Наш Артем

— Победим ли мы сегодня или не победим, но выступать мы должны. Даже наше поражение пойдет в итоге нам на пользу. Научимся лучше драться. За одного битого двух небитых дают. Придет время, мы снова пойдем в бой. В конечной победе нашего святого дела не сомневаюсь.

Дружинники ночными улицами спешили на Гельферих-Саде. Они знали, что кто-то из их товарищей сейчас рвет телефонные провода, готовится к занятию канцелярии губернатора, телеграфа, банка. Два часа ночи. Сторож у проходной завода, зябко поеживаясь, мечтал о смене, теплой постели и не сразу услышал стук в дверь.

— Кто идет?

— Телеграмма!

Через минуту сторож уже мечтал о том, чтобы остаться в живых. Дружинники связали его, затолкали в угол будки. А сами прошли на завод.

Артем, как гостеприимный хозяин, стоял у дверей проходной и распоряжался — кому куда следовать. Подходили боевики с бомбами — им нужно было указать самые удобные позиции. Те, кто нес винтовки, занимали огневые точки, заранее присмотренные. Явились и санитарки с Сабуровой дачи. Все шло так, как намечалось, только солдаты почему-то запаздывали. Артем никогда ранее не верил в предчувствия, потешался над суеверными. Но, право, сейчас готов молиться всем богам, лишь бы услышать мерный топот солдатских сапог по булыге. Но его не слышно. Первыми начинать восстание должны были солдаты Московских казарм. Их придется поторопить, и Саша Садевский отправился курьером, благо тут недалеко.

Подошел к длинным, приземистым домам, образующим замкнутый четырехугольник. У ворот заметил группу офицеров. Что за оказия! Ведь ворота, как и договорились, должны охранять свои, солдаты-боевики. Саша завернул за угол Ващенковской улицы, там забор, огораживающий казарменный плац. Подпрыгнул, подтянулся, заглянул, и руки разжались сами. На плацу, сбитые к стене казарм, растерянно топчутся двести — триста солдат. Их охраняют караульные, с винтовками наготове. А вокруг полицейские, офицеры, разглядел даже попов с крестами… И подводы со шкаликами водки, а на закуску, кажется, пряники.

Все ясно, опять кто-то предал. Солдаты революционных полков разоружены. Рабочим предстоит сражаться в одиночку.

Артем в тяжелом раздумье: в Москве, судя по отрывочным сведениям, вовсю развернулись уличные бои, исход которых далеко еще не ясен. А Петербург почему-то молчит. Говорят, что где-то там, в Сибири, не то в Чите, не то в Благовещенске, тоже полыхают восстания. И в то же время ползут леденящие слухи о карательных экспедициях, в которых простые солдаты вновь льют кровь простых рабочих и крестьян.

Может быть, еще не поздно отложить вооруженное выступление? Без армии оно обречено на провал. И уж совершенно неизбежно поражение, если армия останется на стороне царизма.

Пять часов утра. Перед заводом появились отдельные казаки. Подскачут, глянут, и во весь карьер обратно. И все же одного словили и допросили. Стало ясно — выступление солдат провалено, революционные полки разоружены и заперты в казармах. Артем уже больше не колебался. Если сейчас дать отбой, рабочие не поймут, нужно сражаться. И нужно, пока не поздно, договориться с дружинниками паровозостроительного, чтобы они по сигналу ударили в тыл войскам, уже окружающим Гельферих-Саде. Артем отправился к паровозникам.

Кольцо правительственных войск сжималось. Уже выкатили на прямую наводку орудия, установили пулеметы.

На Гельферих-Саде явился парламентер. Или немедленная капитуляция, или безжалостный артиллерийский расстрел. На ответ — тридцать минут. Позвонили Артему на паровозостроительный. А там митинг, настроение у рабочих боевое. Артем пообещал поддержку, попросил дружинников на Гельферих-Саде продержаться до подхода паровозников. Три тысячи рабочих паровозостроительного, предводительствуемые боевой дружиной во главе с Артемом, строятся в колонну. Развернуты красные знамена. У дружинников в руках винтовки, револьверы, бомбы; остальные берут что попадет под руку: железные прутья, полосы, гаечные ключи.

На Гельферих-Саде собрали митинг: как быть с ответом на ультиматум военного командования? Настроение у осажденных подавленное. Нашлись слабые души, которые предложили сдаться. Несколько десятков человек, в большинстве студенты-меньшевики, вышли из ворот завода с белым флажком. Их тут же арестовали. Остальные молча разошлись по своим местам, готовые к бою.

На втором этаже длинного, выходившего фасадом на площадь старого заводского здания находился склад готовой продукции.

Дружинники освободили места между окнами, в простенках. Здесь обосновались бомбометальщики. Из окон здания хорошо просматривалась вся Конная площадь с расположившимися на ней войсками. Часть боевиков разместилась во дворе и у забора, прилегающего к улице, некоторые забрались на снежные сугробы.

Время ультиматума истекло. Заиграл горн. Это было первое предупреждение осажденным. Снова заголосили трубы — второе предупреждение. И наконец, третий сигнал; его покрыл грохот пулеметов, ружейных залпов. Громыхнули пушечные выстрелы.

Но первые залпы были направлены не по заводу Гельферих-Саде, а в обратную сторону, откуда показалась колонна паровозостроителей.

Дружинники паровозостроительного, стараясь опередить правительственные войска, захватить инициативу, ринулись в атаку. Но солдаты и казаки отступили ровно на столько, чтобы револьверные пули до них не доставали, и открыли залповый огонь. Убитые, раненые усеяли площадь. Казаки стреляли по санитарам, случайным зазевавшимся прохожим.

Артем, бросившийся в атаку вместе с дружинниками, остался жив. Дружинники засели за укрытиями и продолжали вести редкий огонь. Теперь вся огневая мощь правительственных частей обрушилась на осажденный завод Гельферих-Саде.

Недолгим было сопротивление защитников завода. Охотничьи ружья, револьверы и даже бомбы-самоделки ничего не могли поделать с пушками и пулеметами. Пушечные залпы пробили брешь и в заводских стенах, под обломками которых были погребены дружинники-бомбисты.

Дима Бассалыго, возглавлявший дружину, выбросил флаг переговоров. Их по возможности затягивали, чтобы успеть припрятать оружие и дать время скрыться руководителям восстания, дружинникам-активистам. Полиция и войска задержали сто тридцать семь человек, но среди них не было членов штаба восстания и почти не оказалось дружинников.

Артему и его товарищам пора было уходить, иначе попадешь в окружение.

Отходили к винному складу и дальше, на Заиковку.

На Сабурову дачу было перевезено двадцать раненых и несколько человек убитых. Мертвые были помещены в морг.

Полиция потребовала выдачи трупов, но, по совету Артема, администрация больницы под формальным предлогом отказалась это сделать. Предполагалось организовать демонстрацию во время похорон.

Вечером на Сабурке состоялось собрание членов РСДРП. Артем выступил на этом собрании и подверг разбору все действия восставших: ошибок было допущено много. Не сумели сохранить в тайне план восстания, дали возможность провокатору оповестить врагов и тем вывести из борьбы такую большую силу, какую представляли революционные солдаты. Кто-то из меньшевиков, членов Федеративного совета, помешал выполнению приказов о захвате канцелярии генерал-губернатора, телеграфа, жизненно важных учреждений города. Плацдарм восстания таким образом сильно сузился. Было много и других серьезнейших промахов в подготовке и проведении восстания.

— Но не будем унывать, мои дорогие боевые товарищи! Хотя нас и разгромили, буржуазия не забудет выступления харьковских пролетариев. Мы дали хороший урок самодержавию. Нас побили, но мы сплочены сейчас, как никогда. Это были цветочки, ягодки впереди…

На собрании большевиков было решено проводить партизанские выступления, нападать на полицию, на охранников. Показать властям, что силы революции не разбиты и не побеждены.

А тем временем в городе шли аресты. По улицам днем и ночью разъезжали патрули. Тюрьмы были переполнены арестованными. Но руководители восстания были на свободе, на свободе оставался и Артем.

Начальник харьковской охранки знал, что Артем укрывается на Сабуровой даче. Охранка пыталась, и не раз, схватить его, но все ее попытки кончались провалом. А ведь жандармы были хорошо информированы чуть ли не о каждом шаге Артема.

«По полученным сведениям, — пишет начальник охранки, — нелегальный «Артем» посещает в городе здание земской управы, где часто присутствует на заседаниях в качестве представителя низших служащих земской больницы на Сабуровой даче, хотя таковым вовсе не состоит, а просто избрал себе там жилище при посредстве фельдшерицы Базловой и техника по электрическому освещению Соболева и устраивает совещания остатков Федеративного Совета.

Для поимки «Артема» устраивалось наблюдение несколько раз за помещением земской управы, которое наблюдало его присутствие там, но проволочка за получением наряда для ареста «Артема» при выходе всякий раз давала возможность ему ускользнуть…»

Конечно, это была попытка харьковской охранки оправдаться перед своим высшим начальством, ссылка на какие-то мифические наряды, отсутствие которых мешало схватить Артема:

«…В заседаниях управы «Артем» вел себя крайне резко и преступно. На запрос председателя, почему он, назвавшийся Тимофеевым, является представителем от низших служащих земской больницы, когда по сведениям управы он в числе таковых не значится, «Артем» отвечал, что он не желает давать ответов на такой неуместный, по его мнению, вопрос, так как «Артем» считает себя агентом «партии социал-демократов», которому поручен район Паровозостроительного завода и Сабуровой дачи, и потому он поступает служащим сам по своему усмотрению в одно или другое место, где ему всего нужнее и удобнее выполнить требование партии. После этого «Артем» заявил собранию восемнадцати гласных земцев под председательством князя Голицына… что теперь наступил такой политический момент, когда можно сказать только — иду направо или налево. Как представитель крайней левой, «Артем» объяснил земцам в страстной речи, что только его точка зрения правильна и что в ней он признает одно средство — вооруженную с правительством борьбу, для которой он собирает пожертвования… Заседание управы слушало молча «Артема» и дало ему возможность безнаказанно уйти из заседания, не передав в руки властей. Осведомленный обо всем этом генерал-губернатор решил арестовать «Артема» и доктора Тутышкина, и если представится возможность, то и застигнутых там членов Федеративного совета. С этой целью был назначен обыск на Сабуровой даче в ночь на 21 сего декабря…»

Не раз ночами к Сабуровой даче подходили наряды полиции и жандармов. Они надеялись застать врасплох вот уже несколько месяцев находивших здесь укрытие дружинников. Да не тут-то было. Дача охранялась и днем и ночью. Много было «охотников» и раньше побродить вокруг нее, а если повезет, проникнуть внутрь, но кончалось это для них плохо. Охранка не догадывалась о том, что дружинники организовали свою службу контрразведки. Они добывали фотографии шпиков, и горе тем из них, кто рисковал появиться в больничном городке. Многие исчезали бесследно. Патрульные дружинники предупреждали Артема о появлении полиции, и тогда он немедленно скрывался в палате для буйных больных. Он знал, что если полиция пойдет шарить по палатам, ей несдобровать — больные могут и убить. Жандармам в качестве трофея однажды досталась куртка Артема да паспорт на имя крестьянина Ивана Лихотина, оказавшийся в кармане куртки.

Ночь на 21 декабря 1905 года была темной и вьюжной. За стенами больничных корпусов неистовствовал ветер. Снежные заряды били по окнам, что-то дьявольское свистело, визжало и выло в непроглядной тьме. Патрули, невзирая на непогоду, были, как обычно, на своих местах. Контролировалась местность от больницы до Народного дома. Артем и его товарищи спали, надеясь на патрульную службу. Но, очевидно, непогода усыпила бдительность патрульных. «Кто в такую снежную пургу сунется сюда, на Сабурову дачу», — думали товарищи в дозорах. А враг как раз и воспользовался зимним ненастьем. Под покровом тьмы и снежной пелены к больнице стягивались большие силы полиции, казаков и жандармов. Как тени из призрачного мира, плыли они в снежном мареве. И были обнаружены сторожевыми постами, но почти уже у самых стен больницы.

В отделение Даши Базловой, где находился Артем, вбежала дружинница Вера Алексеева, словно одетая в снежный саван. Она закричала:

— Товарищи, спасайтесь, уже вся больница оцеплена войсками, казаками и городовыми!

Даша Базлова не спала, она никогда не спала в те ночи, когда Артем находился в ее отделении. Она мигом разбудила Артема и отдыхавших вместе с ним товарищей. Выпустить Артема и других членов комитета из главного корпуса больницы — значит передать их в руки полиции, ибо уже все входы и выходы из здания заняты полицейскими. Базлова, как об этом заранее договорились на случай крайней опасности переодела комитетчиков в форму служителей и развела их по рабочим местам. Что делать с Артемом, как его укрыть от полиции? Доктор Тутышкин посоветовал:

— Заприте немедленно все входы и выходы в корпус и отделение, прикажите служителям не впускать сюда ни единую живую душу без моею разрешения. Артема поместите в изолятор для буйных больных, переоденьте его в больничное белье, сделайте укутку[5] и уложите в постель.

Базлова быстро, с профессиональной сноровкой выполнила указания доктора Тутышкина. Артема укутали, положили в изолятор, для лучшего маскарада приклеили черные усы.

В это время полиция ворвалась в помещение первого этажа и начала ломиться в двери, ведущие в отделение буйных. Служитель отодвинул глазок на двери и, увидев полицейского, вызвал дежурного по отделению.

— Я дежурная фельдшерица и без доктора-ординатора Тутышкина никому открывать дверь не имею права, — сказала полицейским Даша Базлова.

Полицейские выругались и пошли искать квартиру доктора Тутышкина.

В квартире известного охранке доктора был произведен обыск. Тутышкин, отказавший полиции в допуске в отделение, был тут же арестован и отправлен в тюрьму. Даша зашла в изолятор к Артему, чтобы проверить, как он там себя чувствует. Общество, в котором очутился Артем, было довольно своеобразным: рядом с ним лежал буйнопомешанный, который через каждые пять минут кричал дурным голосом, что он полено, и требовал, чтобы его положили в печку. Сумасшедший был также в укутке, двинуться с места не мог, но произвел на Артема сильное впечатление. Когда Базлова появилась в изоляторе, Артем, улыбаясь, попросил ее забрать его отсюда, а то, чего доброго, он тоже может превратиться в полено!

В корпусе стало тихо. Полиция не решалась ломать двери и врываться в палаты для буйнопомешанных. Сочли за доброе подождать до утра, вызвать больничное начальство из города и тогда произвести тщательный осмотр всего корпуса.

Второй этаж сообщался с первым не только единственной лестницей, которая охранялась снизу и сверху дюжими служителями, но также специальным подъемником-лифтом, в котором поднималась наверх пища больным. Базлова вызвала фельдшерицу нижнего общего отделения Женю Смирнову, члена партии, и попросила ее принять Артема.

— Я спущу его в подъемнике. От тебя ему легче будет уйти во время прогулки больных по парку.

Артема благополучно переправили в нижнее отделение. Рано утром нужно было позаботиться об отправке из корпуса членов комитета, которые были переодеты в служителей. Одному из них вручили в руки самовар, другому — половую щетку и тряпку, остальным — кастрюли для завтрака больным. Смирнова открыла двери и хотела выпустить шестерых комитетчиков. Но у входа в корпус стояли полицейские, они преградили дорогу:

— Без разрешения пристава никого не велено выпускать.

Женя Смирнова подняла шум:

— Пришли посторонние люди и мешают работать, оставляют больных голодными!

На крик фельдшерицы пришел пристав Сизов. Он разрешил выпустить «служителей» из корпуса — товарищи были спасены. Но в корпусе оставался Артем, и это сильно беспокоило всех, кто знал о том, какая опасность ему грозит.

Базлову по телефону вызвали в контору больницы на допрос. Следователь из охранки в черной сюртучной паре и жандармский офицер сидели за столом.

— Где Артем? Отвечайте немедленно, мы все о вас знаем. Если будете молчать, арестуем, отравим в Петропавловскую крепость, там и сгниете.

Базлова ответила, что никакого Артема она не знает.

— Глупый вы человек, Базлова, не думаете о своем будущем. Скажите нам, где Артем, и вы не будете выброшены из больницы, мало того — вам прибавят жалованье.

Даша еще раз подтвердила, что Артема не знает и поэтому не может сказать, где скрывается этот неизвестный ей человек.

Тогда рассвирепевший жандарм вскочил со стула и прохрипел:

— Знаем, подлая, что скрываешь Артема в своей берлоге! Сейчас приедет врачебный инспектор, и тогда мы вытащим твоего гостя, а тебя повесим на первом фонаре. Вон отсюда!

Базлова вышла из конторы и со всех ног бросилась в свой корпус. В отделении она нашла Смирнову, рассказала ей о допросе и потребовала немедленно выводить больных на утреннюю прогулку. Были сейчас же собраны семьдесят умалишенных и строго по больничному распорядку выведены в парк, мимо стороживших у входа в корпус полицейских. Среди больных был и Артем. Отличить его от других было невозможно. Черные усы, свисающие вниз, бессмысленные и тусклые глаза, какая-то странная, загадочная улыбка, застывшая на лице, — таков был портрет одного из семидесяти больных. Обратно в корпус вернулись не все, но их, к счастью, не пересчитывали. Артем бежал через парк, бежал в больничной одежде в заводской район. Но это уже было неважно. Главное, спасен.

Между тем часов в двенадцать дня пожаловал на Сабурку врачебный инспектор Грабовский. Он позвонил на второй этаж главного корпуса и вызвал Базлову. Зная, что все товарищи в безопасности, Даша, приветливо улыбаясь, спросила инспектора, чем может ему служить.

— Откройте дверь и впустите к себе в комнату агента полиции, старшего фельдшера и меня.

Базлова подчинилась приказу. Грабовский отвел Дашу в отдельную комнату, запер и доверительно сказал:

— Где Артем? Если он еще здесь, в отделении, то его можно спасти. Поверьте мне, я ваш друг.

История с Красной Шапочкой и Серым Волком не повторилась.

— Ведите меня по отделению, — сказал Грабовский фельдшерице уже другим, не заискивающим тоном, когда понял, что эту женщину на мякине не проведешь.

— Не поведу я вас и полицейских по палатам, сами не хуже меня знаете здесь все ходы и выходы.

Охранники бросились искать Артема в палатах. Вошли в первую. Больные, увидев посторонних, заволновались, многие из них, до того как попасть в психиатрическую больницу, были участниками революционных волнений. Их тяжело избивали в застенках полиции. И вот, узнав в агенте охранки одного из своих палачей, они с диким криком бросились на полицейского и на всех пришедших в палату незнакомых людей. Избиение было настолько серьезным, что угрожало их жизни. По тревоге прибежали служители и растащили больных. А окровавленные и истерзанные незваные гости были вынесены из корпуса. Волнение больных передалось и в другие палаты. Желание продолжать обыск у охранников исчезло. К вечеру генерал-губернатору было доложено о безрезультатности облавы на Сабуровой даче. Был задержан лишь один Саша Садевский, но и тот сумел вечером убежать от часовых.

Памятник Артему в городе Артемовске.

В крестьянской семье Евдокии Ивановны и Андрея Арефьевича Сергеевых 7 марта 1883 года родился сын Федор.

Федор Сергеев — студент Московского высшего технического училища.

Февраль 1902 года. Федор Сергеев с товарищами у памятника Пушкину.

Париж 1903 года. Букинисты на берегу Сены. Один из парков Парижа.

Харьков. Аптека на углу Сумской и Рымарской улиц.

Завод земледельческих машин в Харькове после вооруженного восстания 1905 года.

Городская управа в Харькове. Здесь в 1905 году выступал Артем.

Одна из конспиративных квартир Артема в Харькове.