Помоги проекту - поделись книгой:
ЧТО ТЕБЯ БОЛЬШЕ ПРИВЛЕКАЕТ, АКУСТИКА ИЛИ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО?
И то, и другое. Если б меня привлекало что-то одно, мы бы это и играли. В акустике мне нравится её проникновенность, а электричество — это рок-н-ролл, в нём наши корни. Мне нравится рок-н-ролл, это моя музыка, ну а акустический рок-н-ролл играть очень сложно, нужен высокий профессиональный уровень.
КАКИЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕБЯ СЕЙЧАС ОДОЛЕВАЮТ?
Мы до сих пор не можем найти чёткого звука. То есть коллектив сформировался, но стиль отсутствует. Это самая большая проблема. Ну и ещё, как у всех, нет аппарата, нет даже возможности качественно записаться, а студийная работа — это очень важно.
ЧТО ЖДЁШЬ ОТ РОК-КЛУБА?
Расширения аудитории. Ну и потом, возможность общения с музыкантами, чьё творчество меня интересует. Я, вообще, человек коллективный, мне нравится общаться с людьми».
Ожидания Шахрина сбылись: «Я помню невероятное ощущение каких-то надежд, новых событий, эмоций. То ты встречаешься с писателем, то ты встречаешься с кинорежиссёром, пусть даже они молодые и пока никому не известные. То ты встречаешься с философом из университета, то с гениальным технарём, то с гитарным мастером, то с музыкантом. От всех этих тогдашних встреч навсегда сохранилось замечательное послевкусие». Бегунов вторит коллеге: «Мы узнали, что есть куча всяческих коллективов. Наладили общение с неформальными объединениями в Питере, в Москве, в Новосибирске. Коля Грахов окружил себя кучей людей, которые что-то понимали, и в рок-клубе постоянно проходили какие-то семинары. Нас всех всё время учили… чему-нибудь и как-нибудь. Некое структурирование нужно раздолбаям — когда правильные люди в правильное русло направляли энергию многих людей, то получались какие-то правильные вещи, например, рок-фестивали, которые вошли в историю».
«Фестиваль очень точно расставил все акценты, — подытоживает Шахрин. — Он показал, кто из нас способен быть гастролирующей группой, кто способен держать зал. Коллективы, хорошо выступившие, через полгода поехали по стране». Однако за эти полгода требовалось покорить собственно Свердловск. Фестивальный триумф «Чайфа» видели всего шесть с половиной сотен человек. Городские газеты писали о фестивале мало. Непонятное название смущало редакторов, поэтому команда фигурировала в заметках то как «Чай», то просто как «Группа Шахрина». Читатели заинтересовались, но удовлетворить свой интерес сразу не смогли.
Только 5 октября рок-клуб открыл свой первый сезон. На посвящённом этому концерте среди фестивальных лауреатов выступил и «Чайф», впервые исполнивший такие золотые хиты, как «Белая ворона» и «Вольный ветер». В одном из номеров к центральному микрофону в коротком красно-чёрном платье вышла Алина Нифантьева. Для неё Антон написал на стихи Шахрина песню «Акция». Вокальная партия была довольно сложной. Алина блестяще с ней справилась, но зал хлопал несколько недоумённо: это было красиво, но на «Квадратный вальс» походило мало. После концерта к Володе подошёл Илья Кормильцев и авторитетно заявил: «Нет, это не „Чайф“!» Это было всего лишь пятое выступление группы, и что такое «Чайф» — ещё никто точно не знал, но Шахрин прислушался к совету коллеги и избавился от феминистического уклона в своём коллективе. В результате между ним и Антоном пролегла первая трещинка. Алина несколько раз участвовала в записях «Чайфа» как бэк-вокалистка — её тёплый голос делал звучание группы вкуснее. Но молодой супруг не хотел видеть свою жену только «на вторых ролях».
За четвёртый квартал 1986 года «Чайф» выступил шесть раз, не удаляясь от Свердловска дальше пригородов. В основном концерты проходили в вузах. Студенческая молодёжь распробовала «Чайф» и полюбила его музыку. На каждом выступлении группа радовала зрителей (а среди них уже появились фаны, кочевавшие с концерта на концерт) новыми песнями. Репертуар рос как на дрожжах, Шахрин выпекал один хит за другим: «1986–1987-й были, наверное, самые активные годы для меня как для автора. Как будто открылся кран, и оттуда полился поток сознания сплошной». В своём первом интервью он объяснял, что «когда пишешь музыку на стихи, получается быстрее, а к мелодии подобрать текст уже не так просто». Обратите внимание, что речь идёт не о муках творчества, а именно о скорости, с которой в то время в Володиной голове оформлялись песни, востребованные публикой до сих пор.
Тогда же на глазах у родной аудитории выкристаллизовывался имидж «Чайфа», мало кого оставлявший равнодушным. Даже программа, состоявшая из забойных рок-н-роллов, превращалась в уютный междусобойчик благодаря живому и доверительному общению Шахрина с залом: «Нам всем повезло, что в самом начале мы не видели никаких видео. Мы не знали, как надо. Поэтому мы делали так, как подсказывает нам наше сознание. Скорее всего, если бы информация эта была, мы бы стали подражать. Зачем что-то выдумывать, когда есть примеры, как надо выглядеть, как надо двигаться на сцене, как давать интервью. Мы всё придумывали сами: то штаны-бананы натягивали, я то в майке, то в шинели в дедушкиной выходил. Никто нам не предлагал имиджа».
Первые редкие концерты ещё не превратились в рутину, и музыканты, выходя на сцену, сами переживали бурю эмоций. «Каждый раз я испытывал восторг, непередаваемое ощущение, когда ты — простой парень — выступаешь в родном городе, и всем — и Сортировке, и Химмашу — интересны и важны и ты, и твои песни, и твои идиотские три аккорда. Тебе и самому это интересно», — вспоминал Бегунов. С каждым выступлением «Чайф» не только вёл себя на сцене всё уверенней, но и звучал всё лучше. Если раньше группе хватало двух аккордов (по словам музыкально образованного Нифантьева, «малой каракатицы» и «большой каракатицы»), то теперь общий уровень исполнительского мастерства рос на глазах.
Выступление «Чайфа» 15 октября в программе рок-клубовского семинара на турбазе «Селен» произвело неизгладимое впечатление на гостя из Ленинграда, редактора самиздатовского журнала «РИО» Андрея Бурлаку: «Я до приезда в Свердловск уже знал название „Чайф“, слышал их альбом „Жизнь в розовом дыму“. Но то, как они выглядели живьём, оказалось очень круто. На следующий день я выпросил запись этого выступления, увёз плёнку домой и стал рассказывать о „Чайфе“ каждому встречному, всячески пропагандируя в Питере их творчество».
Не довольствуясь тем, что рассказывают об их концертах очевидцы, с началом нового 1987 года свердловские музыканты и сами двинулись по просторам родной страны. 9 января в компании с «Наутилусом» и «Группой Егора Белкина» «Чайф» отправился на гастроли в Казань. На такую большую ораву билетов в одном поезде не хватило, поэтому выезжать в Татарию пришлось двумя группами. Второй поезд в пути задержался, и к началу концертов в строю недоставало Белкина, Бегунова и Решетникова. Пока утром выступал «Наутилус» с местной командой «Акт» на разогреве, ополовиненный «Чайф» искал выход из сложившейся ситуации. На помощь пришли «урфинджюсовцы» Зема и суперклавишник Александр Пантыкин. Саша тут же расписал на ноты всю программу и буквально за час её переаранжировал. Дневной концерт стал одним из самых необычных во всей истории «Чайфа». Клавишные партии Пантыкина добавили в песни Шахрина дополнительный шарм, а слова Володи о том, что «в сегодняшней сборной винегретной солянке играет половина „Урфина Джюса“», вызвали ажиотаж — «УД» в Казани нежно любили. В «Это» Пантыкин вставил фрагменты из «джюсовской» песни «Чего это стоило мне», чем усилил восторги.
Опоздавшие музыканты прибыли только к пяти часам, злые и голодные — в их тихоходном поезде вагон-ресторан отсутствовал. Вечернее выступление получилось вялым. Те, кто попал с корабля на бал (вернее, с поезда на концерт), не успели прийти в себя. На всякий случай уже отыгравшие «чайфы» во время выступления «Наутилуса» сели в зале и стали «работать» аниматорами: свистели, махали руками и всем своим видом показывали пример казанским зрителям — можно вести себя свободнее.
На следующий день организаторы робко просили Шахрина ещё раз включить Пантыкина в состав группы, намекая, что с этим ингредиентом «Чайф» принимали лучше. Но Володя отказался, и не зря: отдохнувшие свердловчане были в ударе и показали казанцам свою музыку во всей её красе. Два концерта прошли на эмоциональном подъёме. Татарские газеты, в своих репортажах осторожно называвшие группу «Чаем», отмечали её «задушевную демократичность», находили истоки программы в «русских народных и бытовых песнях городской среды» и делали акцент на «артистизме и богатой мимике» В. Шахрина.
Горячий приём не смог остудить даже 35-градусный мороз на улице. Хозяева дали почувствовать гостям, что те настоящие звёзды. Присутствовало всё необходимое: пресс-конференция, фотосессия, раздача автографов и, что немаловажно, гонорары. Музыкантам заплатили по 4 рубля 50 копеек за концерт, а концертов было пять. Получились большие деньги, значительная часть из которых была тут же молодецки пропита. Последний вечер в Казани Шахрин вспоминает с трудом: «Точно помню, что туалет в гостинице находился очень далеко по коридору. Идти было уже тяжело, и мы открывали окно, один вставал на подоконник, двое его держали, потом менялись…»
7–8 февраля под напором «Наутилуса» и «Чайфа» сдалась Пермь. Концерты в ДК телефонного завода получились очень удачными. Публика была в восторге, впрочем, как выяснилось, не вся. После выступления Шахрин отвечал на вопросы из зала. Одна из случайных зрительниц возмущалась: «Да вы знаете, что такое работать по двенадцать часов?! Если бы вся молодёжь слушала вас, у нас не было бы ни новых домов, ни лекарств…» Володя пожал плечами: «На стройке приходилось работать и побольше».
Концерты свердловчан стали ярким событием в тусклой музыкальной жизни Перми, и дискуссия о них продолжалась на страницах местной прессы полтора месяца. Музыковед В. Ломейко в газете «Молодая гвардия» (15.02) писал: «Музыкальная стилистика „Чайфа“ во многом определяется проторенным руслом панк-рока. Точнее, уместней говорить лишь о некоторых, как правило, внешних составляющих этого направления. „Мы включаем и будем включать в нашу программу больше элементов, я подчёркиваю, музыкальных элементов стиля панк-рок, — рассказывает В. Шахрин. — Нам хочется играть пожёстче, позлее. Этого требует содержание наших песен“. Жёсткость звучания „Чайфа“ таким образом вполне оправданна. Вряд ли мощный эмоциональный заряд текстов В. Шахрина достиг бы своей цели, не будь музыка группы столь напористой и резкой». Методист межсоюзного Дома самодеятельного творчества И. Конюшевская на страницах «Вечерней Перми» (04.03) выразила свой ужас и от «Чайфа», и от того, что их музыка понравилась зрителям: «Создал ли „Чайф“ интересные, оригинальные произведения, которые явились бы следующим этапом развития рока? Нет… Стремление к эпатажу, к корёжащим звукосочетаниям, к музыкальной грубости, на наш взгляд, идёт от низкой музыкальной культуры, от неумения выразить свои чувства, мысли. В. Шахрин говорил о том, что их творчество направлено против псевдовоспитанности, псевдообразованности, пошлости, обывательщины, поверхностности. Действительно ли воспитывает, выражает их музыка сказанное ими? Текст их песен усваивается, только когда его дают после концерта в отпечатанном виде. Как его осмысливали зрители, „работающие“ не за страх, а за совесть, весь концерт полоща руками в танце и утирая пот? А не воспитывает ли „Чайф“ именно то в молодёжи, против чего выступает сам? И если к „Наутилусу“ можно присмотреться, что-то взять для городского рок-клуба, то „Чайф“ — это то, от чего, по-моему, нужно отказываться». Для более полного понимания ситуации необходимо добавить, что на тот момент созданию в Перми рок-клуба мешал только один факт — отсутствие в городе собственных групп.
Шахрин ничуть не удивляется подобной реакции отдельных представителей контролирующих культуру органов: «Они старались запретить всё не такое, непонятное. Ведь самое страшное — то, что не-по-нят-но. А эти рокеры непонятно о чём поют, непонятно к чему призывают, почему злятся, почему смеются, ёрничают. Какая бутылка кефира, какой „я похож на новый „Икарус““? Что они имели в виду? Нашу песню „Вольный ветер“ реально запрещали — услышали в припеве „дури-дали“. Дури — это же наркотиков дали?! И в названии „Чайф“ они видели только „кайф“. Даже дефис в слове не помогал».
Между настоящими музыкантами, пусть даже принадлежавшими к разным стилям и поколениям, разногласий было гораздо меньше. 13 февраля в актовом зале ДК МЖК встречались с молодёжью Александра Пахмутова и Николай Добронравов. «Чайф», занимавший подвал в том же здании, должен был отрабатывать свою репетиционную точку, поэтому до прихода прославленной творческой четы собравшихся развлекал дуэт Шахрин — Бегунов. Они пели под акустику свои самые невинные песни. Незаметно появившаяся Пахмутова с удовольствием послушала пару номеров и благосклонно отозвалась об их мелодической составляющей. Творческая встреча закончилась хоровым исполнением под авторский аккомпанемент хита всех времён и народов «Под крылом самолёта». «Чайфы» запевали…
В конце марта, перед ответственным выездом в Ленинград, группу покинул Олег Решетников. Концертная, а тем более гастрольная жизнь были ему в тягость, да и от рока он не фанател, предпочитая слушать «АВВА» и Аллу Пугачёву. Развитие группы его уход не остановил: на сцене маленького тройничка уже не хватало, да и работал по нему Олег не очень ритмично. Для усиления ритм-секции позвали опытного барабанщика Володю Назимова. Он и до этого пару раз выручал «Чайф» на сцене, а теперь прикрыл их тыл на постоянной основе.
На тот момент Владимир «Зема» Назимов уже много лет задавал ритм уральскому рок-н-роллу: «В середине 1970-х в Верхней Пышме мы собирались в одном из ДК, бренчали на гитарах. Почему я взялся за барабаны — не помню. Помню только, положил на стол две книжки — одну потолще, другую потоньше — и стал стучать по ним незаточенными карандашами. По толстой — звук пониже. По тонкой — повыше. С этого всё и началось».
С 1981 года Зема барабанил в «Урфине Джюсе», в то же время не отказывая никому из коллег-рокеров в дружеской помощи — в Свердловске постоянно ощущался дефицит ударников. «Я всегда исходил из того, что если зовут — надо идти». В результате безотказный Назимов на первом фестивале выходил на сцену в шести разных коллективах. С появлением в составе «Чайфа» профессионального барабанщика (Зема заканчивал учёбу на эстрадном отделении Музыкального училища) группа сразу зазвучала гораздо мощнее.
Весной в гастрольном графике свердловчан замаячили берега Невы. Официальным поводом для поездки в Ленинград было участие «Наутилуса Помпилиуса» в культурной программе пленума Союза композиторов РСФСР. Но засланный в Питер казачок Андрей Бурлака убедил принимающую сторону пригласить ещё и «Чайф», в лицах и красках описав восхитившее его выступление. Те согласились, и 3 апреля свердловчане вылетели в Пулково. По дороге в Ленинградский дворец молодёжи, где предстояло выступать, автобус с уральцами завернул на Рубинштейна, 13. Ещё на подъезде к зданию Ленинградского рок-клуба внимание «чайфов» привлекла знакомая женская фигура. «Мы ехали по Рубинштейна и увидели, что по улице идёт Алиса Фрейндлих. Мы, как дураки, прилипли к стёклам и стали изображать из себя деревенщину: „О, смотри, артистка идёт!“ Ну дураки просто», — вспоминает Шахрин. Веселье продолжилось и у входа в штаб-квартиру ЛРК — пофотографировались, но внутрь заходить не стали. Добрались до гостиницы Дворца молодёжи, разместились.
Первый концерт «Чайфа» планировался утром. Организаторы сразу предупредили, что это выступление вряд ли будет аншлаговым: на «утренник», да ещё и на никому не известную иногороднюю команду, избалованные питерцы вряд ли ломанутся. Уральцев такой аванс не смутил.
Получив в лице Назимова надёжный тыл, «Чайф» двинулся на Ленинград, словно хорошо смазанный и агрессивно рокочущий строительный бульдозер. «В Питере удивлялись — что это у вас всё точно и слаженно, как у фрезерного станка, — вспоминает Зема. — А свердловский рок всегда отличался качеством — качеством материала, аранжировки, звука на сцене — всего».
В 12.30 в большом зале было человек 600, половина мест пустовала, но «Чайф» это только раззадорило. Объявив программу подъездных песен «А у нас во дворе», Шахрин начал с беспроигрышного «Будильника»: «Со сцены нам казалось, что в зале всего человек 300, но нет худа без добра — нас это здорово раскрепостило. Когда мы увидели, что всякие неформалы и панки стали радостно приветствовать нашу музыку, поняли, что „чайфовский“ зритель есть и в Питере, и отыграли мы отлично».
Музыканты делали шоу, особенно старался Бегунов, выкидывавший такие фортели и отпускавший в микрофон такие шуточки, что даже повидавшие многое завсегдатаи Ленинградского рок-клуба пришли в восторг. Не могли оставить равнодушными зрителей и слова шахринских песен. «Меня часто спрашивают, почему наши тексты неприглаженно просты и даже грубоваты. Но это язык дворов и улиц. Так люди разговаривают в жизни. Почему же я в песнях должен сюсюкать?» — удивлялся Шахрин всего месяц спустя («На смену!», 23.05.1987).
«Чайфы» не снижали напора, они чувствовали — масть пошла. Ещё не знавшие, как их примет ленинградская аудитория, «наутилусы» и другие участники делегации нервно потели за кулисами. Когда у Земы упала стойка с тарелкой, Умецкий метнулся на сцену и поймал её чуть ли не в полёте.
Бескомплексные ленинградцы начали танцевать у сцены, а с галёрки, шагая прямо через кресла, стали продвигаться вперёд несколько жутковатого вида парни в коже, шипах и ирокезах. Среди них перебирался через ряды тогдашний басист группы «Объект насмешек», а ныне лидер «Tequilajazzz» Евгений «Айяйяй» Фёдоров: «Нам накануне донесли, что в Питер приехала какая-то крутая панк-группа с Урала. Мы тут же собрались в ЛДМ — ведь самыми крутыми панками на свете были мы и никакой конкуренции терпеть не собирались. После первых аккордов мы расслабились: панк-роком в музыке „Чайфа“ и не пахло. Стали вслушиваться в тексты, и они нам дико понравились. Это был разговор простым языком об очень ясных вещах. У нас в Питере так никто не пел, все считали себя артистами в башнях из слоновой кости и поглядывали на публику свысока. А Шахрин ещё и разговаривал со зрителями между песнями, он напрочь убирал невидимую стену между сценой и залом. Наша расслабленность быстро сменилась полным восторгом, и мы двинулись вперёд выражать его и знакомиться». Концерт завершился явной победой. Через полчаса сарафанное радио уже передавало во все концы Северной Пальмиры весть о том, что завтрашнее выступление уральской группы со странным названием надо посетить обязательно — оно того стоит!
А в гримёрку усталых, но довольных «чайфов» вломились те самые панки, представившиеся группой «Объект насмешек». «Вы классные парни! — заявили они. — Вы такие же, как мы, только без хвостов!» И пригласили в гости отпраздновать знакомство. Шахрин напрягся: «Выглядели они жутковато. Но Бутусов меня успокоил, мол, да нормальные они ребята».
Вечером, пока в зале Дворца молодёжи ленинградцы знакомились с «Наутилусом» и «Группой Егора Белкина», «чайфы» гостили у «Объекта насмешек». Шахрин быстро попал под обаяние новых знакомых: «Мне понравились и угрожающего вида Айяйяй, и ещё более угрожающего вида Дюша Михайлов, который на всех смотрел волком и периодически говорил кому-нибудь: „Пойдём поп…димся?“ Они называли себя ковбоями, и я потом написал песню „Время оставило мелочь в кармане…“»
От братания дрожали стены, но никто не пострадал, если не считать нифантьевской бородки. Она не выдержала тяжести несокрушимого аргумента, что панки бороды не носят. Марьяна Цой, жена лидера «Объекта» Рикошета, угощала гостей корейской морковкой, сваренной по специальному рецепту её бывшего мужа. С тех пор секретом Витиной морковки владеет Бегунов, который готовит её по особо торжественным случаям.[3]
Отдыхали культурно. Слушали тогда ещё не вышедшую «Группу крови», при этом критикуя «Кино»: «Что за нудень?» В общем, перемывали косточки коллегам. Смотрели на видеомагнитофоне «ВМ-12», стоявшем почему-то вверх ногами, какой-то концерт «Sex Pistols». Словом, прекрасный вечер получился!
На следующий день на выступлении «Чайфа» свободных мест уже не было. Некоторые песни, особенно «Вольный ветер», публика приветствовала так, словно знала и любила их много лет. «Ободранного кота» Шахрин посвятил басисту «Аквариума» Саше Титову, которого в тот день прямо у ЛДМа задержала милиция: «Мы присоединяемся к тем, кто протестует против этого!» После таких слов «Чайф» в Ленинграде был окончательно признан за своего. Шахрин сотоварищи стали на берегах Невы одной из самых любимых иногородних групп и пребывают в этом статусе до сих пор.
Итог своему первому сезону Свердловский рок-клуб подвёл II фестивалем. «Чайф» вышел на сцену ДК УЗТМ утром 31 мая. С его появлением весь зал дружно вскочил на ноги. «Чайф» был очень импозантен: Шахрин — в чёрной рокерской куртке и кепке, Бегунов — в милицейских штанах и футбольных гетрах, Антон — в смокинге, манишке и сварочных очках, Зема натянул огромный красный берет. Вместе с группой вышел хор сочувствующих под руководством Алины Нифантьевой, который подтягивал припев первой песни «Аве Мария». На всех последующих номерах в хоре уже не было нужды — подпевал «Чайфу» весь зал. «Религию завтрашних дней» Шахрин посвятил XX съезду ВЛКСМ. Обком комсомола сделал вид, что не понял издёвки («Они будут толще, мы будем сильней»), и присудил «Чайфу» приз «За лучшее художественное решение социальных проблем молодёжи». «Ободранный кот» был назван «песней в защиту животных» — реверанс в сторону «Наутилуса» с его песнями в защиту женщин и мужчин. Прозвучали номера, ещё не слышанные в Свердловске: «Дуля с маком», «Шаляй-Валяй» и «Мы все актёры этого театра». Зал неистовствовал. «Чайф» дважды вызывали на бис. Зрители успокоились, только услышав долгожданные «Рок-н-ролл этой ночи» и «Вместе немного теплей».
В ночь после закрытия фестиваля дорожные указатели, газетные киоски и даже балконы на первых этажах в районе ЖБИ, где жил Шахрин, украсили огромные названия дневных триумфаторов: «Наутилус», «Чайф», «Настя». Районные власти обвинили в такой наглядной агитации рок-клуб. Шахрин отшучивался, что это он спёр на стройке ведро краски, а рисовал Бутусов, вспомнивший свою основную профессию. Нерасторопность местных ЖЭКов минимум на год сделала эти граффити привычной деталью местного пейзажа.
А потом «Чайф» круто вляпался в политику. Сначала Шахрина вычистили из рядов комсомола. В этой организации почти все молодые люди Страны Советов числились до 28 лет. По достижении этого возраста они выбывали из рядов ВЛКСМ автоматически. Шахрина исключили в возрасте 27 лет 11 месяцев. Пока он был в отпуске, в строительном управлении прошло соответствующее собрание и 14 человек исключили за неуплату членских взносов и непосещение собраний. «Действительно, два месяца я не платил взносы, но попробуй найди секретаря. Всегда так было — платили при первой возможной встрече», — объяснял ситуацию исключенец. Он уплатил несчастные взносы и был возвращён в комсомольское лоно, тем более что обкомовскую премию за фестиваль никак не мог получить нарушитель комсомольской дисциплины. Через три недели Шахрин стал «выбывшим из рядов ВЛКСМ по возрасту».
Почти одновременно с этим произошёл выборный скандал. Во время избирательной кампании в райсовет Шахрин заявил агитаторам, зазывавшим народ на участки, что он отказывается голосовать. Случай по тем временам неслыханный: мало того, что поступок «антиобщественный», так ещё и по политическим мотивам. Ему предложили пройти на избирательный участок и заполнить бланк отказа. «Я указал и причину: по моему мнению, безальтернативная система выборов в настоящий момент себя не оправдывает. Почему где-то люди могут выбирать достойного из достойных, а нам предлагают подтвердить уже готовую кандидатуру. Меня стал стыдить инструктор Кировского райкома партии А. Кузнецов. Намекал на то, что я зазнался, почувствовал себя звездой. На следующий день у меня был день рождения, но на душе было как-то кисло. Через день начались звонки: на работу, в МЖК. Я пытался объяснить истинную причину, но слушать особо не собирались», — рассказывал Шахрин корреспонденту рок-клубовского журнала «Марока» (№ 2, 1987).
Оргвыводы последовали незамедлительно. Дирекция ДК МЖК предложила «Чайфу» освободить помещение, где они репетировали и хранили аппаратуру. Группа опять лишилась базы и вновь из-за политики. Скандал получился громким. Даже несколько месяцев спустя злопамятный райком КПСС науськивал журналистов на политически неблагонадёжного рокера. Но главным героем статьи Л. Денисенко «Этот бунтовщик Шахрин» («Уральский рабочий», 03.12.1987) оказался вполне положительный персонаж: молодой неравнодушный рабочий, несколько экстравагантным поступком пытающийся сделать систему власти своего района более демократичной. Интересно, что название «Чайф» в статье не упомянуто ни разу, хотя о том, что герой играет в какой-то рок-группе, сказано.
Изменения в судьбе Бегунова не сопровождались таким шумом, хотя тоже отдавали политикой. Он покинул передовые ряды КПСС и сменил службу в милиции на более мирную профессию. «Партия у нас совершенно безбожно грабит людей. Я в период сдачи партбилета посмотрел, сколько примерно денег отдал за эти годы — у-у! кошмар! — просто взял и отдал кому-то, непонятно кому и за что. Я по разным парторганизациям потусовался, на учёт не вставал, а потом просто взял и написал заявление. Можно было перед уходом сделать политический выпад, крикнуть что-нибудь вроде „А-а, шакалы!“, но зачем это всё надо? И так подобных акций хватало» — рассказывал беспартийный Бегунов в 1989 году.
Уйти из милиции оказалось гораздо труднее, чем от коммунистов. У старшего сержанта Бегунова кончился пятилетний контракт, и он уже считал себя лицом гражданским. Как и положено такому лицу, на календарь он обращал мало внимания. И случайно переработал лишний месяц. Милицейское руководство, поощряя такое рвение, автоматически продлило контракт ещё на два года и наотрез отказалось увольнять столь ценного кадра. Бегунов начал психическую атаку на командование. Он отпустил бороду, построил из форменных брюк галифе и в таком партизанском виде патрулировал улицу Свердлова. Старушки уже не просили у него помощи — карабасоподобный милиционер казался им страшнее хулиганов. Но и начальство пошло на принцип и вольную Бегунову не выписывало. По счастью, как раз в это время в Свердловске активизировалось строительство метро, и тех, кто вербовался в проходчики, полагалось увольнять откуда бы то ни было. Против метро милиция оказалась бессильна. В шахте Вова проработал пару месяцев, а потом Шахрин перетащил его в свою бригаду. И начал Бегунов работать по полученной в техникуме специальности. В коллектив он влился идеально.
Тяга одногруппников к ярким событиям в жизни захватила и Нифантьева. Он, правда, обошёлся без политики, просто бросил учёбу в музучилище: «Это отлично подействовало на меня. Там, на мой взгляд, кроме теории музыки и специальности, все предметы — история партии, физкультура и тому подобные — никчёмные». Расплевавшись со студенчеством, Антон устроился грузчиком в хлебный магазин.
Гастролировать приходилось только по выходным, стараясь успеть на работу в понедельник утром. Но даже при таком графике удавалось совершать дальние вылазки. 9 июля «Чайф» нагрянул на рижский рок-фестиваль. Уральцы вызвали сперва холодное недоумение прибалтов, затем потепление, аплодисменты и овации. Посталкогольное пошатывание Антона было интеллигентно истолковано латышами как особый уральский шарм. Когда после концерта музыканты подошли к пульту, чтобы поблагодарить хозяев аппарата за отличный звук, главный звукоинженер фестиваля, флегматично сматывая провода, с очаровательным акцентом вежливо ответил: «Кто как играет, тот так и звучит». «Чайф» увёз домой первый приз, что в Свердловском рок-клубе восприняли как само собой разумеющееся.
За полтора года, прошедшие после «Субботним вечером…» незаписанных песен накопилось столько, что они не влезли бы даже в самый длинный альбом. Не мудрствуя лукаво, «Чайф» решил делать сразу два. Для столь ответственной работы собирали инструментарий со всего города. Например, Бегунов одолжил электрическую гитару у Егора Белкина. Впрочем, подобная взаимовыручка была в порядке вещей. Шахрин и сам давал другим группам для записи свою 12-струнную гитару: «В столицах многие рассуждали про уникальный свердловский звук. Эта уникальность складывалась от бедности. Все знали, что друг у друга есть, и использовали на записях одни и те же инструменты. Все пели в один микрофон „Shure“, принадлежавший Бутусову, просили на запись „Fender“ Димы Умецкого. Откуда уж тут взяться большому разнообразию звучания? Оттенки саунда зависели от того, где ты записывался, кто тебя записывал, какой у тебя был пульт. Если был пульт „Карат“ — это был один звук, „Электроника“ — другой».
Изгнанный с постоянной базы «Чайф» на время записи примостился в подвале Дома культуры фабрики «Уралобувь». Помещение мало походило на студию. Эхо, гулявшее по закоулкам обувного подземелья, ещё и усиливали искусственно. Шахрин посмеивается над восхищениями по поводу «настоящего гаражного звучания» «Дерьмонтина» и «Дули с маком»: «Секрет простой — у нас был единственный ревербератор, „Tesla“, и через него писалось всё: барабаны, голос, гитары. Отсюда этот тазиковый звук, кажется, что вся группа играет в гигантском тазике. Но саунд ведь оригинальный, он ни на что не похож».
За звуком и его непохожестью ни на что следил Алексей Густов: «Была очень интересная задача: продемонстрировать, как по-разному может играть „Чайф“, в каких разных направлениях он может двигаться. Этой записью мне хотелось доказать всем, что музыкальный диапазон „Чайфа“ довольно широк: от полностью раздолбайских дворовых песен до чуть ли не симфонической „Религии“. На последней Антошка на какой-то ублюдочной клавише типа „квинтет“ наиграл нечто, что я, повертев ручками, довёл чуть ли не до виолончельного звука. Помню, как гуру ленинградской звукозаписи Андрей Тропилло удивлялся, как в абсолютно шпанской, подъездной песне „Шаляй-Валяй“ удалось добиться такого чуть ли не битловского многоголосия в концовке. Дело в том, что мы с Антоном в четыре руки свернули все верхи у шахринского вокала, добавили ревер на пределе его пружинных возможностей. Общий окрас голосов поменялся, появился отсыл к ливерпульскому саунду. А потом всё это мы опять намеренно обрушили в подъездное раздолбайство».
Результат десятидневной летней сессии получился весьма достойным. Альбомы пошли в народ не двойником, а по отдельности. Первый назвали по одной из песен «Дуля с маком», а для названия второго Бегунов придумал неологизм «Дерьмонтин». Для его оформления Алексей Густов одним из первых в отечественном рок-н-ролле применил электронно-вычислительную технику: «Картинку для „Дерьмонтина“ я сделал на компьютере IBM PC XT с необъятным винтом в 10 мегабайт и матричном принтере. Теперь я всем хвастаюсь — компьютерная графика образца 1987 года, изготовленная безо всякой мышки, одним курсором, в какой-то MS-DOSовской рисовалке. Ни у кого такого не было». Правда, Алексею чего-то не хватило: то ли оперативной памяти ЭВМ, то ли терпения, но «Дуля с маком» вышла неоформленной.
Студийный дуплет 1987 года показал, что успех у ленинградских панков был не случаен. Жёсткое грязноватое звучание, смачные натуралистические образы, социальная направленность — всё это приблизило «Чайф» к панк-року. Приблизило, но не окунуло, мешало врождённое чувство юмора. Свой стиль образца 1987 года «Чайф» обозначал как «пост-бит-недопанк». В эту стилевую конструкцию корреспонденты советских газет врубались с трудом, поэтому в статьях об уральской группе поселилось более лёгкое обозначение её музыки — «чпок-рок». Этот термин, по словам Шахрина, подарил уральцам Майк Науменко, и имел он вполне прикладное значение: «Немного портвейна наливается в стакан, добавляется газировка, накрывается всё ладонью, и делается „чпок“! То есть резко встряхивается. Результат совершенно фантастический: крышу сносит напрочь». Бегунов уточняет, что в рецепт «чпока» нередко вносились изменения: «Лучший результат давала смесь вина и пива, а добавленная водка отправляла в нокаут». В разгар горбачёвского сухого закона тайное название самодельного коктейля всё чаще замелькало в статьях не подозревавших подвоха журналистов — «Чайф» становился всё известней, и писали о нём всё больше.
Среди общих восторгов по поводу новых альбомов, мало кто обратил внимание, что хулиганистый «Дерьмонтин» завершается гимном «Рок-н-ролл — это я», удивительно взрослой песней, как бы подводящей итоги 28 прожитых лет.
«Тогда был такой тупиковый период, — говорит Бегунов. — Заниматься музыкой было бесконечно мило, приятно, интересно, но это не приносило вообще никаких денег. А дома уже гудели семьи. Вот это настроение и отразилось в песне». «Нам действительно казалось, что мы уже взрослые, что всё интересное позади, что ничего дальше не будет, — вторит другу Шахрин. — Да, у нас есть гитары, мы что-то там для себя играем, придумываем, а дальше — ничего. Обычная жизнь…»
Глава 4. Дело доходит до драк
(1987–1989)
У «Чайфа» появился собственный эксклюзивный стиль и отличная программа, которую Шахрин постоянно пополнял новыми песнями. Покорение как минимум всего Советского Союза казалось лишь вопросом времени. Ну и упорного труда, естественно.
Этому процессу не мешали даже проблемы с кадрами. В августе 1987 года Назимова позвали в «Наутилус Помпилиус». Команда находилась тогда на пике популярности, давая по несколько аншлаговых стадионных концертов в неделю. Приглашение в «Наутилус» в конце 1987 года было мечтой любого советского инструменталиста, и Зема просто не мог от него отказаться. Но в то же время, как глубоко порядочный человек, он не мог подвести «Чайф», с которым за полгода совместной работы успел сродниться. Поэтому он заранее предупредил Шахрина о своём уходе и начал готовить себе замену. Через три недели Назимов привёл на очередную репетицию «Чайфа» нового барабанщика — Игоря Злобина и со спокойной совестью покинул группу, оставшись с бывшими коллегами в прекрасных отношениях.
Впервые на музыкальной сцене Свердловска Игорь засветился в составе ансамбля «Зеркала», игравшего на танцах в ДК ВИЗа. С этого легального, но не очень интересного места его сманила на скользкую стезю подпольного рока группа «Метро», вместе с которой Злобин записал два магнитофонных альбома, но так ни разу и не выступил. «Метро» развалилось в 1984 году, однако Злобин недолго отдыхал от ударной установки. В кулуарах завода «Пневмостроймашина», где он трудился инженером, братья Слава и Паша Устюговы создали группу «Тайм-Аут», барабанить в которой пригласили Игоря. Весь материал «Тайм-Аута» писал Слава. Его любимым автором был Юрий Антонов. Поэтому и песни получались соответствующие.
Помимо чувства ритма, хорошей техники и коммуникабельности у Игоря был самый приятный в «Тайм-Ауте» голос, и он стал ещё и вокалистом. «Тайм-Аут» это не спасло: он записал альбом, который никто не слышал, и неудачно выступил на I рок-клубовском фестивале. После этого активная жизнь группы почти замерла, но Игорь не потерялся. Непосредственно перед «Чайфом» он играл в самой интеллектуальной группе Свердловска «Апрельский марш». Концертная деятельность «маршей» шла пока ни шатко ни валко, так что предложению поиграть в «Чайфе» Злобин обрадовался. Новичок снял всю программу с кассеты за три недели. Активные гастроли продолжились с новой силой.
У отличного ударника Злобина имелись ещё три достоинства, очень полезные для «Чайфа». Во-первых, у Игоря, единственного из группы, имелся домашний телефон, и часть административных функций, связанных с междугородними звонками, естественным образом легла на него. Во-вторых, бывший активный алкоголик Злобин единственный из группы был зашитым, поэтому честь хранения коллективного общака, куда на всякий случай обязательно отчислялась часть гонорара, естественным образом легла на него. В-третьих, отец Игоря являлся директором Фабрики музыкальных инструментов «Урал». Когда там начали выпускать дефицитные 12-струнные акустические гитары, то «Чайф» смог выбрать лучший инструмент из всей партии и приобрести его по заводской цене. Это «право первой ночи» всем также представлялось вполне естественным.
В конце 1987 года общественные настроения в СССР заметно изменились. Оптимизм, с которым большинство населения смотрело в будущее в начале перестройки, сменился более критичным отношением к окружающей действительности. Коммунистическая система трещала по швам. Идейные лозунги не могли заменить нехватку продуктов, многие из которых продавались в Свердловске по карточкам-талонам. То, что долгие годы тщательно замалчивалось, вытаскивали наружу. Тиражи журналов, в которых печатались запрещённые за последние 70 лет литературные шедевры и статьи на злободневные темы, достигали заоблачных высот. Самыми популярными телепередачами стали те, в которых острые репортажи перемежались клипами ещё вчера подпольных рок-групп, вмиг ставших популярными.
Рок-песни стали заметно социальнее. Большинство рокеров отнюдь не были конъюнктурщиками — они и раньше пели о том, что их волновало. Просто общее настроение страны не могло не отразиться на их творчестве. Зрители тоже были частью взбаламученного народа и принимали эти песни с восторгом. Шла взаимная подзаводка друг друга, в результате которой некоторые перестали видеть в рок-музыке что бы то ни было, кроме протеста. Далеко не все артисты в такой ситуации смогли уберечь своё творчество от превращения в агитплакаты, политические речёвки и революционные частушки. «Чайфу» удалось остаться в сфере искусства, хотя и он в тот период стал заметно радикальнее.
«Тогда страна дышала протестной ситуацией, ситуацией перелома, излома, и мы сами хотели большей социальности в песнях, — говорит Шахрин. — Публика хотела того же, и искусственно избегать этого было невозможно. Нам хотелось тогда про это петь, и мы про это пели. Появились жёсткость и резкость по отношению к окружающему миру».
Одной из самых известных песен того периода стала «Где вы, где». О её возникновении Шахрин рассказывал на концертах: «Мы с моими девчонками зашли как-то в сберкассу, дочки нашли там кошку, начали её тискать. Какой-то старик страшно расшумелся, что, мол, дети ему мешают. Ну мы ушли. А он вышел вслед за нами и сказал мне: „Мало мы вас постреляли в 1937-м“. Я его козлом обозвал, а потом вот песня появилась».
Осенью 1988 года во время концерта в московском спорткомплексе «Динамо» телеведущий Влад Листьев перед этой песней попросил зажечь огонёк тех зрителей, у кого в семье кого-нибудь репрессировали. Под первые такты в огромном зале вспыхнули несколько тысяч спичек и зажигалок. Море огоньков объясняло и причину популярности песни, и то, почему социальная тематика вызывала тогда повышенное внимание…
Впрочем, «Чайф» не был бы «Чайфом» если бы упустил возможность издевнуться над всеобщей политизированностью. 18 октября, на концерте в честь открытия нового сезона рок-клуба, Бегунов объявил «песню протеста против всех тех песен, которые частенько слышим по телевизору и радио». «Вова сегодня весь день хотел сделать политическое заявление», — поддакнул Шахрин. И Бегунов, попросив обратить особое внимание на глубину текста, затянул:
«Мы были самой несерьёзной группой на тот момент в свердловском рок-клубе. Мы хотели повеселить себя, повеселить публику, позабавить её немножко, поразвлекать. Для нас никогда не было стыдно — развлекать. И кто тогда мог представить, что в века, в десятилетия уйдёт именно группа „Чайф“? Считанные единицы», — улыбается Шахрин.
А шоу-бизнес уже наступал вовсю. Концертов становилось всё больше, приглашения сыпались из разных городов. Удивительно, но «Чайф» почти на все из них откликался. На тот момент обязанности менеджера взвалил на себя сам Шахрин: «Когда внезапно вместе с деньгами исчез наш первый так называемый менеджер, мне самому каким-то непонятным образом пришлось взять на себя его функции. У нас ни у кого не было домашнего телефона. Но вся страна знала номер Свердловского рок-клуба. Люди из каких-то городов звонили туда: „Мы тоже делаем рок-клуб, у нас тоже фестиваль. Мы хотим „Чайф““. Мы заходили в рок-клуб, и нам сообщали: „Кстати, вам там оставили телефон из такого-то города, они вас хотят видеть“. Или просто приезжали гонцы и заваливались на репетицию». Бегунову подобная бизнес-модель кажется, хотя и не очень удобной, но вполне естественной для того времени: «Всё было по-серьёзному, не абы как. Я вообще считаю, что свердловский рок-клуб был организован совершенно правильно. Мы стали чаще выезжать за пределы города, наши записи стали распространяться. Всё стало индустриально, стало моделью того, что в России потом назвалось шоу-бизнесом».
Гастрольные вылазки по-прежнему предпринимались исключительно по выходным. Никто из «чайфов» основного места работы пока не бросал. Но кое-какие деньги музыка начинала приносить. Гонораров, которые платили первые концертные кооперативы, хватило на улучшение материально-технической базы. «Чайф» наконец-то обзавёлся приличными инструментами. Конечно, не фирменными (в то время цена настоящего американского «Fender» была сравнима со стоимостью «Жигулей»), а изготовленными знаменитым уральским гитарных дел мастером Николаем Зуевым. Звучали и выглядели эти инструменты вполне достойно даже для покорения столицы.
Первый концерт в Москве «Чайф» дал в апреле 1988 года в ДК МЭИ. Публика явилась на него подготовленной. Москвичи не только слышали музыку «Чайфа», но и видели группу — пару её концертных номеров регулярно показывала суперпопулярная телевизионная программа «Взгляд». В одном из них, правда, у телевизионщиков при съёмке получился лёгкий брак. Свой промах они замазали всяческими спецэффектами. Вышло даже по нынешним временам отличное кислотное видео, а в 1988 году это был просто полный улёт. Зрителям концерт в ДК МЭИ понравился, но Бегунов, которому двадцать лет спустя кто-то преподнёс запись московского дебюта, был шокирован: «Я два дня слушал, много думал… Меня очень удивило — как это могло нравиться? Просто какие-то сорвавшиеся с цепи горлопаны. Это было какое-то отчаяние, полный кошмар! Но зато искренне. Нам всегда очень нравилось то, что мы делаем, а людям из зала, видимо, нравилось смотреть на людей, которым нравится то, что они делают».
После этого концерта группа обзавелась московским менеджером. Шахрин с облегчением перевалил директорские функции на плечи компетентного человека: «На первый наш концерт в Москве пришёл Костя Ханхалаев. Он тогда был одним из менеджеров „Наутилуса“. Наша музыка Косте дико понравилась: „Я как будто на выступлении Брюса Спрингстина побывал“. В то время как раз „Наутилус“ от Костиных услуг отказался, и он предложил нам поработать вместе».
Ханхалаев, решивший ударить по Уралу, пригласил «чайфов» в буфет гостиницы «Измайлово». Джин «Beefeater» и крохотные бутерброды с красной икрой произвели на провинциалов неизгладимое впечатление. Вот она, настоящая жизнь суперзвёзд! Конечно, контракт с Костей подписали. В пользу недавнего сотрудника менеджерского корпуса «Наутилуса» говорило ещё и то, что в тот момент у «Нау» гонорар был 600 рублей за концерт, а «Чайфу» платили 150–200, и с этой дискриминацией надо было что-то делать.
Ханхалаев, оказавшийся очень приятным человеком и меломаном с хорошим вкусом и широким кругозором, занимался «Чайфом» с 1988-го до середины 1990 года и сделал очень много. Группа стала регулярно появляться в столице. Вначале Шахрин сотоварищи останавливались прямо у Кости дома и спали все вповалку на полу. Потом он селил свердловчан в чьей-то однокомнатной квартире на окраине Москвы. Судя по всему, этой квартирой пользовались какие-то спекулянты, потому что холодильник был забит красной икрой, а шкафы — коробками с новыми зимними импортными ботинками. Больших денег на «Чайфе» директор группы не зарабатывал, хотя и получал свою долю от концертов. В то время основным его бизнесом было размножение видеофильмов. Дома у Кости стояло много видеомагнитофонов, а на гастроли он брал с собой полную сумку кассет. В разных городах его ждали клиенты, которые покупали всё оптом. Иногда пора уже вылетать, а у Кости дописываются кассеты, и он не может остановить видеомагнитофон. Внизу ждёт такси с включённым счётчиком, все прыгают в него и мчатся в аэропорт…
Денег стало больше, но некоторые концерты сильно ломали вольнолюбивых уральских парней. Как-то играли в Министерстве иностранных дел на Смоленской площади в милой компании Маши Распутиной и Александра Серова, певших под фонограмму. «Чайф» выступать под фанеру наотрез отказался, но не смог устоять перед вежливой просьбой заказчиков «спеть что-нибудь политически актуальное». Сыграли «Где вы, где, кто стрелял нам в спины в тридцатых». Нет, песня хорошая, и «Чайф» мог её исполнить и сам по себе, но напрягали именно эти предварительные договорённости о репертуаре, обуславливающие гонорар. Да и эстрадно-фанерная тусовка доставала.
Ханхалаев настоял на обязательном присутствии проверенных хитов в каждом выступлении «Чайфа». Вроде бы вполне резонное требование, но если раньше сам Шахрин мог отказать публике в просьбах исполнить её любимую песню (вспоминается его чуть раздражённый ответ на реплику из зала: «„Белая ворона“ давно сдохла, и мы про неё больше не поём»), то теперь такое стало невозможно. Музыкантов порой с души воротило исполнять …цатый раз «Поплачь о нём» или чуть позже «Не спеши», но ничего не попишешь — законы шоу-бизнеса! Эти жёсткие рамки несколько напрягали.
Количество концертов диалектически начало влиять на качество жизни. Музыканты понимали, что «Чайф» перерос уровень дворовой команды. Шахрину уже надоело чуть кокетливо рассказывать журналистам, что он простой парень и работает на стройке, ведь вопросы ему задавали прежде всего как популярному музыканту. Мысли о переходе на артистические хлеба периодически его посещали, но разные причины не давали сделать этот шаг: «После того, как в 1985 году я получил квартиру в МЖК, в принципе, я мог со стройки уйти, но я очень сдружился с командиром нашего комсомольско-строительного отряда № 21 Сашей Шавкуновым. Он закончил филологический факультет Университета, сам был человек творческий, писал рассказы. Сашу пригласили бригадиром в СМУ-20 и он набрал бригаду из бывших КСОшников. Молодых, весёлых, активных ребят. И уговорил меня остаться. До этого в моей бригаде все были старше меня, а теперь на стройплощадке стало гораздо веселее. Да и зарабатывать мы стали больше. Саша знал, что я занимаюсь музыкой, и всегда шёл мне навстречу — давал отгулы, закрывал глаза на опоздания с воскресных поездок. Я понимал, что ни в каком другом месте мне столько не позволят. Мы даже брали его с собой на гастроли — организаторы всё равно оплачивали дорогу. Поэтому ещё три года я отработал на стройке, можно сказать, по инерции. Это был такой переходный период. Ты вроде бы ещё на стройплощадке, но одной ногой уже стоишь на сцене».
Споры, кем быть: музыкантами или строителями-инженерами-грузчиками, велись обычно в поездах по дороге домой: «Ты едешь и понимаешь, что опять в понедельник с утра не успеваешь на работу, значит останешься херачить до 9 до 10 вечера во вторую смену — отрабатывать своё опоздание… Но нам же нравится то, чем мы занимаемся! Ну да, больше денег не гарантировано, и перспективы туманные, но нам же это нравится!»
«Нравится» было весомым аргументом, а в последнее время к нему добавились увеличившиеся гонорары за участившиеся концерты. И в 1988 году непростое решение было принято — «чайфы» стали профессиональными музыкантами.
Шахрин с Бегуновым работали в одной бригаде на стройке. И увольнялись вместе. Просто пришли в управление и сказали: «Мы пошли играть музыку». Начальство покрутило у виска и махнуло рукой: «Ну, если чего, возвращайтесь, парни вы хорошие, с вами весело». И они ушли, как думали многие, в никуда. «Решение бросить работу стало одним из самых смелых поступков в моей в жизни, — говорит Бегунов. — Мы просто начали понимать, что по-другому уже не получается. Времени, которое мы могли посвятить группе урывками, в выходные дни, уезжая и отпрашиваясь на какие-то небольшие сроки, просто не хватало. А „Чайф“ был ярче, шире и серьёзнее, чем другие наши занятия». Шахрин тщательно взвесил все за и против: «У меня с детства отец воспитал спокойное отношение к деньгам. Я смотрел на них, как на систему отопления: есть батарея, в ней должна быть горячая вода, чтобы дома было тепло. Но при этом никакого преклонения перед этой батареей я не испытывал и удовольствия от самого процесса зарабатывания денег — тоже. В конце 1987 года я на стройке получал 250–300 рублей — приличные по тем временам деньги. Переходя на музыкальные хлеба, я понимал, что моя семья не замёрзнет, может быть, температура в батарее чуть-чуть понизится, но не смертельно. Дети маленькие были ещё и не шибко понимали, что происходит. А Елена Николаевна у меня — мудрая женщина. Видимо, в моих глазах было написано — что бы она сейчас ни сказала, я сделаю всё равно по-своему, я уже принял решение. Она меня достаточно хорошо знала: я могу долго сомневаться, но если я решение принимаю, то уже точно это делаю».
Со стороны почти ничего не изменилось, но изнутри многое стало совершенно другим. Теперь от вчерашнего хобби зависело, чем будут ужинать твои жена и дети. Жёны кстати здорово помогали. Медсестринская зарплата Маши Бегуновой в те месяцы стала существенной частью семейного бюджета. Лена Шахрина работала, а вечерами шила детские комбинезоны на продажу. Володя бегал по комиссионкам, искал старые импортные плащи, которые Елена-искусница превращала в шикарные детские одёжки. Реализацию готовой продукции взял на себя муж. Теперь на Тучу он ездил не только меняться пластинками, но и торговать комбинезонами, которые уходили влёт. Лена успевала ещё и обшивать всю семью. Сценические и повседневные костюмы Володи, от штанов и до кепки, были исключительно haute couture. «Тебе бы ещё сапоги научиться тачать, вообще бы цены не было», — мотивировал Лену довольный муж.
«Чайф» начал пристальнее относиться к работе менеджера, ведь гонорары стали единственным доходом их семей. К счастью, даже организационные осечки шли в плюс. В далёком Владивостоке «чайфы» обнаружили, что их концерты отменили — у организаторов-комсомольцев дебет почему-то не сошёлся с кредитом. Неустойку по договору пришлось выбивать случайно оказавшемуся в Приморье Андрею Матвееву, который гипнотизировал горкомовских аппаратчиков своей алой книжечкой члена Союза журналистов СССР. Запуганные обещаниями громкого скандала комсомольцы выплатили «Чайфу» все долги. Концерты так и не состоялись, а обратные авиабилеты через полматерика были куплены заранее, и уральцы неплохо отдохнули недельку на дальневосточных пляжах.
На Владивостокскую сцену свердловчане в тот раз всё-таки вышли. Их отдых совпал с гастролями «Объекта насмешек», и питерские кореша во время концерта вытащили «чайфов» себе на подпевки. Рикошет объявил, что это та самая знаменитая группа «Чайф», концерт которой запретили местные комсомольцы. Зал угрожающе загудел, у искупивших свою вину комсомольцев затряслись поджилки. Но обошлось без мордобития. После совместного концерта количество рокеров на тихоокеанском пляже удвоилось — «Чайф» и «Объект насмешек» загорали вместе.
Поделиться книгой: