44 главы о 4 мужчинах

Я лихо загнала свой новый (новый для меня, так-то эта развалина по возрасту почти могла принимать участие в выборах) черный «Мустанг» в поворот и усилием воли заставила себя разжать руки, вцепившиеся в руль.

Я получила права только три месяца назад. Мое сердце дико стучало, а во рту так пересохло, что, казалось, брекеты буквально вросли во внутреннюю сторону губ. Брекеты тоже были новыми.

Вообще я вся была новой. За полтора года, прошедшие с тех пор, как я пошла в старшие классы, я превратилась из невинной четырнадцатилетней девочки, которая могла на одном пальце пересчитать всех, с кем целовалась, в хорошо оттраханную панк-рок-лисицу с почти наголо бритой головой, высветленными остатками волос, густо подведенными глазами и сияющими стальными колокольчиками во всех возможных эрогенных зонах.

Я провела руками по перфорированной коже, обтягивающей руль, и сделала последнюю затяжку, после чего выкинула бычок в окно большим и средним пальцами руки.

Спорим, это выглядело круто. Надеюсь, Харли видел, как я швырнула этот бычок – или нет. Это значит, он дома, и я сейчас с ним встречусь – прямо сейчас. О господи. Может, он и знать меня не захочет. Но так же не может быть? По телефону он сказал, что у него нет машины.

Знаешь, Дневник, я волновалась едва ли не до тошноты, собираясь встречаться с двадцатидвухлетним парнем, который жил в подвале у своей мамы и у которого не было машины… сидя в своей собственной машине. Это было все равно что Бейонес волновалась бы, сможет ли она понравиться Малышке Ким. Ну или как если бы Брэд Питт переживал, идя на двадцатилетие школьного выпуска. Это было как… ну, в общем, ты понял.

Оттягивая время, я намазала выпяченные губы блеском с кокосовым запахом, глядя в заднее зеркало (чтобы предупредить эти унизительные полупоцелуи при встрече), и попыталась собраться с духом для того, чтобы пройти это огромное расстояние до входной двери Харли.

«Да, конечно, ты ему понравишься. Ты же крута, аж дымишься! Черная подводка размазана до совершенства. На тебе фирменные бархатные легинсы тигровой расцветки и черный топ на лямках, из-под которых торчат красные бретельки нового лифчика Вандербра. И на тебе черные «гриндерсы» со стальными носами, он как увидит, сразу поймет, что ты стоящая штучка. И этот бычок! Да плюнь ты! Он влюбится в тебя на месте! Если не сразу заметит брекеты… О боже!»

Оторвавшись от созерцания себя в зеркале, я сделала глубокий вдох и открыла дверцу машины. Как только я вышла на солнечный свет, мое сознание тут же улетучилось, словно воздушный шарик, из моей головы куда-то вверх. И оттуда, сверху, из вышины, я наблюдала, как мои ноги – затянутые в тигровый бархат – поочередно подымались и опускались сами по себе, приближаясь к благословенному кирпичному входу в дом Харли. А когда крошечная фигурка подо мной начала спуск в подвал, механически переступая по ступеням вниз, у моего сознания началась гипервентиляция прямо в невидимый бумажный пакет.

«Ой, мамочки, я сейчас отрублюсь. Отрублюсь, и он это увидит. А что, если он видел, как я тряслась там в машине? Если он узнает, что у меня прокладки в лифчике? Что, если он знает, что эти лифчики все с прокладками, чтобы всех надурить? Нет! Он взрослый человек, зачем ему трахать младенца, да еще такого, который и выглядит-то как маленький мальчик. О господи! Дыши, Биби, дыши. Ты крутая. Ты крутая…»

В отчужденном оцепенении я наблюдала, как черный ноготь, дрожа, отделился от моего тела и нажал на кнопку звонка. Пока он не вернулся ко мне, я смотрела на него вчуже и думала, что, конечно же, встреча с Харли Джеймсом должна выглядеть как-то получше, чем вот это. Тайный стук, или пароль, или что-то в этом роде. Но, когда я очнулась от своих размышлений, тут, прямо передо мной, стоял некто еще более невообразимый, чем мифическое создание, на встречу с которым я явилась.

Это был Билли Идол.

Билли чертов Идол открыл мне дверь подвала в этом потрепанном, в стиле 70-х, унылом кирпичном трехэтажном доме. Со взъерошенной блондинистой прической, шкодливыми ярко-голубыми глазами, пухлыми губами, растянутыми в самоуверенной улыбке, Харли был точной копией моего возлюбленного Билли. И это сходство немедленно вернуло мне легкость и уверенность.

Все остальное в нем, однако, сделало со мной что-то совсем другое. Широкие плечи Харли едва не рвали ткань потрепанной и выцветшей черной футболки, мускулистые ноги были затянуты в обтягивающие бандажные штаны в черно-красную клетку, словно рождественский подарок, который я совершенно точно разверну гораздо раньше, не дожидаясь 25 декабря.

Господи, он был идеален.

Пока не улыбнулся.

В одну секунду воздушный шарик моего сознания лопнул и стремительно вернулся на землю, сдувшись из своего приподнятого состояния от одного лишь вида этих худших в мире зубов.

Черт, это было ужасно. Между этими бесцветными пеньками передних зубов можно было запарковать грузовик, а все остальное выглядело так, будто побывало в кулачном бою, и теперь цеплялось друг за друга в отчаянной попытке вырваться из этой адской дыры, чтобы наконец прекратить свои страдания.

Дневник, это был кошмар. Ужасный кошмар. По сравнению с этими зубами любая старая ведьма годилась бы на рекламу зубной клиники.

Да, конечно, он все еще был легендой, и очень крутой, – но пока держал рот закрытым. Пока эта жуткая пасть не открывалась или хотя бы открывалась только наполовину, я была полностью готова пренебречь этим недостатком.

В конце концов, кто я такая, чтобы судить? У меня и у самой были брекеты, и я еще не избавилась от щели между зубами.

Ну и потом, вы же не видели, чтобы кто-то отказался от секса с Мадонной или Вуди Харрельсоном из-за небольшой щели между зубами, а? Да ни фига! Потому что они знамениты, и Харли Джеймс тоже, по крайней мере, в наших краях.

Но потом он заговорил…

Черт побери!

Харли был чертов кривозубый дебил!

Ну, то есть я знала, конечно, что его исключили из школы, но я-то думала, это потому, что он имел преступные наклонности, а не потому, что у него был низкий IQ и скорость произношения, как у трехпалого ленивца, нажравшегося снотворных.

Фу.

По крайней мере, на него хотя бы было приятно смотреть, особенно выше носа и ниже шеи, и он был очень теплым и дружелюбным (что было не очень удачно, потому что от этого он часто улыбался, а эти зубы…), и его голос был таким же медленным, глубоким и бархатным, каким я его запомнила из нашего телефонного разговора…

Хммм.

Будучи вечным оптимистом, я все же пошла выпить с Харли кофе. Если бы еще Рыцарь увидел нас вместе, пока нижняя часть лица Харли была скрыта чашкой из-под кофе, то, что у него нет зубов и половины мозга, не имело бы значения… Рыцарь бы понял, что я теперь под защитой самого Харли Джеймса – великого, взрослого мужика, который выдыхает напалм и пожирает таких мальцов, как он, на завтрак. По крайней мере, у Харли была эта репутация, а для моих целей мне была нужна именно она.

Не знаю, было ли это потому, что мои ожидания от этого дня так заметно понизились, или потому, что Рыцарь после нашего разрыва буквально превратился в сталкера на стероидах, но спустя час нашего с Харли свидания я поняла, что он, пожалуй, начинает мне нравиться. При том что он выглядел, как будто сошел с плаката «Sex Pistols», и у него был голос, который звучал, как из переговорного устройства за пуленепробиваемой стеклянной стеной в городской тюрьме, от него исходило ощущение расслабленности, дружелюбия и даже счастья. А поскольку меня вырастили два доброжелательных, курящих марихуану хиппи времен Вудстока, эта спокойная самодостаточность Харли была мне привычна и знакома.

Это хорошо. Это правильно. Этот человек никогда не обидит меня. Он будет меня ценить и защищать. И он, похоже, достаточно тупой, чтобы, если надо, прогнать Рональда чертова МакНайта. Угу, наверное, он сойдет.

Глупый, глупый мозг.

Как выяснилось, знакомое ощущение от Харли не имело никакого отношения к его духу, а было связано с тем, что он, как и мои родители, просто был постоянно обкурен. Я думаю, Харли был просто физически не в состоянии оставаться трезвым. Он курил, нюхал и глотал столько всякой дряни, что, когда мы с ним познакомились, я, наверно, могла бы при желании смывать его кровью лак с ногтей и торчать, просто вдыхая его испарения. В свое оправдание могу сказать только, что я честно первые несколько месяцев наших отношений не знала, что он на наркотиках. Как я уже говорила, мои родители тоже всегда были накурены, так что постоянно полуприкрытые глаза и невозможность определить время не были для меня чем-то необычным. Я списывала это на его низкий IQ.

А потом, в один прекрасный день, мы тогда встречались уже около трех месяцев, Харли уставился на меня стеклянным взором и, как бы между прочим, заметил:

– Глянь, это, кажись, первый раз я вижу тебя на трезвую голову.

И прежде чем я смогла осознать весь смысл этого замечания, он разразился хохотом, запрокинув голову и утирая набежавшие слезы.

Прошло какое-то время, прежде чем он смог выдавить:

– Вот же черт! Я на фиг забыл, что выкурил тогда с Марком хренову кучу травы перед твоим приходом. Уаха-ха-ха-ха-ха!

И вот тогда я и поняла, что Харли никогда не был не накуренным.

* * *

Во имя спасения от Рыцаря (ну, или чтобы вызвать его ревность) я старалась сосредоточиться на положительных качествах Харли. Он и вправду был очень милым, если не считать зубы. У него было длинное, стройное тело, гардероб и привычка к наркотикам, как у приличного панк-рокера, но не было их эмоционального багажа. При том что у него была репутация завзятого преступника, для меня Харли стал глотком веселья, флирта и свежего воздуха. Он вызывал у меня улыбку, я с ним кончала, и он был достаточно взрослым, чтобы покупать мне сигареты и спиртное. О чем еще можно было мечтать в шестнадцать лет?

Мне было плевать, что у Харли не было образования, интеллекта и будущего. Меня не волновало, что у него нет машины. Я даже смирилась с тем, что он живет в этом заплесневелом сарае 70-х годов, где два взрослых человека спят бок о бок на узких кроватях.

Когда мы с Харли только начали встречаться, он делил однокомнатный подвал в доме у своей мамы со своим младшим братом Дэвидсоном, который работал в местном армейском магазине. У Дэвидсона в шкафу была впечатляющая коллекция самодельных взрывных устройств, обрезов, больших пистолетов, ручных гранат и приборов ночного видения. У него даже было то, что я в то время считала небольшим прибором лазерного наведения, но потом выяснила, что это была просто модель.

Обнаружив смертельную коллекцию Дэвидсона, их мама (которая в тот момент была замужем за своим восьмым мужем и выглядела именно так, как может выглядеть женщина, назвавшая своих детей Харли и Дэвидсон) решила, что настал момент разделить ее сыновей с их возрастающими криминальными наклонностями. И хотя из них двоих оружие собирал именно Дэвидсон, Харли был старше, и у него не было работы, так что она выгнала его жить в угол гаража, который отчим поспешно осушил и в который провел электричество.

Так люди обычно относятся к помету щенят. Они милые и пушистые, но совершенно не могут соблюдать правила общежития, типа не писать на пол, так что их держат в теплом и сухом месте типа гаража и навещают тогда, когда они напоминают о своем существовании, устраивая шум.

У Харли в гараже был телевизор, и больше ничего.

Но было нечто, с чем я не могла смириться, существования чего не могла признать, что всегда унижало и оскорбляло меня. Это были татуировки Харли. Господи боже мой, эти татуировки. Дневник, ты знаешь, я люблю тату на мужчинах, но эти тату были унижением для нас всех. Когда бы я ни бросала взгляд на бицепсы Харли, мне хотелось плакать. Я даже не знаю, с чего начать. Я чувствую, как мое сердце начинает стучать, а щеки наливаются краской только при мысли об этом преступлении против искусства. Их отвратность вызывает у меня естественные реакции организма. Вот насколько они были – и есть – ужасны.

Глубокий выдох… Ну так вот.

13

Тук-тук. Кто там? Динь-Дон

Тайный дневник Биби

21 сентября

Дорогой Дневник, из всех ужасных вещей, в которых я успела тут признаться, эти татуировки вызывают у меня наибольшее отвращение, а ведь они были даже не на моем теле. Хотя, конечно, я полагаю, технически они иногда оказывались на нем. (Ну, ты понял.)

Справедливости ради, я вообще не знала, что у Харли есть татуировки, до тех пор, пока он не припарковал свой сосискомобиль в моем гараже. (Я говорю сосискомобиль, потому что эта штука была размером почти со знаменитую хот-договую машину Оскара Майера. Почти.)

После первого знакомства с этим пятикилограммовым удавом из штанов я начала называть Харли «Динь-Дон». Он был польщен, так как думал, что это из-за размера его члена. Благослови его, господи.

Я сорвала с него одежду в темноте подвала, и уже только потом, когда мы со всем закончили, и я включила яркий флюоресцентный свет, я заметила нацарапанное у Харли на груди странное маленькое слово. Оно было слева, над грудной мышцей, слишком высоко, чтобы быть на сердце, где-то между сердцем и ключицей. Татуировка была очень бледной, словно ее написали карандашом или делали в тюрьме. Тюремные татуировки почему-то всегда имеют бледный вид. (Во всех смыслах этого слова.)

Прищурившись, я пригляделась внимательнее, пытаясь понять, что же там написано, пока Динь-Дон был сосредоточен на вползании в свои кожаные штаны и не замечал моих изысканий. Мне удалось разобрать слово из трех букв, нацарапанное корявой черной линией, – РУК.

И все. Просто РУК. На груди. На его чертовой груди было написано РУК, Дневник.

Рук… рук…

Наверняка это должна быть какая-то шутка, сокращение или игра слов. Люди же не просят других людей навсегда пометить одну из своих частей тела названием другой его части, да?

В поисках какого-то объяснения мой мозг начал судорожно перебирать образы, фразы, шутки, анаграммы, песни и прочие ассоциации всего моего жизненного опыта. И не нашел ни-че-го.

Когда Динь-Дон наконец снова втиснул свою анаконду в свои обтягивающие штаны, я спросила у него об этом. И тут же страшно раскаялась.

Харли радостно – слишком радостно – объяснил:

– А, ты про это? Ну, там должно было быть ПАРНИ 168 БРУК СТРИТ, но парень, который мне это делал, смылся из города, не успев все закончить.

Пожав плечами, он начал искать свою майку, нисколько не смущаясь тем, что сказал.

У меня было столько вопросов по поводу его объяснения, что я прямо не знала, с чего начать.

«Значит ли это, что ты принадлежишь к банде? Этот парень исчез из города через пятнадцать минут после того, как начал делать тату? Выскочил из окна ванной? Вся эта надпись не заняла бы больше сорока, ну максимум пятидесяти минут? Или, погоди, «исчез из города» – это такой эвфемизм для слова «прирезали»? И почему он начал с середины слова в середине фразы? Он что, страдал дисграфией?»

Почувствовав мое недоумение, Динь-Дон продолжил, засовывая босые ноги в незашнурованные ботинки:

– Когда мы жили в Атланте, я был в тусовке, которую называли «Парни из сто шестьдесят восьмого на Брук-стрит». Мы все жили в этом дерьмовом домище, и это был адрес – 168 Брук-стрит. – Улыбаясь, словно вспомнил добрые старые времена, он добавил: – Они называли меня Лишайный Джеймс.

Лааадно, по поводу этого перла у меня возник только один вопрос. Я изо всех сил пыталась не показать своего отношения ко всему этому, задавая его.

– А почему они называли тебя Лишайный Джеймс?

– О, да потому, что у меня был лишай. Это было действительно мерзкое место.

У меня не было слов. Мой мозг растерял все слова. Только электромагнитная пульсация всех чувств, вставших дыбом, и звон тревожной сирены и мигающих стрелок, показывающих мне на выход. Я только что потрахалась с парнем, у которого не только был – ну, по крайней мере, я надеялась на прошедшее время – лишай, но который еще и гордился этим прозвищем!

Прежде чем я успела подобрать свои пожитки и ломануться с позором через двор к выходу, Динь-Дон повернулся, чтобы подобрать свой ремень. И я увидела его правую руку.

На первый взгляд это выглядело как обычная этническая картинка – яркие черные линии, которые раздваивались сверху, а книзу сходились в острие. Я почти не обратила на нее внимания, торопясь смотаться оттуда, но все же заметила, насколько она простая. Обычно этнические узоры более затейливые и занимают больше места. А у этой штуки было просто три конца, и никаких завитков или наворотов. Больше всего она напоминала толстую, остроконечную, плохо нарисованную букву «У».

Я просто должна была спросить. Снова стараясь не выдать своего ужаса, я указала на его правое плечо:

– А расскажи вот про эту?

Он снова улыбнулся своей милой, невинной тут-совершенно-нечего-стесняться улыбкой и сказал:

– О, это моя родовая картинка.

Я фыркнула. Просто не смогла удержаться. Было так мучительно сдерживать подступающую истерику.

Пока я, закусив губу, тщетно пыталась подавить смешок, Динь-Дон рассеянно подбирал остатки своей одежды, продолжая рассказ:

– Ну да, она не совсем закончена, но у меня тогда не хватило денег на все, ну и… Ну, ты понимаешь.

«Не совсем закончена? Да там и половины не сделано! Это просто чертова буква «У», ты, безмозглый дебил!»

Ну и все. Настроение было убито окончательно, и мне срочно нужен был душ со скипидаром. Срочно.

Я вежливо попрощалась и вышла, Динь-Дон провожал меня до машины. Со спины он был весь такой в кожаных штанах, заклепках, без майки, взлохмаченные с перетраха светлые волосы…

Хммм… А из-за чего, собственно, я так расстроилась?

А, ну да, лишай и задержка умственного развития.

Но… Но он был милый, добрый и влюбленный в меня.

И я решила, что, если он будет всегда носить майку, эти тату присоединятся к длинному списку Недостатков Харли, С Которыми Я Была Готова Мириться Ради Того, Чтобы Рыцарь Ревновал и Боялся Убить Меня.

«Никто не знает про эти тату, – подумала я. – Можно притвориться, что их и нету».

Но это было до того, как я увидела татуировку на голове.

* * *

Хоть я и знала, что у Харли есть еще татуировка на какую-то дурацкую фантастическую тему я-не-слушала-когда-он-мне-рассказывал-но-думала-что-там-космический-корабль прямо на макушке, меня это не волновало, потому что эта фигня была полностью скрыта его совершенно прелестной копной пышных светлых волос. Определяющим словом в этой фразе является слово «была». Она была скрыта – до того самого дня, как он должен был познакомиться с моими родителями.

Мои родители возненавидели Харли еще до того, как увидали его. Они уже поймали меня пару раз на вранье на тему, где я провела ночь. (Очевидно, что я провела ее в объятиях Харли на узкой кровати в гараже его мамы.) Так что меня на месяц лишили прав на машину.

После очередной выволочки я решила, что, если я приведу Харли к нам на обед, то, может, родители будут как-то лучше относиться к нашему общению? Вопросительный знак тут не случайно. Не знаю, о чем я вообще думала. Наверняка я решила это, надышавшись парами того, что Харли постоянно излучал.

Поскольку у Динь-Дона не было своей машины, а моя была конфискована, я уговорила родителей свозить меня за ним на мамином «Форде Таурус» телесного цвета. И вот я невозмутимо и слегка надменно сидела на заднем сиденье, не подозревая о нарастающей и неумолимо надвигающейся на меня волне неприятностей. Когда мы подъехали ко входу в дом мамы Харли, мне вообще вскружило голову. Я была наказана уже неделю и просто умирала от желания наконец увидеть мою копию Билли Идола (с закрытым ртом и в майке, конечно), предвкушая, как он поднимется по ступенькам из своего сырого, проеденного термитами подвала в мои нетерпеливые объятия.

Моя мама бибикнула.

«Классно, мам».

Но когда Харли наконец появился, мое головокружение сменилось чем-то другим. Смущение? Разочарование? Он как-то изменился. Что-то было очень не так. Мой мозг сообразил, что случилось, только когда он пробежал весь двор и уже начал открывать дверцу нашей машины.

Харли побрил голову… Совершенно наголо… Прямо перед встречей с моими родителями.