44 главы о 4 мужчинах

Согласно утверждениям моего профессора по личностным взаимоотношениям, у нас с Гансом было то, что называется – смертельное влечение. Это явление, когда те же качества, что привлекают тебя в ком-то, являются гибельными для ваших отношений. Мне очень нравилось, каким добрым, милым и романтичным был Ганс, особенно с учетом того, что, когда я рассталась с Рыцарем, мои родители были вынуждены застраховать мою жизнь.

«Просто на всякий случай», – сказали они.

А Ганс был по-настоящему честной до невозможности, чувствительной, художественной натурой. Каждый раз, когда он обхватывал меня своими татуированными ручищами, я чувствовала себя так, как будто на меня надели шубу из теплых живых щенков, которые хором поют мне признание в любви. Проблема была в том, что с Гансом себя так чувствовали примерно все. Даже Круэлла де Виль не отказалась бы примерить это щенячье пальто.

– Пусти, Ганс. Тебя там поклонницы ждут.

Как я ни была зла, выражение ужаса и отчаяния, появившееся у него на лице после этих слов, вызвало у меня желание раздобыть где-нибудь машину времени, чтобы взять обратно все, что я успела сказать. Это не человек, это единорог. Выдумка. Сказка. Мне каким-то чудом повезло заполучить плохого парня в татуировках, с золотым сердцем и свинцовым членом, и что же я? Вызываю у него комплекс вины, пока он стоит передо мной на коленях на жестком и грязном асфальте?

Это он должен был меня бросить. Я было раскрыла рот, чтобы забрать свои слова, но из него вырвался только изумленный вскрик, потому что Ганс изо всех сил обхватил меня руками за талию и зарылся в меня лицом.

Не отпуская моего туловища, он немного повернул голову набок, только чтобы проговорить:

– Не уходи, Бибика. Пожалуйста. Останься. Знаешь, почему я не понимаю, чего все эти бабы хотят от меня? Потому что я думаю только о тебе. Да я вообще не вижу всех этих девушек, поклонниц и фанаток, – я просто вижу людей, которые не ты, и тебя. Вот и все. Как по мне, так все они просто ходячие говорящие куски плоти, от которых надо избавиться, чтобы прийти к тебе.

Он слегка встряхнул меня от расстройства, а потом поглядел своими подведенными глазами – страдальческое V между бровей стало еще глубже.

– Ты как прекрасная маленькая фея Звоночек со своей этой стрижкой и большими зелеными глазами, но ты еще чертовски умная, и полна огня, и юмора, и я только и хочу посадить тебя к себе в карман и никогда ни с кем не делиться.

Его хватка ослабла, но голос стал заметно громче и возбужденнее.

– Ты не замечала, что я теперь больше не смотрю на тебя со сцены? Потому что я не могу, Би. Я не могу, на фиг, даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпить в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. Я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку. Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу смотреть на тебя. Я только зубы сжимаю, стараюсь не отвлекаться от музыки и только молюсь, что ты потом, когда все кончится, придешь за сцену. Я только хочу защитить тебя, а там, на сцене, я даже сделать ничего не могу.

Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, одновременно осознавая, что проблема была не в Гансе. Он-то оказался еще лучше, чем я боялась. А все дело было в том, что я просто его не стоила.

Я видела женщин, которые болтались вокруг рок-групп, и я со своей плоской грудью, узкими бедрами и веснушками сильно от них отличалась. И мой гардероб тоже не способствовал. Я выглядела как персонаж из фильма «Танкистка». Я уж и так старалась как-то исправить это, надев сегодня маленькое черное платье, но в сочетании с моими фирменными «гриндерсами» до колен и стальными носами все это выглядело так, словно Пеппи Длинныйчулок где-то раздобыла чужие ботинки, пару больших ножниц и бутылку сорокапроцентной перекиси для волос.

И какого хрена этой иконе протеста и секса от меня надо?

Ганс целовал меня в ответ так, словно я была последним колодцем в Сахаре, и я решила, что с ревностью и неуверенностью в себе надо завязывать. Ганс очевидно любил меня, если был готов дышать этой сероуглеродной дрянью вместо воздуха и стоять на коленях на битом стекле только ради того, чтоб я от него не ушла.

До того момента я даже не подозревала, что такая любовь существует. Скелетон побежал бы за мной, поймал бы на парковке, кинул бы на плечо и затащил бы обратно, брыкающуюся и отбивающуюся. Динь-Дон вообще бы не заметил моего отсутствия до тех пор, пока не загрузил бы как минимум галлон своего семени в эту поклонницу с пресс-картой. Но Ганс – мой милый, милый, прекрасный, чувствительный артист – был совсем другим.

Оборвав поцелуй, Ганс прижался лбом к моей голове. Обхватив мое лицо своими огромными грубыми руками, он попросил:

– Скажи, что ты останешься.

– Я не могу, – прошептала я. Лицо Ганса исказилось еще до того, как я успела договорить фразу до конца. Схватив его за подбородок, я заставила его поглядеть на меня. – Нет же! Ганс! Я говорю, что не могу остаться сегодня, потому что мне утром в школу, но я никуда не денусь, понял? Обещаю. Уж не знаю, зачем я тебе нужна, но пока ты хочешь, чтобы я была рядом, я твоя.

При этих словах выражение лица Ганса сменилось с отчаянного на бодрое в одно мгновение его подведенного ока. Это было прелестно. Он взял меня под руку и сказал:

– Ну, тогда позвольте мне проводить вас к машине, миледи.

Прогулка была волшебной. Я запарковала машину в нескольких кварталах от клуба, в прекрасном, недавно обновленном историческом квартале, где, я знала, я не только легко найду свободную парковку, но и смогу дойти оттуда до клуба и обратно без того, чтобы меня не стукнули по башке. Хотя до машины и было примерно с километр и тащиться по густому, жаркому летнему пеклу было все равно что идти сквозь песок, мы с Гансом чувствовали себя так, словно парили над землей, замкнутые в воздушном пузыре нашей любви.

И хотя мои отношения с Гансом можно было назвать любовью с первого взгляда – то, как сногсшибательно (в прямом смысле) он вел себя со мной на той вечеринке у Девы-Гота, сразу задало тон всему нашему скоропалительному роману, – я всегда втайне держала одну ногу в раскрытой двери.

Не важно, насколько все было идеально в данный момент, какая-то маленькая беспокойная часть моей души постоянно шептала: «Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рок-звезды верными не бывают. Он разобьет тебе сердце. Не привязывайся слишком сильно».

Но, когда я увидела Ганса в сценическом костюме на коленях перед собой, этот шепоток затих навсегда, сменившись оглушительной, пульсирующей жаждой. Впервые за восемь месяцев после нашей с Гансом встречи я была едина, и все в мире было на своих местах.

Держась за руки и воркуя друг с другом, мы завернули за последний угол по пути к моей машине. Когда задние фары моего «Мустанга» завиднелись впереди, Ганс внезапно потащил меня с тротуара в чей-то безукоризненно подстриженный задний двор.

Вот черт.

У Ганса, как у всех басистов, квант внимания был как у золотой рыбки, и это не в первый раз он отвлекался на свет мигающей лампочки. Я тихо запротестовала и попыталась вернуть его обратно на улицу, но тут я увидела, в какой неземной, волшебный мир он меня тащил. Двор этого особняка был обвешан, замотан и обклеен тысячами тысяч белых рождественских гирлянд – в середине июля.

Тут, очевидно, недавно проходила вечеринка или свадьба, какое-то большое торжество, но сейчас не было никого. В центре двора находился небольшой бассейн в форме итальянского грота, вода в котором была гладкой, как стекло. В ней отражались мигающие лампочки, которые были намотаны и свисали с каждой ветки каждого дерева, насколько хватало взгляда. Терраса на первом этаже этого недавно отремонтированного трехэтажного дома в стиле plantation была покрыта деревом, и на ней были оборудованы летняя открытая кухня, каменный очаг и ванна-джакузи размером со всю мою спальню, и все это освещалось рассеянным светом, льющимся из бумажных абажуров над головой.

Под первым этажом было патио, уходящее под террасу. Там ровным рядом стояли как минимум шесть дорогого вида шезлонгов из тикового дерева, с пухлыми красными подушками. Под потолком все еще лениво вращались три вентилятора. Пол вокруг бассейна был выложен каменной плиткой, которая потом переходила в патио, а потом упиралась в закрытые двойные двери. За ними, возможно, находилось какое-нибудь роскошное подвальное спа, оборудованное на всякий случай еще одним бассейном.

Я даже не могла сразу воспринять всю эту красоту. Мое внимание поминутно перескакивало с одной роскошной детали на другую. Должно быть, мозг Ганса работал так постоянно. Пока моя голова кружилась, а глаза метались по всем углам этого прекрасного, как шкатулка для драгоценностей, двора, я даже не замечала, как Ганс тащил меня все дальше, в глубь этой, что очевидно, сугубо частной собственности.

И пока мое тело не плюхнулось Гансу на колени (его фирменный жест), я не понимала, что он провел меня в то самое патио и мы с ним теперь сидим на одном из этих шезлонгов под террасой.

Нееет! Какого черта он это делает?

У этих людей наверняка была куча денег, и они, скорее всего, установили тут наисовременнейшую, как в «Голодных играх», охранную систему с невидимыми лазерными лучами и паралитическим газом. Я знала, что Ганс импульсивный и что я должна быть голосом разума, но было слишком поздно. Я уже была парализована сильными руками Ганса на моей талии, уютным укрытием этого тайного патио и великолепием сотни тысяч огоньков, танцующих на деревьях и в воде вокруг меня.

Мы с Гансом просто молча сидели, наслаждаясь видом. Ветви деревьев мерцали в унисон со стрекотом сверчков и цикад. Все это вместе с удаленным шумом кондиционеров создавало белый шум и белый свет, которые делали полумрак углубленного патио еще более уютным. Пока мы с Гансом смотрели на все это, прижавшись друг к другу, у нас произошел телепатический разговор, из тех, что полны обещаний, блестящих колец, слов «Я согласна» и детских имен.

Кроме вида и уюта, я также наслаждалась ощущением татуированных рук Ганса на своем теле и его желания, твердо выраженного, у своего бедра. У него всегда был такой чувствительный член, в данном случае я имею в виду – эмоционально.

Ганс начал покрывать легчайшими поцелуями мое плечо, подымаясь выше, по шее к уху…

Мммм…

Он повторил атаку с другой стороны. Но на этот раз, касаясь ртом моей шеи, он захватил зубами один из концов банта, который держал на шее завязки моего платья, и потянул. Через секунду черная ткань, прикрывающая мою грудь, открыла путь теплому влажному воздуху.

Моим первым инстинктивным движением было схватить платье, вернуть его на место и удрать отсюда, пока хозяева не спустили на нас собак, но, когда Ганс захватил своими талантливыми пальцами оба моих соска и слегка потянул, я сдалась. Уронив голову ему на плечо, я непроизвольно выгнула спину. Психологическое напряжение от того, что я сижу с голой грудью в таком опасном и романтическом месте, усилило и без того глубокие психологические переживания, доведя их до крайности. Одно это ощущение стоило риска оказаться подверженными нападению стаи дрессированных пчел-убийц.

Когда я уже была готова закричать от сдерживаемого наслаждения, Ганс резко поднялся, подошел к изножью шезлонга, где я сидела, и опустился возле меня на колени. Это напоминало позу, в которой мы недавно стояли на парковке. Но теперь все было другим. Фирменная улыбка Ганса снова сияла у него на лице, а я была готова сорваться и улететь в Лас-Вегас, вместо того чтобы сорваться и рыдать в своей машине.

А, ну да, и у меня все сиськи были наружу.

Ганс глядел на меня, его глаза были теплыми и любящими, а с губ не исчезала шкодливая улыбка. Потом он наклонился и поймал губами мой левый сосок. Он обводил языком чувствительную розовую плоть до тех пор, пока я не почувствовала, что мои трусики намокли, а костяшки пальцев, которыми я вцепилась в раму шезлонга, не побелели.

Прочтя мой язык тела, Ганс ухватился обеими руками за подол моего платья и сдернул его с меня через голову.

Господи.

Я была в чужом патио, голая, если не считать красных трусиков-тонга и «гриндерсов».

И мне это ужасно нравилось.

Ганс тем временем уделил внимание и другой моей груди, полизывая и посасывая ее, пока я отчаянно сдирала с него майку. Не обращая на меня внимания, он спустился по моему телу ниже, убийственно медленно продвигаясь своими поцелуями по пути, который мог вести только к одной цели. Одновременно он шевелил руками серебряные колечки в моих сосках, глубже усаживая меня в шезлонг. Едва моя голова коснулась подушки, его рот достиг верха моих уже насквозь мокрых трусиков. Ощущения прикосновений языка, и губ, и носа сквозь тонкую ткань были сравнимы с божественной электрической агонией. Я хотела и чтобы это никогда не кончалось, и чтобы это уже перешло в бесконечный сияющий оргазм одновременно.

«Нет! Не могу же я кончить вот так! Не в чертовых же трусах! Ганс, ну пожалуйста!»

Мои бедра непроизвольно задергались, умоляя его нырнуть в меня и прекратить эту муку.

Умоляю!

И тут я почувствовала, как толстый палец подцепляет влажную ткань у меня между ног и медленно сдвигает ее в сторону.

Как только палец убрал барьер, разделяющий нас, он тут же оказался среди моих влажных складок, мучительно медленно скользя туда-сюда. Мне казалось, что все мое нутро переполнено обжигающим напалмом. Это уже слишком. Я сейчас умру. Я сижу, почти голая, растопырившись на чужом шезлонге, с грудью, открытой ночному воздуху, мокрые проколотые соски отвердели от покалывающего дуновения вентилятора с потолка. Пальцы, которые только что мастерски терзали бас-гитару на глазах тысяч людей, поглаживают мою точку G, а подведенные хитрющие глаза рок-звезды смотрят на меня снизу, от моих бедер, где опытный язык лижет и подергивает колокольчик, вдетый в мой клитор.

Когда я уже чувствовала волну подступающей разрядки, я услышала, как Ганс расстегивает свой ремень и молнию на штанах.

«Слава богу! Давай, Ганзель! Давай со всей силы!»

Его язык и волшебные пальцы ни на секунду не отрывались от меня, пока он с легкостью избавлялся от своих кроссовок и штанов. На одно мгновение отпустив мои губы, Ганс одним движением сдернул свою майку и схватил меня в объятия. Я обхватила его ногами за талию, а руками – за шею, надеясь, что он положит меня на шезлонг и вонзится в меня, а еще лучше – прижмет мое тело к стене, чтобы можно было не волноваться о неожиданных скрипах всей этой изысканной мебели.

Ганс поднял меня и понес. Ощущение его мозолистых рук, сжимающих мою задницу, и толстого, твердого члена, касающегося моих бедер изнутри, сводило меня с ума. Я вцепилась руками в его густые волосы, присосалась к распухшим губам, которые были липкими и солеными от меня же самой. Меня настолько захлестывали чувства и желание, что я даже не замечала, что Ганс несет меня прочь из безопасного патио… пока не ощутила всплеска теплой воды в своих ботинках. Мои глаза немедленно распахнулись, чтобы понять, что Ганс принес меня прямо

в

чертов

бассейн!

Прежде чем я успела протестующе закричать или забрыкаться, он сунул свой язык глубоко мне в рот, а головку своего здорового, твердого, как алмаз, члена в мою киску.

Вся моя тревога ушла под поверхность воды, туда, где теперь слились воедино наши тела. Я могла чувствовать только Ганса. В моем сознании просто больше не оставалось места для беспокойства, страха, влаги, сухости, жара, холода, прошлого, будущего. Все ощущения были переполнены Гансом, и я только хотела его еще глубже – во всех смыслах этого слова.

Когда мы совсем ушли под воду, Ганс прижал меня спиной к прохладной каменной стенке бассейна и наполнил меня не только своим пульсирующим естеством, но и вообще собой. Каждое движение, казалось, лишь удаляло очередной слой, разделяющий нас, и в конце концов мы перестали быть двумя людьми в бассейне. Мы были бассейном. Мы были бесконечным, безбрежным морем.

Ганс прервал поцелуй для того, чтобы прошептать в мою шею: «Я люблю тебя».

У меня на глазх выступили слезы. Конечно, Ганс уже тысячу раз говорил мне эти слова, но я никогда раньше не позволяла себе их услышать. До этой ночи я считала, что это такая милая фраза, которую Ганс говорит всем своим подружкам, и что рано или поздно он скажет ее кому-нибудь получше. Но сегодня на парковке я увидела это в его лице. Услышала в его голосе. И теперь я чувствовала это в каждом движении его бедер. Он действительно любил меня. И я отвечала ему тем же.

Схватив его прекрасное лицо руками, я заставила его взглянуть на меня. Когда он подчинился, крошечные огоньки на ветках позади нас заплясали, отражаясь в его блестящих глазах, и мне показалось, что сквозь эту черную подводку и темные ресницы я смотрю прямо в небеса.

Я разгладила большим пальцем настороженную V между его бровей и прошептала, не отрывая от него глаз: «Я. Люблю. Тебя».

Ганс крепче обхватил меня сзади, вошел в меня так глубоко, как только мог, и прижал свой лоб к моему. «Я тебя люблю».

Его слова прозвучали еще сильнее, настойчивее и яснее, чем раньше. Они отозвались во мне эхом, наполнили меня и достигли самых дальних пустот, куда никогда раньше не удавалось проникнуть ничему, по пути вызывая во мне дрожь удовлетворения.

Спустя секундную паузу Ганс медленно вышел и снова вонзился в меня сильнее, чем раньше. Я непроизвольно застонала ему в губы.

Черт!

Если он будет так продолжать, я наверняка перебужу всех хозяев вместе с их злобными ручными кобрами. Но следующий удар Ганса был еще сильнее.

Ох!

Я закусила губу, чтобы не закричать от восторга, вцепилась в его спутанные волосы и прошипела ему в губы: «Я люблю тебя!»

Мои чувства были тут же вознаграждены таким мощным ударом, что через край бассейна выплеснулась вода.

Целуя меня за ухом и прижимаясь ко мне бедрами, Ганс прорычал: «Я люблю тебя».

Внезапно Ганс крепко сжал мою задницу и поднялся во весь рост, так, что наши обнаженные тела выше бедер оказались над водой, на воздухе. Я протянула руку назад и оперлась о край бассейна, предоставив свою грудь плохому парню рядом со мной, а свою душу – тонкому артисту. Ганс ответил на это предложение, закусив зубами колечко в моем левом соске и одновременно вонзившись в меня.

Пламя.

Я, должно быть, снова ушла под воду, но мои чресла, и сердце, и легкие пылали огнем от наслаждения. Я могла только извиваться, стонать и кричать при каждом движении: «Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя».

Выгнув спину, я стиснула внутренними мускулами головку его члена. Ганс зарычал в ответ и снова вонзился в мою сжатую киску.

Ганс выходил и врывался, все сильнее и быстрее, пока водная гладь вокруг нас не забурлила и наша страсть не начала выплескиваться через край бассейна, заполняя щели между терракотовыми плитками.

Зажав мой правый сосок между зубами, Ганс озорно водил языком по чувствительной проколотой плоти, пока у меня не закатились глаза, а из тела не извергся вулкан семенной жидкости, стонов, проклятий и слез.

Ганс быстро прижал к моим губам два мокрых пальца, чтобы я замолчала, и прорычал «Черт возьми, я люблю тебя» мне в шею, окончательно изливаясь в меня.

Мы долго стояли в воде, по нашим телам стекали остатки подводки с глаз, мы висели друг на друге, сливаясь в посткоитальном благословенном сплетении, пока наши мозги не начали снова воспринимать поступающую извне информацию.

Кто знает, сколько это продолжалось? На небесах нет счета времени.

Но я знаю, что, когда я наконец открыла глаза и взглянула на дом, там что-то изменилось.

– Хм, Ганс? А свет там и раньше горел?

– Какой свет? – Ганс завертел головой, и выражение, промелькнувшее на его лице при виде освещенного окна на третьем этаже, сказало мне все.

Черт! Я начала двигаться в воде в сторону лесенки, но быстро поняла, что это займет у меня всю следующую неделю из-за этих чертовых ботинок, наполненных водой, у меня на ногах. Передвигаться по песчаным дюнам лунной поверхности и то было бы проще, чем вылезти из бассейна в этих чугунных сапогах.

И тут я услышала сирену.

К счастью, Ганс обладал реакцией чертова ниндзя. За пять секунд он подхватил меня и посадил на край бассейна, выскочил оттуда сам, метнулся в патио и вылетел оттуда уже в кроссовках и с кучей нашей одежды, зажатой под татуированной рукой, как мяч для регби. Хотя его лицо так и не утратило игривого выражения, Ганс, не теряя времени, схватил меня свободной рукой и поволок вместе со стокилограммовыми ботинками на фиг из этого мигающего рая.

Держась за руки, мы прорывались через соседские дворы в направлении моей машины. Звук наших топающих и хлюпающих шагов раздавался в темноте и тишине окружающего нас благополучия. Я только молилась, чтобы хозяева всех этих миллионных дворов, которые мы тут рушили, были бы где-нибудь в ласковом голубом сонном море и не услышали бы, как мы, хихикая и матерясь, скачем по их безукоризненно выстриженным газонам и клумбам, шикая друг на друга, когда один из нас опрокидывал лейку или влетал головой в какую-нибудь коринфскую колонну.

И с каждым жарким, влажным, паническим вдохом, который мне удавалось сделать, рев приближающихся сирен становился все громче. Наконец мы увидели мой «Мустанг». Мы с Гансом на цыпочках пробирались по дальнему краю двора того замка, возле которого он был припаркован, и озирались вокруг, чтобы убедиться, что на горизонте чисто.

Взглянув на Ганса, я схватила сжатую в кулак руку другой, надеясь, что это похоже на всем известный универсальный полицейско-телевизионный сигнал «жди». Он замер возле дома, а я промчалась через двор, вспоминая по пути, что заперла свою сумку в багажнике, а ключ от машины привязала к одному из шнурков своих ботинок – в тот вечер на концерт я надела платье без карманов.

Господи, какое же счастье, что ботинки все еще были на мне! Если бы Ганс развязал их и снял с меня перед нашим небольшим развлечением в бассейне, этот ключ сейчас мог бы оказаться хрен знает где!

Я задрала свою пятидесятикилограммовую ногу и оперлась ею о край водительского окна. Хотя я была без лифчика, на мне все еще оставались мои красные трусики, которые каким-то чудом снова оказались на месте во время забега по чужим дворам. Странным образом, осознание того, что мой клитор не торчит наружу, пока я в три часа ночи стою посреди улицы с задранной ногой и водой, льющейся из ботинок, стараясь попасть ключом в замок машины, упростило для меня ситуацию примерно в три тысячи раз. В смысле, ну, на мне был практически купальник. Я просто где-то потеряла его верхнюю часть.

«Ничего страшного, офицер. Я уверена, такое часто случается. Наконец-то!»

Я распахнула дверь и нажала кнопку запора, ныряя внутрь машины. С восхищением я наблюдала, как голое, мускулистое, почти-двухметровое-тело Ганса неслось ко мне через двор. Я знала, что в школе он играл в регби, но с такой скоростью и ловкостью он мог бы стать профессионалом.

Господи, да может ли этот парень быть еще совершеннее?