44 главы о 4 мужчинах

«Так, погоди…То есть получается, что все эти десять лет Кен лежал подо мной, притворяясь кем-то, кому делают компьютерную томографию не потому, что ему это не нравится, а потому, что ему СЛИШКОМ это нравится? Нуу лааадно… Значит, выходит, что он таки хочет хватать меня за волосы, и впиваться в мою задницу, и хватать мой рот, и сжимать мои бедра, врываясь в меня все быстрее, быстрее, быстрее, но он не дает воли своим страстям, чтобы не кончить СЛИШКОМ быстро?

И тут у меня все сошлось – во всех смыслах.

Я подумала о том крышесносном сексе, который у нас был в душе несколько недель назад и который продлился примерно минуты две, и о недавнем чувстлене на диване, когда Кен болел. Оба этих раза он действительно позволял себе увлечься процессом. Испытать чувства. Выразить их. И оба раза он кончил довольно быстро и был этим явно смущен.

Так вот оно! Черт возьми, Дневник! Этот поганец изображал дохлую рыбу со времен правления Клинтона только потому, что пытался избежать вот такого сценария!

Вот это отсутствующее выражение лица, приглушенный телевизор, безжизненное тело – все это было проявлениями самоконтроля! (Только мне приходилось делать все упражнения, вот спасибо-то.) То есть он считал, что единственный способ продержаться дольше меня – это притворяться, что он в зубоврачебном кресле смотрит бейсбол на потолке во время всего процесса!

Фу. Я чувствовала себя обиженной и нежеланной целых десять лет вот из-за этого его отсутствия энтузиазма, в то время как он, стиснув зубы, старался не…

О боже, нет…

Теперь я разозлилась всерьез. Он что, не знал, что все мужчины кончают быстрее, чем женщины? Это научный факт! Именно для этого, к чертям, и изобрели предварительные ласки! С Кеном все в порядке – он просто чертов лентяй!

И знаешь что, Дневник? Долой бархатные перчатки! Пришла пора рок-звезде Гансу показать этому засранцу, как надо поступать…

22

Ганзель и Metal

СуперТайный Дневник Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

Ганс.

Я впервые увидела Ганса Оппенгеймера, когда он и его группа «Фантомная Конечность» играли для толпы человек примерно в тридцать, на вечеринке, которую устроила моя подружка, Дева-Гот.

Дева-Гот как раз недавно бросила школу, чтобы уделять больше времени своей развивающейся привычке к наркотикам, которую поддерживал в ней ее не бой-, а менфренд. Он был старше нее, уже взрослый, но такой же гот, и она как раз переехала жить к нему.

Чтобы продемонстрировать свои достижения, Дева-Гот устроила убойную вечеринку, и чтобы соседи уж наверняка вызвали полицию, пригласила свою знакомую группу металлистов поиграть в гостиной своего менфренда.

Я не фанатела от металла – я все же была в большей степени девочкой альтернативного рока, даже если притворялась панком, – но эта группа играла вполне недурно, и мне не хотелось уходить. И то, что басистом в ней был высокий, темноволосый любитель «Хейнекена», тоже способствовало.

Когда группа отыграла очередной сет, я смылась на кухню, взять еще пива. Налив себе полный стакан, я обернулась и вдруг уткнулась лицом прямо в нерушимую стену разгоряченных потных мышц. Я отшатнулась, в ужасе глядя на то, как примерно половина моего пива с громким плеском растекается по полу, едва не попав на здоровенный черный «Адидас» этой баррикады из человеческой плоти. К счастью, гигант успел ухватить меня за плечи и удержать, прежде чем я сама не плюхнулась в эту лужу задом.

Пока мои глаза совершали долгое путешествие от этих кроссовок размером с лодку вверх, к лицу, я произвела быструю ментальную оценку. Черные обвислые полосатые штаны, цепочка поперек живота, слегка влажная майка-алкоголичка, прилипшая к заметно выступающим кубикам живота, гигантский рост, судя по тому, что я никак не доберусь до лица…

Господи! Да это же чертов басист!

Надеясь, что гигант дружелюбный, я изобразила свою лучшую не-обижайте-меня-господин улыбку, одновременно продолжая вытягивать шею назад и вверх, чтобы наконец разглядеть его лицо. Этот парень с легкостью и без проблем мог бы получить роль одного из немецких злодеев в «Крепком орешке». У него были резкие черты лица – черные, как смоль, волосы торчали из-под головной повязки частоколом мокрых острых копий, густые брови с серебряным кольцом с одной стороны, выдающийся нос. Но серо-голубые глаза смотрели игриво, а пухлые губы, приподнятые в симпатичной улыбке, заметно разрушали этот в остальном злодейский образ.

Только взглянув на него, я почувствовала себя так, словно стояла под фонарем в горячей летней ночи. Хотя он был такой невозможно высокий, стройный, мрачный и крутой, а свет, который он изливал на меня, никак нельзя было назвать солнечным.

– Привет, котенок. Куда направляешься?

Я выдавила из себя извинение, но, когда я попыталась обойти его и исчезнуть с дороги, гигант просто ухмыльнулся и засунул меня к себе под мышку. Крепко прижав меня к себе, он ухватил меня за плечо длинными мозолистыми пальцами и вернул обратно в гостиную. Это было неожиданное направление, но по какой-то причине я стала совершенно беспомощной и не могла остановить передвижение своих ног со стальными носками. Как будто меня втянуло в крутую, самоуверенную ауру и я оказалась в сказочной стране, где странные люди не насилуют на вечеринках подвыпивших девочек-подростков. И к тому же с нашей разницей в росте моя макушка приходилась ровно под его здоровенную татуированную руку.

Мммм…

Черноволосый рокер приволок меня прямо к черному кожаному дивану Девы-Гота, но вместо того, чтобы отпустить меня и сесть, он легко плюхнулся на него, развернув меня по пути таким образом, что мы оба оказались сидящими там бок о бок, причем его рука ни на секунду не отпускала моих плеч. Кроме того, во время этого снижения он как-то умудрился сделать так, что мои ноги оказались лежащими у него на коленях, а его свободная рука опустилась мне на бедро.

Черт возьми. Этот поганец хорош.

– Так как же тебя зовут, Звоночек?

И пока этот дьявол с ямочкой на щеке улыбался, я осознала, что он, как бы невзначай, медленно рисует у меня на бедре кружки своим большим пальцем. Я почувствовала, что мои щеки пылают так, что их можно разглядеть из космоса. Я сидела на коленях у, наверное, самого сексуального чувака, которого когда-либо встречала, и мой мозг решил выбрать именно этот момент для того, чтобы забыть, как пользоваться словами. Все, что он мог произвести, были жар и ритм – жар у меня на лице, жар там, где здоровущая ручища небрежно касалась моего тела, виртуальный пожар где-то у меня внутри, и ритм пальцев, постукивающих по моему бедру, который, казалось, вызывал в ответ целый концерт в крови, стучащей у меня между ногами.

Когда моему мозгу все же удалось зафиксировать выражение ожидания на его лице, что предполагало, что я все-таки должна как-то ответить на заданный вопрос, я стала отчаянно рыться в памяти в поисках того, о чем же он, черт возьми, меня спросил.

Что же, что же, Звоночек. Что же такое…

Черт.

Надеясь угадать, я выдавила: «БиБи?»

Господи, ну почему это прозвучало как вопрос? Он же решит, что я полная идиотка.

Сглотнув, я сделала новую попытку, заставив себя встретиться со взглядом его серо-стальных глаз. «Привет. Меня зовут Биби».

Боже ты мой, уже лучше.

– Ну, Бибика, и почему же ты сама наливаешь себе пиво? Ты что, не знаешь, что, по правилам, красивые девочки не наливают себе сами? Тебе еще повезло, что я тебя нашел.

Пусть, пусть он это повторит.

Это была затасканная пикаперская фраза, но этот таинственный парень в татуировках произнес ее с такой флиртующей игривостью, что я тут же расслабилась и покраснела еще сильнее.

Опустив глаза, я продолжила беседу, глядя на него из-под ресниц и безуспешно стараясь скрыть предательский румянец.

– Ну, так вышло, что было некому…

– А я? – перебил он меня с небрежной усмешкой.

И этот Высокий, Мрачный, Татуированный Мистер приподнял мой подбородок.

– Мне почему-то кажется, что теперь, Бибика, я буду приносить все твои напитки.

Уиииииии!

Я уверена, что всем в этой комнате показалось, что меня пожирает сексуальный вампир, который собирается пообедать, впившись мне в яремную вену. У этого крутого незнакомца не было никаких границ, и мой внутренний тревожный свисток должен был бы зайтись от трелей, но, по какой-то необъяснимой причине, я чувствовала себя в полной безопасности. От него не исходило ни отчаяния, ни пугающей нужды, ни подозрительных феромонов – только теплое, пушистое облако флирта и чего-то знакомого.

Хотя я только что увидела его в первый раз, с этим человеком я чувствовала себя в полной безопасности и была красивой, уверенной в себе и интересной, как никогда раньше. А я даже не знала, как его зовут. Хотя это было не важно. Это был пушистый зайчик ростом метр девяносто, переодетый в рок-звезду с пирсингом и татуировками.

Я вернулась домой.

* * *

Когда я стояла за кулисами в ожидании, пока «Фантомная Конечность» выйдет на сцену, у меня всегда начинались спазмы в желудке. Не из-за пива, которое я успела поглотить на парковке. Не потому, что я переживала из-за Ганса. А из-за своей чертовой дурацкой территориальности.

Каждый, обладающий маткой в этом зале, видел, каким невозможно сексуальным, талантливым, потрясающим и высоким был мой бойфренд, и до конца вечера мне наверняка придется отрывать от него всех этих сучек. Ганс же был до отвращения милым. Если какая-нибудь накуренная озабоченная уродка начинала дрочить об его ногу за сценой, он просто позволял ей это, да еще мог ласково погладить ее по головке, пока она кончала. Не дай бог он ее обидит или унизит, если попытается прогнать прочь.

Не, ну правда, Дневник.

Так что догадайся, кому каждый вечер приходилось разгонять этих фанаток? Я тебе подскажу. Это одна такая ревнивая девка, и ее фамилия рифмуется с жопи́стон. (Типа: «Если ты через полминуты не отлипнешь от моего парня, то огребешь здоровенный жопистон».)

Одним таким вечером «Фантомная Конечность» стала наконец гвоздем программы настоящего, совершенно официального концерта и получила звездное обслуживание за сценой. У них была своя отдельная гримерка, где стояли всевозможные закуски (в основном мясные) и было море шампанского. Совсем неплохо для кучки двадцатилеток, не окончивших старшей школы.

Гвоздь программы означал еще и улучшенный состав фанаток. То есть у них было достаточно самоуважения, чтобы прятать свои шрамы от порезов на внутренней стороне бедер, как леди. Они заботились о своих пенсионных накоплениях, черт побери, и не собирались позволить какой-то мелочи вроде меня (или презерватива) встать между ними и восемнадцатью годами выплаты алиментов от рок-звезды.

И вот я оказалась плечом к плечу с соперницами – или лучше сказать, плоской грудью перед торчащими сиськами? – прямо там, в первом ряду. Я была пацанкой среди теток. И видит бог, мне там досталось. А то, что Ганс выглядел как живой секс на палке, тоже не помогало.

Что они все находят в мужике с подведенными глазами? С торчащими темными волосами? У которого к тому же вся правая рука в тату на тему фильмов ужаса и который дергает и тянет струны своей бас-гитары на сцене перед тысячами людей?

Если честно, то кроме подводки сексуальности Гансу добавляло полное отсутствие эго. Когда он был на сцене, он вел себя так, словно аудитории вообще не существовало. Он просто играл от всего сердца, притоптывая себе в такт, мотая головой и свингуя на своем басе, и иногда понимающе подмигивал своим товарищам или кивал головой, подавая какой-то сигнал. Но он никогда не замечал ни одной охотницы за звездами в зале, отчего все они – к несчастью для меня – только начинали хотеть его еще больше.

Закончив второй выход моим любимым кавером, убойной версией «Ужасной Лжи», парни ушли со сцены под оглушительный рев и крики с признаниями в любви с первого ряда, в котором больше не было меня. Я уже пробиралась за кулисы, изо всех сил стараясь донести свою тощую задницу за сцену и поближе к полосатым штанам Ганса раньше, чем все остальные.

Когда мне наконец удалось вырваться из этого пульсирующего моря сжатых кулаков и потных тел, причитающих: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!», я подбежала к охраннику, сунув ему под нос свой пропуск за сцену, как будто я была агентом ФБР со значком.

Но все это было не важно. Я уже опоздала.

Промчавшись за сценой по темному коридору и несколько раз заблудившись, я наконец сквозь приоткрытую щель двери гримерки заметила солиста «Фантомной Конечности».

Трип (сокращенное сценическое имя) был нелепым, бестолковым засранцем. Он носил свои волосы выкрашенными в черный и подстриженными под горшок, длиной чуть ниже ушей, и был на удивление извращенным, ну типа он-считал-совершенно-нормальным-смотреть-японское-извращенное-порно-в-смешанной-компании-и-вдруг-остановить-на-самом-интересном-месте-чтобы-выбежать-на-середину-комнаты-и-изобразить-собственное-представление-в-стиле-театра-Кабуки-для-всех-крича-при-этом-БУУУУУУУ.

Подойдя ближе, я разглядела, что Трип стоит, наклонившись над подносом с мясной нарезкой и ест рулет из индейки, в то время как какая-то ярчайшая представительница «белой рвани» с Юга стоит перед ним на коленях, двумя руками делая ему массаж мошонки через кожаные штаны.

Тьфу ты!

Я тут же поняла, что если тут уже оказалась баба, польстившаяся на Трипа с его убогим хозяйством, то это может значить только одно.

Со сжатыми наготове кулаками и бьющимся где-то в глотке сердцем я медленно толкнула дверь гримерки. И там, в глубине, на диване, сидел мой высокий, темный, невозможно сексуальный бойфренд, любезничая с какой-то пышной тюремной шлюхой. На ней была маечка с таким низким вырезом, что он мог бы использовать ее декольте в качестве подставки для пива. Сам же Ганс был совершенно расслабленным – он сидел, раскинув руки по спинке дивана, словно приглашая, со своей кривоватой фирменной ухмылкой на лице.

Я наблюдала, как в замедленной съемке, как эта дрянь протянула ему фломастер, а затем зацепила указательным пальцем верх своей майки, как будто собиралась подставить свою левую сиську для автографа. И только я изготовилась кинуться на нее, как Ганс уловил меня краем глаза.

– Эй, Бибика!

Его лицо озарила такая улыбка, что я на секунду почувствовала себя обезоруженной и почти забыла, как я зла. Тут он вскочил с места с такой скоростью и энтузиазмом, что дрянь чуть не слетела с дивана мордой вниз и была вынуждена изо всех сил вцепиться в обивку (надеюсь, она была достаточно зассана).

Ганс схватил меня в удушающие медвежьи объятия, которые вот уж точно не были взаимны. Почувствовав мое сопротивление, он медленно отпустил меня, отодвинув на расстояние вытянутой руки, но все еще продолжая прижимать мои руки к бокам своими здоровенными, грубыми ручищами бас-гитариста, и посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Что стряслось, Би? – Его радужное настроение померкло во мгновение его подведенного черным ока. – Серьезно, что-то не так? С тобой там что-нибудь случилось?

«Что, Ганс, серьезно? Ты и представления не имеешь, почему я расстроена?»

Фыркнув, я стряхнула его руки, выбежала из гримерки и устремилась обратно в лабиринт. В коридорах то здесь, то там горели красные лампочки, а в промежутках между ними было совершенно темно. Все это выглядело как преисподняя.

Годится, подумала я, уже ощущая себя в аду.

Я наконец-то нашла идеального мужчину и обречена весь свой век беспомощно наблюдать, как другие бабы пытаются оттрахать его.

Следуя указателям на выход, я наконец обнаружила дверь наружу, в которую и устремилась. Только вместо того, чтобы ощутить освежающее дуновение вечерней прохлады, на которое я надеялась, я с головой нырнула в горячую липкую смесь чего-то, что могло бы сойти за кислород исключительно на молекулярном уровне.

Не знаю, почему я ожидала чего-то другого. Я живу в Джорджии. Воздух здесь бывает ровно той же температуры и густоты, что слабокипящий бульон – обжигающий прозрачный, воздушный бульон, – как минимум пять месяцев в году.

Подавившись первым же глотком этой расплавленной эктоплазмы, я совершенно утратила ветер в парусах. Я наклонилась и уперлась руками в колени, стараясь перевести дыхание и набраться сил для заплыва на пять кварталов сквозь эту кислотно-жидкую кислородную субстанцию к тому месту, где стояла моя машина. Меня не рвало, но я чувствовала, что вот-вот вырвет, и то же самое, очевидно, почувствовала моя сумочка, потому что, когда я наклонилась, она тут же вывернула все свое содержимое на ровный слой бутылочных осколков и сигаретных окурков у меня под ногами.

Прелестно.

Прежде чем я успела спасти все свои разнообразные блески для губ, поддельные удостоверения личности и сигареты, откуда-то протянулись пять длинных мускулистых пальцев, которые сгребли все это одним движением. Я подняла глаза и увидела очертания наклонившегося ко мне Ганса. Хотя фактически мы находились лицом к лицу, из-за того, что свет был за спиной, я не могла разглядеть его лица, что только добавляло отстраненности, которую я и без того ощущала в полной мере.

Ганс тихо спросил меня, как я себя чувствую, таким тоном, что было ясно – он думает, что меня только что вырвало.

Господи, конечно, я ведь так быстро убежала, а теперь стою тут, скрючившись, на парковке… Фууу! Он так ничего и не понял!

Я выхватила свое барахло из его талантливых пальцев, выпрямилась, насколько могла, и велела ему: «Катись ко всем чертям, Ганзель!»

Никто не называл его так, кроме его американо-немецкой муттер, да и она позволяла себе такое, только когда он вытворял что-то не то.

– Меня не тошнит, идиот. Я зла! Ты что, действительно собирался расписываться у этой дряни на сиське? А потом собирался разрешить ей немного покататься у тебя на хрене, ну, только пока я не приду, да? Я так больше не могу! Я, наверно, слишком ревнива, чтоб быть твоей подружкой. Извини.

И с этими прощальными словами я собиралась развернуться на каблуках, отбросить за плечо воображаемые волосы и удалиться в сторону своего верного «Мустанга». Я собиралась вычеркнуть Ганса из своей жизни – его прекрасную добрую душу в этом темном башнеобразном теле, его прекрасные татуировки и замечательный пирсинг, его безупречную улыбку, которая сияла на суровом лице, как восходящий месяц в темном небе. Я собиралась сдержать слезы до тех пор, пока не доберусь до «Мустанга». А уж там я включу кондиционер и отрыдаюсь до полной бессознанки.

Не успела я сделать и полушага, как оказалась совершенно обездвижена парой здоровых рук, обхвативших меня поперек туловища. Ганс развернул меня обратно, и мы снова оказались лицом к лицу. Только теперь он стоял передо мной на коленях, а не склонялся ко мне. Эта его поза – с руками, держащими меня за бедра, и головой, запрокинутой вверх, чтобы смотреть мне в лицо, напомнила мне, как я сама тянула шею все эти месяцы, чтобы взглянуть на него. Хоть Ганс формально и удерживал меня, но с этой новой разницей в нашем росте он явно давал мне понять, что решение принимаю я.

Его ровные, густые брови были сведены над переносицей в трагической букве V. Рот, так часто скошенный набок в игривой усмешке, был крепко сжат. А глаза, обычно сверкающие, как голубые бриллианты в угольной шахте, теперь сверкали от набежавших слез.

Мало того что этот красивый мужик – изнутри и снаружи – валялся у меня в ногах, на нем все еще были грим рок-звезды и мокрая от пота одежда, которые напомнили мне о том, что я только что наблюдала, как этот Адонис стоял на сцене перед тысячами визжащих фанатов. Только вместо того, чтобы вертеть потом за кулисами членом, как звезда хеви-метал, которой он и был, Ганс стоял на коленях на парковке, засыпанной разбитым стеклом и выбитыми зубами. Я почувствовала себя дерьмом.

– Бибика, прости меня. Черт, мне ужасно жаль. Я просто идиот. У этой девки был пропуск журналиста, и она сказала, что она с радио, 105-й канал, хочет быстро взять интервью. Я просто собирался присесть с ней и ответить на пару вопросов, пока ты не придешь, но, когда мы начали разговаривать, стало ясно, что ни с какой она не с радиостанции. Просто тупая дура, которая достала пресс-пропуск и хотела автограф.

– Ну, мне показалось, она хотела кое-что еще, кроме автографа, – не удержалась я.

Несмотря на то что Ганс очевидно раскаивался, та же история повторялась из раза в раз.

«Эта девушка просто попросила ее подвезти, потому что ее приятель уехал на ее машине».

«Эту девушку выгнали из дому, и ей совершенно некому помочь вывезти вещи».

«Этой девушке не хватает нескольких долларов, чтобы перестать работать в стрип-баре и поступить в школу астронавтов».

То ли у него были серьезные проблемы с самооценкой, и он думал, что всем этим бабам нужна его помощь, а не его член, то ли из-за высокого роста у него в мозгах было нарушено кровообращение.

– Би, я клянусь тебе, я не знал. Я был уверен, что она хочет взять интервью.

– Ганс, это именно то, о чем я говорю. Ты, блин, такой наивный, что не понимаешь, что все эти девки бегают за тобой до тех пор, пока они практически не сядут тебе на лицо? Я не всегда буду рядом, чтобы бороться с соперницами, а сам ты, что очевидно, для этого не годишься.

Я буквально выплюнула в него эти слова, сказанные взбешенным, излишне обвиняющим тоном. Я знала, что он не был виноват в происходящем. Он просто был чересчур добрым и оптимистичным, и ни в ком не видел плохого, и именно за это я в него и влюбилась.