Не мешки

В таких случаях принято говорить: господь им судья, – но штука в том, что нет. Больше не Он.

Насморк

Меня одолела простуда; дело собственно не в простуде, а в наблюдении: когда организм борет насморк, первой возвращается способность чувствовать неприятные запахи (и в таком альтернативно просветлённом состоянии можно провести несколько… эээ… душеспасительных дней). Логика организма понятна, он первобытно-общинный, в смысле, пещерный, для него неприятные запахи все про опасности, и когда возможности восприятия запахов ограничены, он выбирает не наслаждаться безобидными приятными ароматами, а быть настороже.

Короче, я зачем это всё записываю. До меня только дошло, что человеческий организм так поступает всегда. То есть, когда нет ресурса на полноценное восприятие (а у кого он есть? – вопрос риторический, и так понятно, что ресурса всегда недостаточно, когда достаточно, ты уже не то чтобы именно человек), эта гадина всегда будет первым делом улавливать неприятные, опасные сигналы, несущие, по его первобытному мнению, угрозу отдельно взятой органической жизни на земле.

И теперь мне наконец стало понятно, откуда взялась неразрывная связка «ужасы-мистика»: всем (большинству – бессознательно) хочется т. н. «чуда», то есть чего-то сулящего надежду на выход из тюремной камеры повседневности, но именно в этой области восприятие особенно неразвито у нас (собственно, потому «чудо» и считается «чудом», что опыт его восприятия – огромная редкость). Вступить в эту область хочется, а организм, кряхтя и охая от бессилия, самоотверженно кидается воспринимать страшное и опасное, хотя кроме страшного и опасного в этой области вообще-то дофига всего (и в первую очередь, радость, но её организм игнорирует: радость не опасна для жизни, не будем тратить наши скудные ресурсики на неё).

В общем, жизнь человека на пороге чудесного – сплошной непрерывный хронический насморк, позволяющий унюхать только вонючую пепельницу, да кошачье говно в лотке. То есть, регулярно ощущать немотивированный ужас, хладные прикосновения щупалец Ктулху, и больше ничего, потому что на остальное (гораздо более интересное) тупо не хватает возможностей, Стивен фхтагн.

Не впрок

В предновогодний вечер незнакомые люди на улице два раза просили у меня зажигалку и оба раза не смогли ею воспользоваться. Первый молодой человек долго и безуспешно пытался разжечь отсыревший бенгальский огонь, второй поджёг фейерверк-бомбочку, кинул вдаль, но ничего не случилось; «впервые в жизни мне попался брак!» – сказал он, пытаясь скрыть разочарование.

После первого раза мне стало тревожно, а после второго наконец-то смешно, потому что – ну это же воплощение главной печали всей моей жизни – что мой огонь не всем впрок.

Ну так ещё бы. Конечно не всем. А что, интересно, может быть впрок всем сразу? То-то и оно.

Не связываться

Можно всё, но не всё желательно; некоторые (немногие, на самом деле) поступки нежелательны до такой степени, что сказать «нельзя» – вполне допустимое упрощение.

Так вот, чего совершенно точно нельзя, так это заводить себе старших товарищей (т. е., людей, на которых мы более-менее долгосрочно полагаемся в каких-то вопросах, в диапазоне от наставников и врачей до, не знаю, технических консультантов и просто житейски опытных приятелей) – нельзя заводить себе старших товарищей, которые тем или иным способом дают нам понять, что без них мы не обойдёмся, пропадём, наши дела пойдут хуже. Даже когда мы сами знаем, что это правда; когда мы сами знаем, что это правда – тем более.

Потому что наипервейшая обязанность любого ситуативного старшего товарища – внушить младшему товарищу уверенность в том, что неравноправность союза – временное явление, что младший товарищ сейчас чуть-чуть поопирается, а дальше поскачет сам, ещё и старшего с собой прихватив. Внушение уверенности в самодостаточности младшего – обязательный фундамент всякой помощи и обучения, без этого фундамента невозможен действенный, устойчивый эффект. Это тот редкий случай, когда можно (и нужно) даже немного приврать: если мы видим, что ситуативно младший ещё долго не сможет обходиться без нашей помощи, всё равно надо сказать ему, что он сможет. Это магический инструмент, а не враньё.

Всё вышесказанное неочевидно, потому что довольно часто старшие товарищи, напирающие на собственную незаменимость, приносят вполне реальную пользу, иногда огромную. Просто почти никто не видит (не ощущает) трещин в собственном фундаменте, образующихся от такого союза. Эти трещины – слишком высокая плата за что угодно, за такую плату не надо брать ничего (тут придётся поверить мне на слово, я вам эти трещины под микроскопом не покажу; впрочем, можно не верить и прийти к тому же выводу лет сорок спустя или даже в следующем перерождении, зато самостоятельно, а так надёжней).

Ну в общем. Обещание: «Ты без меня пропадёшь», – высказанное в любой форме, это наверное самая громкая из сирен тревоги, заслышав которую, следует бежать, отступать на заранее подготовленные позиции, в самом крайнем случае (вокруг нет других врачей, репетиторов, шаманов, юридических консультантов такой квалификации) – учиться внутренне противодействовать этому обещанию, неистово, с огромной силой, на уровне «не убоюсь я зла», – потому что проблема именно этого уровня, не следует её преуменьшать.

Непонятное

Люди бают, что для нормального человека непонятное мучительно. И вызывает страх/агрессию – как первую реакцию, потом-то может быть разберётся, если не дурак. Не знаю, что это за «нормальность такая», и знать не хочу. Но по-моему, страх/агрессия как первая реакция на непонятное хороши, пока ты несчастная обезьянка и прячешься от всех в кустах. А венцу природы всё-таки не пристало.

Лично я у этой вашей природы совершенно точно венец. Я без непонятного вообще не могу, мне его всегда не хватает. Хоть изобретай на ходу (а что ж, и приходится, надо же как-то выживать).

Нечеловеческий опыт

Наивысшая задача любого искусства – приподнять зрителя/слушателя/читателя/ над его человеческой участью, дать возможность взглянуть на некоторые удивительные вещи (человеку по умолчанию недоступные, потому что рядом с ними не выживет) глазами какого-то иного существа. Удивительные вещи можно и сымитировать, не вопрос (собственно только и можно что сымитировать, художник тоже просто человек, где он вам рагнарёк возьмёт). Однако убедительная имитация почти равновелика подлинному опыту, потому что для сознания зрителя (да и самого художника) всё это, если уж было получено органами восприятия в качестве информации, действительно произошло.

Ничего не может быть круче, потому что – ну, во-первых, любой опыт – опыт. Пригодится небось когда-нибудь. Но тут ещё и такая штука: пока маленький слабый человечек получает не для него предназначенный опыт (путь даже всего лишь имитацию этого нечеловеческого опыта), он получает спецпаёк, пропитание, банку небесной сгущёнки, иными словами, энергию такого качества (и в таком количестве), в каком обычно людям не выдают. Эта сгущёнка небесная – главная цель всякого получаемого нами опыта и главный маркер – был экстаз? Пёрло? Сил (душевных) стало внезапно больше, хотя бы на десять секунд? Если было, мы реально счастливчики. Есть за что благодарить художника (и свою судьбу).

(Забавно, что теоретически, на уровне словесной формулировки я это только теперь начинаю понимать, а на практике с самого начала делаю, для меня текст, в который не вложено хоть немного нечеловеческого опыта для нечеловеческих глаз и умов – деньги на ветер, вообще непонятно, зачем было хлопотать.)

Низачот

Христианство как великая мистерия, способная ввести человека в т. н. царствие небесное (т. е., резко изменить внутренний баланс в пользу духа), закончилось в тот (никем не зафиксированный) момент, когда первый не-христианин был убит из полемических соображений. В смысле, только за то, что не является христианином. На этом – всё, кончено. Договор разорван, починке не подлежит.

С тех пор христианство – обычная традиционная религия, эффективный инструмент управления т. н. народными массами, как и все остальные крупные секты. А что отдельные граждане являли чудеса святости, так отдельные граждане всегда чего-нибудь такое являют, в любых условиях, хоть в христианство их запиши, хоть в дзен-буддизм, такими уж уродились, что дух через них прёт во все щели. Но остальные совершенно напрасно надеются, что это каким-то образом пойдёт им в зачёт.

Новая книжка

Когда выходит новая книжка, я всегда заранее страшно сержусь, потому что знаю: мне предстоит очередное испытание тщетностью, точнее, иллюзией тщетности, но столь достоверной, что теоретическое знание о том, что она иллюзия, не очень-то помогает.

Потому что, чем больше и круче из тебя получилась волна, тем выше и твёрже стена косности, тупости и инертности – даже не мира в целом, а той его части, которая формально является адресатом-читателем и не поймёт, не поймёт, не поймёт нихрена, никогда.

В общем, с каждым разом всё выше и твёрже стена, о которую ты разбиваешься, вернее, только кажется, будто разбиваешься, на самом деле, никакой стены даже теоретически быть не может, но больно вполне взаправду, как будто стена настоящая. Словно и правда существует эта стена.

Мне смешно (потому что это правда смешно), тем не менее, с выходом каждой новой книжки меня охватывает совершенно взаправдашнее отчаяние, потому что я ненавижу любые проявления тщетности и ужасно, больше всего на свете люблю эффектно, наглядно, одним сокрушительным жестом – хоп-па! – всех и всё побеждать. А именно этот тип побед мне при моём роде занятий не светит, это надо было в какие-нибудь боксёры идти. Например.

Новая правда о нас

Ночью в городе полно народу, открыты бары, горят разноцветные фонари, посетители толпятся снаружи, сидеть в духоте, страдая от вреда не-курения, ищи дураков. Те, кому не хватило места за уличными столами, усаживаются прямо на тротуар, и глядя на них, поневоле уверуешь в целительные свойства сигарет и бухла, очень уж духоподъёмно выглядят эти толпы ночных гуляк. Мне раньше казалось, так обаятельно только средиземноморцы гудеть умеют, с другой стороны, мы же теперь наверное тоже почти они.

У нас тут нынче такой лайфстайл, что люди всюду ходят со своими собаками, и собакам так нравится тусоваться под барами, обнюхиваться с коллегами под умилённое общее мимими, что ещё неизвестно, ради кого у нас бары ночью открыты, и кто кого на самом деле веселиться привёл.

Памятник доброму варненскому доктору Ивану Басановичу, на досуге работавшему видным литовским националистом Йонасом Басанавичюсом, оказался компанейским чуваком, отлично вписался в ночную жизнь города и с толком проводит летние вечера, на его постаменте сидят влюблённые пары и не пары, а просто так собутыльники, и отдельно стоят полулитровые пустые бокалы; судя по их количеству, добрый доктор Басанович сегодня выпил, как минимум, три.

Всё это вместе – бары и фонари, гуляки, собаченьки, цветущие липы, доктор с пустыми бокалами, мимо идущие мы – создаёт не просто ощущение вечного праздника, который летними ночами всегда у нас тут был, но и очень счастливого, очень молодого, весёлого города, у которого ветер в голове, а на уме – только одни гулянки, и это так похоже на правду, что теперь наверное это и есть новая правда о нас.

Ноябрь

Как же я люблю все эти чёрные мокрые ноябри, вспышки жёлтой, алой и даже зелёной листвы на фоне оголившихся тёмных ветвей, развесёлые закаты в четыре часа (моего) утра, животворные плюс пять по ночам, тёплый западный ветер, пляску живой молодой травы на краю бездны, в ноябре вообще всё на краю бездны, бездна – вот она, рядом, везде, уже прямо сейчас, но мы балансируем на краю, нам бы ночь простоять и день продержаться; ладно, ладно, можно даже не день, а хотя бы час – ещё один час не наступившей зимы дорогого стоит, в ноябре семьсот двадцать часов, все – мои.

Ноябрь в наших широтах самый восхитительный месяц, он здесь у нас про искусство умирать – красиво, с достоинством и размахом, в интонации «поехали в нумера», – адресованной скелету с косой в балахоне, вставшему у тебя в изголовье, да так обаятельно, что скелет на секунду засомневается: «А может, и правда, поехали? И к чёрту всё». Одумается, конечно, но это будет потом, а пока мы тут пляшем на самом краю пропасти вместе с юной зелёной травой, ноябрь – наш с нею праздник, в ноябре у нас с травой – рост и подъём, весёлая весенняя маниакальная фаза сгущающейся тьме вопреки.

«Вопреки» – ключевое слово, конечно. Энергия сопротивления – великая вещь, на этой энергии можно делать невероятные штуки, но очень важно, кто твой противник. В смысле, масштаб того, чему ты сопротивляешься. Маме с папой – катит лет до пяти, а потом надо выбирать противника посерьёзней. В ноябре это просто, даже гадать не приходится, потому что противник приходит сам. Наилучший из возможных противников, спокойный, бесстрастный и уверенный в своей власти над миром. И тут мы с зелёной травой такие – оп-па! – выходим из-за угла. Лыбимся, как идиоты, растём, стремительно приближаемся к небу, до которого, говорят (только не спрашивайте, откуда информация, я не помню) всего-то двадцать четыре версты. И времени у нас предостаточно: ещё один миг.

Всегда – ещё один миг.

О

О бедных элоях (и котиках, котиках)

Стоит в сердцах обругать кого-нибудь «морлоком», тут же кто-нибудь возмущается: «тоже мне элои нашлись». Из этого логически вытекает, что, с точки зрения недовольных граждан, быть элоями хорошо. При том, что любому, хотя бы по диагонали прочитавшему «Машину времени» Уэллса, должно быть вполне очевидно, что если уж выбирать, то лучше стать неприятным некультурным морлоком. Потому что морлоки хоть и совсем хтонические скоты, а всё же активные хищники. А элои – просто пассивный корм. Их же там, блин, едят!

Другая удивительная для меня штука – массовая зависть к домашним котикам. Которые спят по полдня и лопают на халяву. Хотя, по уму, нельзя не понимать, что жизнь прирученных, одомашненных хищников хоть и лучше скитаний в холода по помойкам, но совсем не сияющий идеал, минусов в ней хватает; ладно, неважно, речь сейчас не о самих котах, а о человеческой зависти к их безмятежному существованию.

Эту зависть, конечно, принято проявлять в как бы шутливой форме, но массово распознаваемый юмор всегда указывает на культурный шаблон, то, что подразумевается по умолчанию (ну как вся совокупность старых анекдотов про тёщу показывает, что в рамках употребляющей их культуры мать жены по умолчанию считается злом, а совокупность современных им анекдотов про мужа, внезапно вернувшегося из командировки – что блуд считается приоритетным занятием, отвратить от которого может только строгий контроль, и т. п.).

В основе зависти к элоям и котикам лежит убеждение, будто безделье – это настолько прекрасно, что ради него можно отдать контроль над своей жизнью и пожертвовать независимостью. Тогда как на примере элоев и котиков как раз хорошо видно, к чему это может привести. Элоев едят, зато позволяют им бесконтрольно совокупляться: корм должен производить корм. Домашних котиков, слава богу, не жрут, зато и стерилизуют практически всех – ради удобства совместной жизни. Я не то чтобы против, у меня тоже обе кошки стерилизованы, вполне нормально, когда человек, приютивший котиков, не собирается разводить котят. Просто отдаю себе отчёт, что жизнь домашних котиков от идеала, к которому следовало бы стремиться, достаточно далека.

Ясно, что мечта о возможности никогда не работать – естественное следствие постоянных принудительных трудов ради прокорма, совокупность которых и есть жизнь среднего цивилизованного человека. Однако безделье – очень хреновая альтернатива работе по принуждению, если уж выбирать из двух зол, то безделье – даже худшее зло. Годная альтернатива – работа без принуждения, и вот в эту сторону надо копать (хотя бы мечтать). Человек создан для счастливой активной созидательной деятельности с короткими перерывами на отдых от неё.

Кто не работает, того вообще нет.

О первенце фараона

В романе Болеслава Пруса «Фараон», читанном примерно в ту пору, когда рассыпалась на части Гондвана, то есть, довольно давно, был один поучительный эпизод.

Молодой начинающий фараон выигрывает большое сражение, надевает самую модную набедренную повязку и готовится принимать что-то типа парада победы: торжествующие войска, униженные пленники, всё вот это вот.

Перед самым началом парада к начинающему фараону подходит эффективный менеджер жрец и сообщает, что дома умер его, фараона, первенец (насколько я помню, не без помощи всё тех же эффективных жрецов, но в данном случае это совершенно неважно).

Фараон, как несложно догадаться, испытывает в связи с новостью разнообразные сильные чувства, но давать им волю нельзя, надо принимать парад. Ну и он, куда деваться, не дрогнув рылом, принимает парад, глядя на торжествующие войска и униженных пленников совсем другими глазами. Через понятно какой фильтр. Торжество триумфатора становится просто исполнением долга перед своими солдатами, у которых вот прямо сейчас никто не умер, и они могут радоваться, счастливые дураки.

Удивительно сильное впечатление на меня произвёл этот эпизод. Молодой фараон (по причине нарративной необходимости, из пролонгированного просветления сюжета особо не вытрясешь) быстро его забыл, а я – нет.

С тех пор при любом намёке на социальный успех, в момент приближения хоть чего-то смутно похожего на триумф, я вспоминаю выдуманного мёртвого первенца выдуманного книжного фараона, вот и всё моё торжество. Это правда очень смешно: наслаждаться какими-то там «успехами», будучи хрупким и чахлым органическим существом, которое, к тому же, имеет неосторожность любить некоторое количество таких же скоропортящихся органических существ. Не, чуваки, вы серьёзно? Да вы чего.

Однако упиваться моментами торжества духа (всё равно, своего, или окружающих, дух, в отличие от триумфа, всегда один на всех) это, конечно, совсем не мешает. Наоборот, обостряет восторг, потому что победа духа всегда – камень, который пойдёт на строительство моста через Лету. По этому мосту нам всем ещё ходить и ходить.

О пищевом принуждении

Молодая мать уговаривает маленькую дочку:

– Хочешь, я куплю тебе синее мороженое?

Деточка, громко и решительно:

– Неееееет!

Молодая мать (растерянно):

– Но как же так? Все дети любят синее мороженое. Я в детстве знаешь как хотела бы синее мороженое? Но тогда такое не делали. Давай купим тебе!

Деточка, ещё громче:

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Молодая мать, серьёзно, почти сердито:

– Обязательно надо кушать синее мороженое! Оно полезное. В нём витамины. В него… в него небо кладут!

Деточка потрясённо замирает на месте, задрав голову вверх.