кто с нескрываемым презрением, а кто в открытую называл его, по аналогии с Григорием Распутиным, «Гришкой вторым». Сохранилось свидетельство одной из сотрудниц Коминтерна, которая не постеснялась письменно высказать свое мнение о Зиновьеве.

«Личность Зиновьева особого уважения не вызвала, люди из ближайшего окружения его не любили. Он был честолюбив, хитер, с людьми груб и неотесан. Это был легкомысленный женолюб, он был уверен, что неотразим. К подчиненным был излишне требователен, с начальством – подхалим. Ленин Зиновьеву покровительствовал, но после его смерти, когда Сталин стал пробиваться к власти, карьера Зиновьева стала рушиться».

Вот так-так, оказывается, правая рука Ленина – бабник, да такой ярый, что об этом знает весь город! А как же Сарра Равич, вместе с которой он вернулся из эмиграции и которая в известном нам списке проходила под № 29? Да никак. К этому времени они уже расстались. Но в вошедший в историю вагон попала не только Сарра, но и вторая жена Зиновьева: в списке она стоит под № 15 и значится как «З. Радомысльская (с сыном)».