44 главы о 4 мужчинах

Ну… Так оно все и пошло. Мое сознание билось, словно пойманный в клетку зверь, с того самого момента, как Харли уселся в машину. Взлетев под потолок, оно сверху вниз наблюдало через заднее стекло, как он скользнул на сиденье, сияя до ушей, и слегка прижал к себе мое окаменевшее, заброшенное тело.

С моей наблюдательной точки вверху над машиной я видела все. Там, где обычно была прелестная копна мягких светлых волос, теперь красовалась грубо нарисованная картина размером с суповую тарелку. На ней был изображен мозг Харли в натуральную величину, вид сверху, словно с него сняли верхушку черепа, как крышку с банки варенья. Середина мозга была пустой, и там был пульт управления, как в рубке космического корабля, а посередине, управляя этим агрегатом, был изображен крошечный чертов член.

Крошечный чертов обрезанный член с крошечными членовыми ручками и решительным выражением маленького членова лица, передвигающий рычаги внутри вскрытого мозга Динь-Дона. Мои родители и так вот-вот должны были узнать, что их единственная шестнадцатилетняя дочь встречается со взрослым мужиком без работы, без машины, без мозгов и с плохими зубами, а тут еще это – да, и между прочим, у него на голове вытатуирован долбаный член.

К счастью, моя опустевшая телесная оболочка, покинутая мной на заднем сиденье машины, была не в состоянии выдавать связные отрывки речи, не говоря уж о том, чтобы требовать объяснений, потому что, в отличие от истории с РУК, на этот раз я вполне могла представить себе фразу, которую Харли немедленно выдал бы мне в ответ. И, честно говоря, заднее сиденье маминой машины – последнее место, где ты хочешь услышать от своего взрослого бойфренда объяснение: «Потому что я думаю членом! Ясно?»

Шок и офигение, которые я испытала, увидев этот некрупный фаллос, были настолько всеобъемлющи, что я с трудом помню вообще что-либо, начиная с той минуты, как Харли сел в нашу машину, и до момента, как мы высадили его из нее.

Единственная картина этого вечера, которую мне удается воссоздать в памяти, это как мама мрачной тенью стоит за спиной Динь-Дона, пока мы с ним едим нашу пиццу «Домино» за столом в кухне. Пока он заглатывал пятый кусок пепперони, полностью игнорируя мамино присутствие, мама подняла голову и пронизывающим взором посмотрела мне прямо в глаза поверх этой татуированной башки. Возмущенно приподняв одну бровь, она медленно и выразительно опустила взгляд на лысый череп Динь-Дона, плотно сжав губы в гримасе отвращения. Это было ужасно.

Моя мама, Дневник, вообще не раздражается. Обычно она слишком накурена, чтобы помнить, как в принципе работают чувства, так что даже такая небольшая их демонстрация была ей совершенно несвойственна и потому так пугала.

Когда он вылез из машины и мы повернули домой, я приготовилась к вспышке маминого гнева. Она, конечно, будучи хиппи и пацифистом, почти никогда не повышала голоса и не сердилась, но и я никогда раньше не приводила в дом взрослого мужика с вытатуированным на голове членом и отсутствием школьного аттестата.

Я преступила все границы.

Несколько километров мы проехали в удушающем молчании. Потом моя врожденная тяга к оптимизму возобладала, и я начала думать: «Может, она решила наказать меня молчанием? Может, она меня тогда и не убьет?»

И тут мама потянулась в мою сторону.

«Мамочка, не надо!»

Но вместо того, чтобы врезать мне по губам, она протянулась через мое застывшее, напряженное тело и открыла бардачок. Закрыв глаза руками, я смотрела сквозь пальцы, как ее рука рылась в куче разного лежащего там барахла и через минуту вынырнула оттуда, сжимая потрепанную жестянку от леденцов.

Моя многострадальная мама продолжала вести машину, глядя одним глазом на меня и придерживая руль коленкой. При этом она двумя руками сжимала эту жестянку, словно в ней было противоядие от идиотизма ее дочери. Открыв крышку, она вытащила оттуда безупречно скрученный косяк и маленькую розовую зажигалку.

Спаси ее, господи.

Всю дорогу домой она молча затягивалась, и это продолжалось бесконечно, все двадцать километров мы ехали медленнее разрешенной скорости, останавливаясь по пути на каждый желтый свет, знак «Стоп» и просто любой яркий предмет. Когда наконец мы остановились у нашего дома, ее нервы, казалось, восстановились до их привычного уровня Вудстокской расслабленности, в то время как мои полностью аннигилировали.

Как раз в тот момент, когда я уже собиралась открыть свою дверь и выпрыгнуть в безопасность, мама сделала глубокий вдох, собираясь с силами, пригвоздила меня к месту стеклянным взглядом и вымолвила:

– Детка, я надеюсь, ты предохраняешься с этим парнем? Он выглядит так, будто побывал в тюрьме, а с этим членом на голове он, возможно, был там чьей-то сукой. Я бы не хотела, чтобы ты подцепила большой С.

Я была уверена, что большой С – это рак (cancer), но решила ее не поправлять. Когда мама вдруг разразилась приступом внезапного смеха, я улыбнулась и поняла, что эта женщина, если понадобится, поможет мне зарыть труп. Особенно если у того на голове будет одна конкретная татуировка.

14

Мой хвост опять отпал

Тайный дневник Биби

27 сентября

Дорогой Дневник.

Когда мы с Динь-Доном начали встречаться, у него было три идиотских, имбецильных тату, которые я научилась как минимум не замечать. А когда мы расстались, их стало четыре. (Говоря «расстались», я имею в виду, что я просто перестала отвечать на его звонки. При том, что Динь-Дон был вечно обкурен, плохо функционировал и у него не было машины, я могла бы бросать его до посинения.) Эта четвертая тату и стала той соломинкой, сломавшей спину верблюда, но об этом через минуту.

Динь-Дон так никогда больше и не отрастил обратно волосы после того жуткого вечера с моими родителями, и это нанесло серьезный урон моему либидо. То есть одно дело встречаться с неудачником, который выглядит как панк-рокер Джеймс Дин (по крайней мере, с закрытым ртом), и совсем другое – с неудачником, у которого на голове татуировка с членом, управляющим его мозгом.

Но я рассталась с ним не сразу. К тому моменту, как он побрился, мы были вместе уже несколько месяцев, и я начала всерьез привязываться к нему. С ним было так здорово. Он был ласковым и непосредственным, и он на самом деле каждый день делал мне предложение. Но самой сладкой морковкой для меня было то, что Харли собирался сделать татуировку с моим изображением.

Дневник, я знаю, что это неправильно – разрешать человеку навсегда наносить на свою кожу твой портрет, зная, что ваши отношения не продлятся больше полугода. Но тогда я не воспринимала Динь-Дона как живого человека с настоящими чувствами – как и сейчас, если честно. Может, я отнеслась бы к этому более сознательно, если бы он сказал, что собирается вытатуировать у себя на лбу мое полное имя и номер удостоверения личности, но он хотел сделать скорее мультяшную картинку, и я решила, что, когда мы расстанемся, это будет сходить просто за фею из аниме.

Дневник, ты видишь? Да я была буквально Мать Тереза.

Динь-Дон неделями заставлял меня делать для него наброски. Это было восхитительно! Он вникал в каждую деталь. Я в жизни не видела, чтоб его что-то так интересовало. Я сделала ему двадцать пять вариантов. Он хотел Биби в виде печального клоуна, в виде Бетти Пейдж, в виде ангела-бионикла и даже в виде панка с кастетом, держащего бейсбольную биту. Я не могла дождаться, когда же он наконец сделает окончательный выбор! Мое хрупкое, мелкое подростковое эго раздувалось. Этот парень любил меня и мой талант настолько, чтобы навсегда нанести их обоих на свое тело.

Черт возьми!

Динь-Дон в то время работал в каком-то гараже в добром получасе езды от дома, так что зачастую я подвозила его домой, потому что… машины-то не было. (Как парень без машины сумел найти работу, связанную с машинами, остается за пределами моего понимания.) Так что я, вернувшись из школы, нервно и быстро поглощала обед, врала что-то родителям о том, куда я иду, и выскакивала за дверь, чтобы доставить домой его жалкую задницу.

И как-то, в один прекрасный день, когда я позвонила Динь-Дону спросить, надо ли забирать его с работы, он со смехом сказал, что я вместо этого могу забрать его из тату-салона в соседнем городе.

О боже! Он это сделал! Он и вправду это сделал!

Мы с моим сердцем и моим «Мустангом», нарушая все законы всемирного тяготения, примчались в соседний город. Это было словно утро Рождества! От нетерпения у меня кружилась голова, меня трясло. Вот почему я до сих пор была с Динь-Доном. Он такой тупой, беззаботный и клевый.

Я распахнула дверь тату-салона с такой силой, что маленький колокольчик над входом оторвался и улетел в потолок, отколов от него кусок пластикового покрытия. Парень за стойкой небрежно приподнял свои пирсингованные брови и поглядел на потрепанную подушку из красного винила на одном из дешевых алюминиевых стульев, засыпанную отделившимися фрагментами потолка.

– Ты ищешь мужика с дилдо на голове?

Просияв в ответ, я кивнула.

Капитан Бодрость указал большим пальцем с черным ногтем и большим серебряным кольцом, похожим на те, что свисали с каждого свободного места у него на лице, на открытую дверь у себя за спиной.

– Он там, позади.

Похоже, этот тату-салон раньше был студией загара. Он состоял из входного лобби, которое сужалось к длинному коридору с дверями по обеим сторонам. Скача по проходу, я увидела, что открыта только одна из них. Оттуда исходил жуткий жужжащий звук.

Бинго!

Я ворвалась в крошечную комнатку и обнаружила там Динь-Дона без рубашки, распластанного в позе индийской коровы на чем-то, напоминающем полуразобранное зубное кресло. Огромный мужик сидел на его левом боку и непрерывно тыкал его тоненькими жужжащими иголками.

Помню, я еще подумала, что Динь-Дон невероятно крутой, потому что он даже не дергался, но потом сообразила, что он наверняка сожрал перед этим горсть викодина и запил его бутылкой листерина.

Он одарил меня медленной сонной улыбкой и объявил: «А вот и прекрасная Леди», после чего раскрыл руки в ожидании, что я его обниму.

Я изо всех сил пыталась подавить переполняющий меня восторг, чтобы соответствовать мирной, исполненной дзена атмосфере этой маленькой комнаты. Подойдя на цыпочках к Динь-Дону и быстро обняв его, я высвободилась и шмыгнула вокруг кресла, обогнув серьезного (и довольно страшного) татуировщика, который заслонял от меня то, что я так стремилась увидеть.

«С дороги, болван!»

Попытки подавить возбуждение превратили меня в такой кипящий человекочайник – тихий и спокойный снаружи, но готовый в любую секунду взорваться кипящими струями истерики. Я просто умирала от желания узнать, какой же из моих рисунков превратился в финальный результат. Стараясь не помешать орку, я пробралась к месту, откуда могла заглянуть ему за плечо, и там на меня большими печальными глазами, закрывая почти всю верхнюю половину руки Динь-Дона, взглянул…

Иа-Иа.

Хренов. Долбаный. Иа-Иа.

Вечно депрессивный осел из «Винни-Пуха», с маленьким розовым бантиком на хвосте печально смотрел на меня с того места, где должно было красоваться мое собственное лицо – нет, не должно было. Никакая часть меня никогда больше не будет принадлежать этому человеку, тем более навсегда.

Иа-Иа в тот день припас для меня пулю, Дневник. Наверное, по этому поводу он выглядел совершенно несчастным.

Я взглянула на Динь-Дона, который вообще не заметил моей ярости.

Он только тупо улыбнулся и объяснил мне:

– Это Иа-Иа. Знаешь, ну, потому что меня вечно называют Иа-Иа, потому что я таак мееедленно говорю, типа, «Мооой хвоост опяаать отпаал».

И это был конец. С меня хватило.

Не знаю, как Динь-Дон в тот вечер добрался до дома. Но точно знаю, что, стремясь выйти оттуда как можно скорее, я сделала как минимум еще одну дыру в их многострадальном потолке.

Иа-Иа? Иа-Иа???

Черт возьми, у этого козла был дерьмовый вкус в татуировках!

15

Фокус-покус

Переписка с Сарой по электронной почте

ОТ КОГО: БИБИ ИСТОН

КОМУ: САРА СНОУ

ДАТА: СРЕДА, 2 ОКТЯБРЯ, 9:27

ТЕМА: ГУДКИ

Сара, господи!

Оно работает! В самом деле работает!

Итак, пару недель назад я внесла первую фальшивую запись в журнал для Подсознательной Семейной Библиотерапии и оставила в файле на своем компьютере, который назвала СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ). Там упоминались все четыре пункта, и я еще специально подчеркнула выдающиеся оральные способности Харли, с учетом того, что прошло как минимум 18 месяцев с тех пор, как Кен что-то делал в этом направлении.

(Сноу, я серьезно. За половину этого времени я вырастила и произвела на свет из собственного тела новое человеческое существо.)

Я до жопы боялась, что Кен предаст мой компьютер огню после того, как прочтет это, но прошло несколько дней, и ничего не случилось. Тогда я стала волноваться, что он решил уважать мою личную жизнь и вообще ничего не прочел. А потом, после того как я вчера уложила детей, он поразил меня до самых печенок.

Я мыла посуду, а Кен подошел ко мне сзади, обнял и прижался к моей спине полноценной здоровущей эрекцией. Я страшно удивилась, почему это вдруг у него эрекция в 8:30 вечера, когда он всего-навсего посмотрел новости в другой комнате, но не стала задавать вопросов.

Я думала, что он поведет меня в темную безопасность нашей спальни, прежде чем что-нибудь начать, зная его отвращение к внезапности и веселью, но вместо этого этот поганец стянул с меня спортивные шорты и трусы и начал трахать пальцем прямо возле раковины. И сам был весь поглощен процессом – терся об меня членом и чуть не кончил об мою шею и мочку уха.

А когда я обернулась поцеловать его, Кен зажал меня в угол, взгромоздил на стойку, раздвинул мне ноги и, в первый раз за полтора года, зашел на огонек.

Но и это еще не самое лучшее. Во время всего этого он, на хрен, ГУДЕЛ.

Я чуть не захлопала в ладоши, как фигова шаманка. Сара, это было то самое, о чем я написала в том дневнике! Сработало, как по волшебству! Наверное, так чувствуют себя ведьмы, когда у них получается заклинание! Муа-ха-ха-ха!

Конечно, мне все еще надо работать над тем, чтобы научить его говорить комплименты, придумать мне прозвище и сделать тату про меня, но пока вся эта Подсознательная Семейная Библиотерапевтическая фигня похожа на черную семейную магию! Я готова расцеловать твой злобный мозг!

ОТ КОГО: САРА СНОУ

КОМУ: БИБИ ИСТОН

ДАТА: СРЕДА, 2 ОКТЯБРЯ, 11:14

ТЕМА: ГУДКИ

Вот спасибо. Я должна была к полудню прочесть диссертацию одной девочки, но после твоего письма провела все утро, подбирая наряд для «Доброе утро, Америка». Я уже почти выбрала платье-футляр от Стеллы МакКартни, телесные лодочки от Кейт Спейд, и еще я хочу надеть такие большие профессорские очки для достоверности, но надо будет найти без линз, как у актеров на телевидении, чтобы в них не отражались софиты.

Сара Сноу, ДМ Профессор, Факультет Психологии (название университета удалено)

16

Нет, у меня инцест

Тайный дневник Биби

19 октября

Дорогой Дневник.

Сегодня утром на меня нашло озарение.

Это выходной, а на выходных у меня всегда одна задача: уложить детей спать одновременно, чтобы мы с Кеном могли потрахаться в дневное время. Это лучшее время для нас обоих. Он не слишком устал, я не слишком пьяна. И это прекрасно.

Ну и вот. Я наконец дождалась благословенных двух часов дня. Время сна. Я взлетела по лестнице с полной охапкой детей, прочла сыну бесстыдно укороченную версию «Кошкиного дома», в ускоренном темпе укачала дочку и ссыпалась по ступенькам вниз, прямо на колени ничего не подозревающего Кена, – и все за двадцать минут. К несчастью, он был глубоко увлечен созерцанием очередной серии «Политически некорректно» с Биллом Майером, которую нашел на кабельном канале, пока я там возилась, так что я поняла, что и тут тоже придется повозиться.

Когда наконец Кен начал отрывисто дышать, а наша одежда – постепенно сниматься, я только отстегнула чашки кормительного лифчика и завернула их кверху, обнажив свою набухшую грудь и оставив ее сексуально приподнятой корсетным поясом лифчика. И, пока Кен втянул в рот один сосок и начал поглаживать другой, я, затаив дыхание, молилась про себя, чтоб он не получил в глаз молочной струей.

И тут до меня дошло. Всего лишь десять минут назад этот самый сосок был во рту моего младенца. А несколько лет назад – во рту у нашего сына. «Так вот, что такое семья, – подумала я. – Полон дом народу, и все сосут твои сиськи. И все, так или иначе, побывали у тебя в вагине».

17

Толстовка с капюшоном и прочее

СуперТайный Дневник, Который Кен Не Должен Увидеть Никогда Ни За Что (СТДККНДУНЗЧ)

Дорогой Дневник.

Мне так нравится, когда у Кена простуда. Я знаю, что это садизм, радоваться несчастью других, но Кен такой невозможно милый, когда болеет. Он никогда не жалуется. Он просто заматывается в самую мягкую, толстую, уютную из своих толстовок с капюшоном, надевает капюшон и тихо смотрит телевизор, сложив руки на груди. Так что, в общем, больной Кен – это обычный Кен в мягком капюшоне. И он сводит меня с ума.

Чертовы капюшоны и вязаные шапки всегда меня заводят. Кому-то нравятся мужчины в форме. А мне нравятся мужики, которые выглядят, словно их только что выпустили из полицейского участка. Предпочтительно молодые, накачанные парни ростом с отметки метр девяносто на измерительной рейке, которых выпустили только потому, что их татуировки не совпали со свидетельским описанием. Ты заметил, Дневник, что я не сказала «подозреваемых в вооруженном ограблении»? Потому что те ходят в лыжных масках, а не в шапках. Это не так круто.

Так вот, прошлой ночью, уложив детей спать, я спустилась вниз и обнаружила своего мужа свернувшимся на диване в виде сексуально-больного Кена. Вид этой мужественной челюсти, покрытой щетиной, и этих обычно сияющих глаз, прикрытых чернильно-синим капюшоном, кричали о скрытой опасности, в то время как уютная мягкость хлопковой толстовки и уязвимость позы шептали: «Обними меня. Люби меня».

Не в силах сдержаться, я забралась на диван рядом с ним и обняла его, просунув руки в теплоту под толстовкой. Вообще-то на самом деле мне хотелось оседлать его и сунуть свои сиськи ему в лицо, но я знала, что он неважно себя чувствует, и поэтому просто прижалась лицом к его плечу, готовая удовлетвориться незатейливыми обнимашками. Я заурчала ему в ухо и прошептала что-то типа какой он милый, когда болеет, довольная тем, что могу хоть какое-то время побыть рядом с этим внезапным источником жара.

Это был прекрасный момент, но, как во всех случаях близости с этим человеком, я в какой-то момент осознала, оплакала и с горечью приняла тот факт, что мое чувство не взаимно. Кен, судя по всему, был где-то далеко на Острове Кена, население которого равняется одному человеку, а воздух наполнен белым шумом бейсбольных матчей и щелканьем датчиков биржевого рынка. Он, возможно, даже не заметил, что я тут. Или, что хуже, стиснул зубы и терпел мои прикосновения, надеясь, что мне надоест и я уберусь отсюда, оставив его с «Чудной жизнью футбола».

Так что я терлась и жалась к нему, пытаясь выдавить все капли нежности, какие возможно, когда Кен вдруг повернул ко мне свое прекрасное лицо в капюшоне, наклонился и начал покрывать нежными поцелуями мою шею чуть пониже уха.

А потом он прошептал:

– Я не хочу передать тебе то, что у меня… Но я хочу дать тебе кое-что мое. – И чуть сильнее прижался ко мне губами.

Я глянула вниз, а там!..

Черт возьми!

Кен вовсе не был на Острове Кена. Он был тут, со мной, впитывая мое внимание и отвечая с большим чувстленом.

ОУ!

Нечего и говорить, что я не собиралась позволить небольшой простуде встать между мной и таким прорывом. Я затащила Кена в ванную за шнурки от капюшона, быстро содрала завязку от детей с ящика с мочалками, пинцетами для бровей, прокладками, воском для депиляции, свечками с анальгином, тюбиками клея и прочими мелочами и стала судорожно рыться среди всего этого дерьма, пока не нашла вибропулю размером с палец, которую мы тоже там храним. Если у нас из-за этой простуды не получится все, что было задумано, мне может понадобиться подкрепление.

Не теряя времени, Кен начал раздеваться на месте, и я тут же последовала его примеру. Когда я вылезала из джинсов, его прекрасная толстовка с капюшоном упала на пол передо мной. Но чувство потери, мелькнувшее во мне при виде этого сексуального предмета, лежащего в куче на полу, быстро сменилось нарастающей дрожью между ног, когда мой взгляд заскользил по его телу. От мускулистых лодыжек и бедер Кена он поднялся вверх, задержался на головке его впечатляющей эрекции, скользнул по краям его плоского живота, проехал по тугой груди, пронесся по жесткой щетине на квадратной челюсти и мягко остановился на четко обрисованных губах, которые были слегка приоткрыты (возможно, потому, что у него был заложен нос и он не мог им дышать, но это не важно). Кен выглядел так, словно только что сошел с рекламы одеколона «Old Spice», возможно, будучи уволенным за то, что не смог удержать под полотенцем этот двадцатипятисантиметровый поршень.

Прежде чем я успела дотронуться до него, Кен ухватил меня за бедра и развернул мое обнаженное тело так, что я оказалась лицом к большому зеркалу, висящему над раковиной. Подвинувшись ко мне вплотную сзади, он провел руками по моей набухшей груди, тяжелой от молока, и зарылся лицом мне в шею. Я смотрела в остолбенении.

Я никогда прежде не видела себя в процессе занятий любовью. Конечно, мне удавалось что-то увидеть урывками, когда доводилось заниматься сексом в чьей-нибудь ванной или в дешевом отеле на пляже с зеркалом в двери шкафа, но вид себя, стоящей перед зеркалом, и Кена, который обнимает, целует и лижет мое тело, позволил мне почувствовать себя всемогущей и обожаемой.

Спустя всего полгода после родов я не особенно рассматривала себя в зеркало в полный рост. Я еще не вернулась к своему добеременному весу, и, как любой человек, проведший большую часть своей жизни с пищевым расстройством (или тремя), я знала, что зеркала и весы лгут. Они шепчут твоей душе разные лживые вещи – про твою красоту, про твою значимость. Так что чем меньше с ними общаться, тем лучше.

Но прошлым вечером, в том зеркале, тело, которое я увидела, было… на удивление возбуждающим.

Поскольку я кормила, моя обычно маленькая грудь была больше размера на два, а с руками, закинутыми за голову, живот казался почти плоским. Мои бедра, немного шире, чем раньше, уравновешивали размер груди и придавали моему силуэту очертания песочных часов. Я никогда в жизни не думала, что моя мальчишеская фигура на такое способна. В этой богине похоти, глядящей на меня из зеркала, не было ничего мальчишеского. У нее были формы. Она была плодородной. И вся она была окутана густой волной рыжевато-пегих волос, словно шалью из меха норки.

Кен слегка развернул меня боком, приникая ртом к моему правому соску, который был трижды за три года подвергнут пирсингу в мои подростковые годы.

(Мое тело дважды отвергало пирсинг с этой стороны, но я повторяла: «Тело, иди к черту! У тебя будет ДВА проколотых соска, а не ОДИН. Не учи меня, как мне жить!» И продолжала перепрокалывать его, потому что раз уж ты уродилась единственной на планете девочкой без сисек, то тебе совершенно необходимы проколотые соски, чтобы не было стыдно снимать с себя майку перед парнями. Так что это просто чудо, что я вообще смогла кормить грудью из этого соска, с учетом всех шрамов, оставшихся от моей юности, исполненной мазохизма.)

Кен ласково провел по соску языком, прежде чем ухватить его зубами у основания. От этого ощущения у меня поджались пальцы на ногах, так же как от ощущения прохладного воздуха, когда сосок внезапно выскользнул из теплоты его рта.

Большая ванная в нашем доме похожа на темную пещеру с высокими потолками, все стены в которой выложены каменными плитками. На ощупь они твердые и холодные, и каждый раз, когда я туда захожу, я почти ожидаю увидеть сталактиты, нависающие над головой.

Так что в этой ванной каждый сантиметр моего тела жаждал тепла во рту Кена. И я точно знала, что, по крайней мере, одна часть его тела жаждет тепла моего.

Протянув руку, я цапнула с раковины маленькую вибропулю. Повернувшись, я схватила Кена за плечи и развернула наши тела так, что он оказался к раковине спиной. Начав со стиснутой челюсти, я покрыла влажными поцелуями его шею и грудь, одновременно сунув вибратор в его левую руку. Наклонившись, я взяла в руку его напряженный член и провела по нему языком волнообразными движениями снизу доверху, одновременно подвинув бедра и подставив ему свою задницу.