Не мешки

Нет, – отвечаю я, – на этом месте у меня начинаются лапки. В смысле, я не умею добывать из людей бабло. А он такой: да ладно, всё ты отлично умеешь. Это же как дядюшка Лемюэль у Хогбенов гипнотизировал енотов, чтобы они приходили, сами разводили костёр, свежевались, жарились и подавали себя на обед.

Так в том и штука, – говорю, – что этого я не умею. Если уж я установлю с енотом такого рода контакт, что он меня слышит и понимает, и готов делать, чего велю, я его есть не стану, а полюблю как брата и скажу: эй, друг енот, завязывай свежеваться, пошли со мной гулять в сиянии бескрайнего космоса. И он, конечно, пойдёт. И будем мы как два идиота – енот с уже отчасти содранной шкурой и я без ужина. Зато в сиянии космоса, так что ок.

Это мой метод, и он работает – зашибись. Главное, сияющему космосу развлечение. Мы с енотами, с его точки зрения, прикольные кукусиньки, с нами гораздо веселей, чем без нас.

Мир равнодушен

Мир вполне равнодушен к людям как таковым, но неравнодушен к сочетанию: большая личная сила + мощно работающий канал «громкой связи» с реальностью.

Из этого следует интереснейшая штука: мир даже не то чтобы к одним людям равнодушен, а к другим нет (тогда был бы натурально фашызм, но хоть всем понятный). А к одному и тому же человеку мир то равнодушен, то не равнодушен. То да, то нет. И это не от мира зависит, а исключительно от текущего состояния его собеседника.

Причём отследить это даже в одном только своём случае трудно до почти невозможного. Потому что:

1. Личная сила не равно хорошее, бодрое физическое самочувствие. Она часто у тяжелобольных на подъёме (потому что под угрозой гибели мобилизуются все ресурсы; впрочем, даже это не у всех так одинаково, у одних мобилизуются, у других нет). Однако само словосочетание «личная сила» заставляет людей предполагать, что она на подъёме, когда они бодренькие и вообще ок. А не всегда. Иногда так, иногда не так. Нет прямой взаимосвязи.

2. У некоторых личной силы почти всегда достаточно, чтобы напрямую взаимодействовать с реальностью тем самым способом (влияние наблюдателя на объект наблюдения). У некоторых – почти никогда. Первые далеко не всегда благополучны, далеко не всегда достаточно начитаны и т. п. Поэтому они не в курсе, что всё время непосредственно влияют на объекты наблюдения. Вторые далеко не всегда чувствуют себя слабыми, часто наоборот. У них характер и прочие личные качества! Но при этом прямое взаимодействие с реальностью у них было пару раз в жизни, в детстве. Забыли эту чушь давным-давно.

3. Человек, находящийся в непосредственном контакте с реальностью, обычно не в курсе, что именно он делает. И не управляет процессом. Просто «происходят разные странные штуки». В самом лучшем случае, он что-то чувствует интуитивно. И только полпроцента из этих интуитивно чувствующих успевают за свою коротенькую человеческую жизнь как-то более-менее нащупать процесс и начать что-то делать осознанно. Это натурально чудотворцы уже. Их мало.

4. Поскольку человек, влияющий на реальность, обычно не имеет контроля над процессом, процесс идёт сам по себе, у каждого его личным способом. Многие влияют на реальность исключительно овеществляя свои страхи и опасения (страх самое сильное чувство, проще всего на нём сконцентрироваться, вот нам и результат). И очень мало кто способен влиять на реальность в желательном для себя направлении: чем важней исполнение желания, тем больше страха и сомнений, что оно не исполнится, а страх сильней желания, и исполняется он. Я, конечно, упрощаю. Но грубая схема такова.

Поэтому, кстати, влияние наблюдателя на объект наблюдения чаще всего очевидным образом проявляется в мелочах. О мелочах обычно никто не парится. Никто не боится, что в небе не появится облако в форме дракона, грубо говоря. Нет ни страхов, ни сомнений, следовательно, нет помех, канал связи работает, и мир заполняется выдуманными нами мелочами, чудесными совпадениями этэцэ. (Но как только такая чудесная мелочь становится нужна, чтобы впечатлить важного тебе человека, если ты не великий мастер контроля, хрен тебе.)

Другой вариант – те редкие случаи, когда страсть сильнее страха. Я имею в виду, когда сила желания больше, чем страх, что оно не сбудется. Это огромная редкость; тут очень помогает опыт: если один раз так получилось, и ты запомнил, в следующий раз больше шансов упереться рогом и изменить мир. Но и всякое поражение кладёт на лопатки, если нет специальной выучки (а у кого она тут есть?)

Поэтому не поможет нам в этом вопросе никакая логика. Просто некуда её применять. Вместо фактов по этой интересной теме в нашем распоряжении всегда оказывается только нечто смутное и неопределённое (в лучшем случае). И естественный скептицизм: если вчера что-то этакое было, а до этого три года ничего такого не было, и сегодня нет, значит вчера была случайность. Это разумный вывод, вот в чём ужас. Гораздо разумней, чем «я тут царь и бог». А чтобы сделать ещё более разумный вывод: вчера я был в состоянии «царь и бог», как бы в него снова прийти, – нет ни знаний, ни опыта, ни культурного контекста. Всякий, имеющий опыт осознанного контакта с реальностью (влияния на реальность), невообразимо культурно одинок. До такой степени, что держаться за свою правду равно выбрать безумие (то, что считается безумием, в лучшем случае, просто житейской глупостью).

Вот так примерно обстоят наши дела.

Мифы и легенды

– Какие тут порции большие.

– Ну ничего, как-нибудь съешь. Ложечку за князя, ложечку за волка…

– Ложечку за Лиздейку[3]…

– Нет. За Лиздейку всегда надо две ложечки. Он колдун, ему надо много есть. Ну и вообще это нормально, что психоаналитик князя в два раза богаче, чем сам князь!

Можно и так

В оттепель у меня всегда рвёт крышу, примерно как от тройного коктейля «белый медведь», шампанского с водкой, только можно не блевать, поэтому сразу начну с середины, оставив при себе нарративную первую часть (про внезапно обрывающиеся в месте, откуда можно только взлететь, следы на чистом, выпавшем за ночь снегу, отражение в зеркале в подворотне, случайную встречу на улице, и ещё одну).

Начну с того, что можно, оставаясь вполне человеческим человеком, оборудованным всеми этими вот потрохами, пребывать в пространстве мифа со своими, отличными от привычных законами, в первую очередь, причинно-следственных связей, но и законы материи в пространстве мифа тоже немного отличаются от привычных. Не фантазировать, а деятельно, физически в нём пребывать; вряд ли, конечно, двадцать четыре часа в сутки (организм тупо не выдержит), но на пару-тройку часов ежедневно туда входить (выходить).

Можно и даже легко (гораздо легче, чем обходиться без жизни в пространстве мифа), но на самом деле, почти невозможно, потому что всё решает расстановка приоритетов, всем всегда рулит она. И тут хрен обманешь, приоритеты такие приоритеты; то есть, себя обмануть конечно же можно, а Небесную Канцелярию – нельзя.

Я хочу сказать, что почти для всех (и это натурально разбивает мне сердце) расстановка приоритетов такова: сначала благополучие, то есть, еда и любовь (читай: выживание, безопасность, продолжение рода), а потом уже, в рамках культурного досуга благополучной особи, всё остальное, ну то есть, вся эта ваша насыщенная духовная жизнь в пространстве мифа, давайте, мы согласны, берём.

Ну и в итоге сосут… ээээ… моржовый экзистенциальный кризис восемнадцать плюс. (Мне можно ругаться, я не надменный обитатель высших небес, наблюдающий всё вот это вот в театральный бинокль, а лицо пострадавшее: я среди вас живу.)

Я хочу сказать, что при такой расстановке приоритетов, не будет не только никакого пространства мифа, вожделенного благополучия тоже не будет, вернее, будет, но не у всех, а у наиболее приспособленных особей, остальным – что останется, как в дикой природе. Интересы вида такие интересы вида, кто их обслуживает тот – адская сатана, в смысле, бедный заяц с неплохими шансами выжить и даже дожить до старости (в цивилизованном обществе), но практически без шансов на настоящую жизнь.

Когда я говорю о расстановке приоритетов, я имею в виду вот что.

Для того, чтобы быть мной (не «аж мной», а всего лишь мной; я – не бог весть что), надо на протяжении многих лет почти ежедневно обращать свой взор в пустоту (между своей головой и условным небом, между своим «сегодня» и непонятным сияющим «вечно», которое не наступит для тебя никогда, между собой и неким невнятным смыслом, которого для тебя нет) и говорить Богу, в которого даже не веришь – помилуйте, какой вообще может быть «бог» в таком культурном контексте? – «будь со мной, проявляйся через меня, или убей меня на хрен, нет моего согласия жить без Тебя». Не раз, не неделю подряд, а на протяжении многих лет, повторяю (впрочем, возможно, я просто тупица, и у других получается гораздо быстрей). И когда жизнь превращается в непрерывный бег по лезвию бритвы (не красивый, как в одноимённом кино, а такой, вперевалочку, со слезами, соплями и чуть ли не мокрыми от ужаса штанами, потому что на самом-то деле ты фантастическое трусло, как и положено человеку с артистическим воображением, выданным вместо артистических же талантов, чтобы не заскучать). И в ходе этого бега, постоянно оказываясь между молотом и наковальней, то есть, встречаясь с возможностью сдохнуть несколько чаще, чем полагается по статистике в мирное время, думать не: «ой, пожалуйста, я больше не буду выпендриваться, давайте оставим меня в живых на любых условиях и, если можно, дадим бутерброд», – а: «ёлки, обидно, Бог не хочет через меня проявляться, Ему такое фуфло не всралось, но какое же всё-таки счастье, это же Он меня сейчас убивает, и наверное это доказательство существования непостижимого высшего смысла – ну, если есть кому за наглость меня убивать?»

(Это не значит, что я «герой», я – нормальное человеческое трусло, просто с правильно расставленными приоритетами. Я до усрачки боюсь не только смерти, но и обычных для людей неприятностей, просто отсутствия высшего смысла я в сто раз больше боюсь, вот и всё.)

Ну и это… – как бы так поделикатней сказать. В общем, когда тебя наконец берут на работу, начинается жизнь. К которой вполне могут прилагаться те бонусы, которые здесь у всех в приоритете – сытость и всё остальное. А могут не прилагаться, как пойдёт. То есть, как для работы, на которую нас взяли, лучше, так и будет, но, справедливости ради, следует признать, что сгущёнку (не только небесную, но и земную) чаще выписывают, чем нет. Потому что без регулярного прокорма работник будет отвлекаться на голодные обмороки и хрен чего наработает. Но – как бы ещё раз поделикатней выразиться? – затевать всё вышеописанное в надежде на этот паёк (в почти бессознательной надежде в первую очередь именно на паёк) – настолько гиблое дело, что я даже не буду снова ругаться насчёт моржового экзистенциального кризиса. Тут не ругаться, а плакать (даже обнять и плакать, но я не хочу обнимать).

Всё это наверное не имело бы смысла рассказывать, если бы не моё знание (именно знание, а не вера, с верой у меня до сих пор не сложилось, я – скептического склада ума человек) – так вот, если бы не моё знание, что расставить (переставить в пользу интересов духа) свои персональные приоритеты очень трудно, но всё-таки можно. Уж настолько-то человек имеет над собой власть. Мне недавно показывали смешную читательскую рецензию на одну из моих последних книжек, очень сердитую; не помню, где она была, поэтому точно процитировать не могу, но суть такая: «автор думает, что если бесконечно трындеть о бессмертии, то оно к нему придёт». Бинго! Оно примерно так и работает. Только вместо «трындеть» надо подставить «зацепиться вниманием». Наше внимание – великий магический магнит. На чём оно большую часть времени сосредоточено, то и начинает постепенно нас окружать.

А управлять вниманием всё-таки можно, если задаться целью и не филонить. Думать о расстановке внутренних приоритетов в пользу духа не пять минут раз в три недели, а несколько часов каждый день, цепляясь за всякий повод (а их до хренища, если через соответствующие фильтры смотреть на окружающий бытовой мир). И главное, не бояться успеха. Я имею в виду, возможного результата. Того непостижимого (с нашей сегодняшней точки зрения) существа, которым можно стать.

Мой звёздный час

Иду по улице (вот прямо сейчас, четверть часа назад), в воздухе летают пушинки; в моём детстве была примета, что если поймать такую, придёт письмо (в нашем раннем средневековье письма считались ценностью: спама не было, а почта работала медленно, пока там то письмо дойдёт, все состарятся, материк Гондвана распадётся на всякий мелконаструганный Бенилюкс, и, того гляди, начнётся ренессанс).

Теперь не то, и писем без всякого пуха хватает, но мимо меня летели сразу три пушинки, сцепившиеся краями, и мне показалось, такая конструкция тянет на целую благую весть, а лишняя благая весть никому не повредит.

Поймать пушинки мне удалось довольно быстро, примерно с четвёртого прыжка. После короткого ликования стало ясно, что добычу следует отпустить – совать пух в карман – это какое-то бессмысленное вредительство. Пусть летает ещё.

Пух сперва не хотел от меня улетать, потом полетел вниз к земле, а этого я допустить не могу – чтобы из моих рук что-то улетело не к небу. Пришлось снова ловить тройную пушинку и перезапускать.

В разгар этой возни мимо проходила юная парочка, и девочка сказала мальчику: «А я тебе говорила, в этом городе все кошки оборотни!»

Они заржали и пошли дальше, оставив меня наедине с улетающей в небо тройной пушинкой, свежеполученной благой вестью и ясным пониманием, что более крутого комплимента мне никакой праведной жизнью больше не заслужить. Но аналогичный всё-таки наверное можно, если почаще прыгать за пухом и лапами, тьфу ты, в смысле, ручищами при этом энергично махать.

Морозко

Речь о сказке «Морозко», которую многие знают по старому советскому фильму (на самом деле это очень распространённый сюжет в сказках разных народов; сейчас навскидку сразу вспоминается Госпожа Метелица, но вообще историй о покорных девочках-сиротках, которым удалось выслужиться перед волшебными существами и получить воз подарков, тьма).

Даже до меня из инфосферы периодически долетает бубнёж о пропаганде виктимности в сказке «Морозко». А если уж до меня долетает, значит этого бубнежа реально много, я от такого скорей уворачиваюсь, чем нарочно слежу. Мне не жалко, бубните себе на здоровье, есть глупости и похуже (впрочем, немного). Но теперь у меня есть повод интересное рассказать.

Штука в том, что при встрече с Морозкой сиротка-Настенька ведёт себя абсолютно правильно. Потому что Морозко, вообще-то, на минуточку, не человек. Он – стихия, для человека непостижимая. Когда нечто невообразимо большее, чем ты, решило с тобой коммуницировать, следует во всём с ним соглашаться и за всё благодарить. И дело даже не в том, что иначе непостижимая стихия тебя зашибёт насмерть (может, но не обязательно захочет). А в том, что больше не станет иметь с тобой дела. На хрен ты ей сдался, неблагодарный и тупой. С тупыми и неблагодарными даже нормальным людям неинтересно, а уж тем более, непостижимому. Оно себя, как говорят в таких случаях, не на помойке нашло.

Другой важный момент про Настеньку и Морозко, о котором, по-моему не вспоминают (до меня, по крайней мере, не долетало), а это самое интересное и есть. Морозко Настеньку долго морозит. Ну, как в сказках положено, три раза. Чуть ли не до смерти. Морозит и спрашивает: «Тепло ли тебе девица?» Выглядит, как будто Морозко – злобный тролль. Но нет, он не тролль. Просто Настенькино согласие недорого стоит. Она со всеми такая покорная – и с ним, и с людьми. В этом дело. Чтобы твоё полное согласие с волей непостижимого стоило дорого, нужно иметь репутацию гордого непокорного человека, который не слушается просто-людей.

То есть, если бы условная Настенька не подчинялась мачехе и кому там ещё положено, а строила бы всех в доме в меру своих скромных девичьих сил (научиться вовремя огрызаться, не боясь получить подзатыльник – нужный скилл), её бы и морозить особо не стали. От непослушной и храброй Настеньки приветливого «драсьти» было бы достаточно. А если ещё и поклонится, осознав, что перед ней не пьяный сосед-дровосек, а непостижимая могучая стихия – ну ваще.

Люди обычно всё делают наоборот. Друг друга в среднем боятся до усрачки, лебезят, подлизываются, боятся спорить, особенно если мама-папа, другие родственники, или любое самое мелкое начальство – всё, можно сразу памперсы покупать. А скандалят, в основном, по глупости, или потому что не умеют сдерживать эмоции, это полная ерунда, истерические вопли и драки – обратная сторона трусливого послушания, не дают плюсов к стойкости и достоинству, грош им цена.

Короче, я имею в виду, что спокойно, сознательно и разумно защищать своё человеческое достоинство на регулярной основе, потому что иначе просто нельзя, мало кто способен. Даже просто поставить вопрос таким образом для многих невероятный прогресс (ну, может вас сейчас терапевты за деньги этому учат, так вам и надо, и то хлеб). Но при этом те же самые послушные робкие люди вовсю ругают, например, погоду. Думают, за это уж точно ничего не будет, можно социально-одобряемо спустить пар.

Можно-то можно – в том смысле, что сказочный Морозко не явится вот так сразу бить суковатой палкой и выписывать штраф. Но ругать погоду и другие проявления стихий это, в общем-то, собачиться с Господом. Ну или ладно, с природой. С миром, в котором живёте. Не удивляйтесь потом, что силы и радости убывает. Кто ж вам, неблагодарным, даст.

В общем, история про Морозко и Настеньку – инструкция, как следует вести себя с непостижимым. Не с людьми! Но инструкция очень так себе, потому что Настенька и с людьми была чересчур послушная. Какой-нибудь богатырь-царевич, привыкший командовать и головы рубить, лучше подошёл бы для создания годной инструкции. А так получилось сказка про послушание всем подряд, удобная, собственно, только условным мачехам. Остальным (включая потенциальных Настенек-духовидиц и Морозко, которому охота коммуницировать с классными чуваками, а не с кем попало) от неё особой пользы нет.

Н

Накануне Пасхи

Накануне праздника Пасхи мой суровый внутренний пастор ходит, криво ухмыляясь, повторяет: «Это чрезвычайно поучительная история о том, как приличные, социально-адаптированные люди убили Бога за недостаточно социально-одобряемое поведение. Бога, Карл!»

Забавно, что одна из основных (непроговариваемых, но очевидных) интенций этой прекрасной, оптимистичной религии выглядит следующим образом: мы тута самого Бога распять не постеснялись, а всех остальных замучить – рука не дрогнет вообще.

Ещё более забавно, что история Христа, в сущности, очень похожа на истории лучших художников-модернистов: сначала никто ничего не понял, только враждебно таращились, потом художник помер, пришли чужие хитрожопые дяди и скумекали, как на этом непонятном сделать гешефт. Ну и покушали хорошо со своими детками, до сих пор, собственно, кушают, умнички такие.

Например, свобода воли

История предательства Иуды – это же не о том, как на Иуде держалась вся система безопасности Иисуса с товарищами, и он, сцуко предатель, всех подвёл. С точки зрения следствия, Иуда – фигура не особо значительная, даже отчасти избыточная, прекрасно справились бы без него. История Иуды имеет значение только для самого Иуды. Это история о том, как некто имел счастье приблизиться к чуду с такой огромной буквы «Ч», что одна эта буква больше того, что способен вместить человек. Но этот счастливчик приблизился, долго был рядом, стоял рядом с чудом, дышал с ним одним воздухом, ощущал его прикосновения, ел за одним столом. То есть, нечто вообще совершенно немыслимое с ним случилось, и он в этом немыслимом (этим немыслимым) долго жил, а потом променял его на социальные плюшки (деньги – чрезвычайно удачный символ социальной плюшки, сами по себе они не хороши и не плохи; то есть, когда деньги занимают подобающее им место в индивидуальной системе ценностей, они просто прекрасны, а когда занимают неподобающее им место, тогда, извините, нет).

Короче, если отбросить в сторону следственные формальности и посмотреть на суть происшествия с тридцатью серебрениками, бедняга Иуда никого толком не предал, кроме той (единственно важной, даже так – единственно безусловно существующей) бессмертной части себя, которая жаждала чуда. И, кстати, оказалась достаточно крутой, чтобы его получить и долго быть рядом и даже внутри этого чуда. То есть вот уж кому реально было что терять, и потерял же! Ну, трындец.

Если смотреть на эту историю беспристрастно, может показаться, что бедняга Иуда вообще ничего не решал и не выбирал: история Иисуса должна была прийти к такому финалу, к какому пришла, Иуда стал инструментом судьбы, а от такой обязанности не отвертишься. Так вот, на самом деле ещё как отвертишься. Мы все – инструменты судьбы, но в том и заключается свобода воли, что каждый может отказаться быть её пыточным инструментом, орудием казни, или просто поганой вонючей метлой. Инструментов у судьбы завались сколько, она как-нибудь справится. А самое главное – вот уж сюрприз так сюрприз! – когда инструменты массово отказываются быть инструментами пыток и казней, судьба говорит: «Ладно, вычёркиваем этот пункт из меню», – и реально вычёркивает. Если никто на планете не готов работать в концлагере, то и не будет концлагерей (а пока есть кому, будут, даже если формально запрещены – в концлагерь просто превращается всё остальное, что под руку потенциальным работничкам попадёт). В этом смысле на каждом живом человеке лежит священная ответственность перед ходом истории, или как ещё можно назвать это движение общего колеса судьбы: наша свобода воли распространяется только на наши решения и поступки, но при этом мы всегда делаем выбор, на кого работаем. Кто мы, с кем мы.

История Иуды стала известной благодаря масштабу чуда, от которого он внятно и даже демонстративно отказался в пользу социальной успешности; на самом деле, подобные истории происходят практически со всеми, каждый день, и со стороны совсем не выглядят ужасающими. Формально никто никого за деньги на казнь не сдаёт – просто в силу устройства цивилизованного общества. Но по сути, каждый день миллионы микро-иуд делают свободный выбор предавать своё самое сокровенное, обменивать озаривший их звёздный свет на понятные социальные микро-блага, и сами не замечают, как жизнь становится меланхоличной прогулкой по осиновой роще, где нет ничего, кроме, извините, осин.