Помоги проекту - поделись книгой:
На последнем собралось более тысячи человек… говорили речи Николай Клестов и «Артем». Первый обрисовал свое печальное положение после ареста 18 февраля, лишившего его плодотворной работы на социал-демократической ниве, ознаменовавшейся победой пролетариата 17 октября, а второй передал в самых сгущенных красках петербургские события в октябре, призвал к борьбе и вооружению рабочих для всеобщего восстания, которое не должно допустить Государственной думы, но вместо нее объявить Демократическую республику. «Артем» призывал рабочих входить в сношения с крестьянами и организовывать их для общей борьбы с правительством. На собрании был объявлен ответ губернатора делегатам от паровозостроительного завода и Гельферих-Саде с ходатайством о снятии военного положения. Передатчик объяснил, что губернатор назвал делегатов хулиганами и обещал арестовать, если они явятся с таким ходатайством вторично. По адресу губернатора после объявления посыпалась ругань».
Приехал Артем — охранке снова нет покоя. Она не в силах организовать за ним «наружное наблюдение», проще говоря, нести систематическую шпионскую, филерскую слежку. Не в силах, ибо филеров и шпиков в заводском районе быстро распознают. Субъектам, которые следят за Артемом, грозит смерть. Многим из них уже никогда не придется выслеживать «знаменитого оратора». Но охранка имеет другие способы шпионажа. Среди рабочих, маскируясь под революционеров, живут провокаторы. Продажная душа, еще не распознанная подпольщиками, ходит где-то рядом, участвует в заседаниях комитетов, выступает на собраниях, клянется в верности рабочему делу, а через два-три часа, воровски озираясь, незаметно вползает с черного хода в здание охранки. Этот шпион-осведомитель и информирует начальство об Артеме. Это он сообщил о его приезде, о первых шагах его революционной работы после возвращения из Петербурга. За этим сообщением последовало второе. Речь шла о положении дел в «отдельной республике» — на паровозостроительном заводе.
«На паровозостроительном заводе усиленно распространяется слух, что акционерное общество намерено закрыть завод ввиду неудовлетворительного его состояния. Надо сознаться, что действительно за последнее время, когда завод сделался очагом революционных организаций, работы на нем идут отвратительно. Рабочие произвольно и почти ежедневно прекращают работы на два-три часа и собираются для слушания речей революционных ораторов, проникающих беспрепятственно под охраной рабочих в завод. Кроме того, ценные пропагандисты под видом рабочих принимаются на завод, где они, конечно, ничего не работают, ибо не умеют, но зато успешно агитируют на заводе. Таким был на заводе одно время нелегальный «Артем». Администрация завода и местный полицейский надзиратель это хорошо знают, но умалчивают из страха…»
17 октября самодержавие разразилось манифестом, в котором народу было дано много лживых обещаний: свободы слова, собраний, организаций обществ и союзов, неприкосновенности личности. В манифесте царя провозглашалось создание «российского парламента» — Государственной думы с правом издавать законы. Ленин оценивал этот манифест не как широкий жест царизма, а как результат революционного натиска масс на царизм, который уже не мог «управлять по-старому».
Большевики, и в первую голову Артем, без устали разъясняли рабочим лживую сущность царского манифеста.
Особенно часто бывал Артем на Сабуровой даче. Здесь хранилась значительная часть оружия, здесь собирался Харьковский комитет РСДРП большевиков. Многие из персонала больницы были членами РСДРП. Не только санитары и медицинские сестры примыкали к движению, но и некоторые врачи.
Но не все обстоит благополучно в этом будто бы специально созданном для конспиративных целей больничном городке. Главный врач больницы Якоби не хочет больше терпеть засилия революционеров в подчиненном ему медицинском заведении.
Ведь до какой наглости дошли эти смутьяны, чуть ли не ежедневно открыто собираются в конференц-зале больницы! Слыхано ли… И Якоби договаривается с губернской земской управой, в ведении которой находится Сабурка, об увольнении из больницы политически неблагонадежных работников. По постановлению губернской земской управы уже удалена Мария Львовна, присланная на Сабурку по решению городского комитета партии. Дашу Базлову Якоби намерен перевести из лечебного отделения и сделать заведующей прачечной. Отделить ее от революционно настроенных служащих лечебных корпусов. Доктор Тутышкин, ординатор отделения, в котором работала Базлова, отстоял ее от нападок главного врача.
Чашу терпения переполнил приказ Якоби — уволить одного из лучших работников Сабуровой дачи, члена партии, проработавшего в больнице пять лет, человека многодетного. Артем — «слесарь по ремонту водосточных труб» — созвал экстренное собрание. Решением собрания была объявлена общая забастовка.
В больницу прибыл попечитель от земства — Задонский. Он выслушал требования служащих и обещал отменить решение главного врача о незаконно уволенных. Попечитель также обещал удовлетворить просьбу служащих о повышении заработной платы. На беседе с попечителем, естественно, присутствовал и главный врач Якоби. Этот распоясавшийся самодур раскричался до хрипоты, угрожая увольнением всем смутьянам. Якоби уже успел побывать на приеме у губернатора, и тот обещал помочь навести порядок в больнице. В случае забастовки будут присланы солдаты из военного госпиталя и сестры из Красного Креста.
На общем собрании служащих Артем предложил удалить Якоби из больницы, избрать комиссию и передать ей все управление больничными делами. Здесь же, на собрании, была создана такая комиссия, в нее вошли доктор Тутышкин, Даша Базлова, Артем и другие. Собрание поручило трем членам больничной комиссии без промедления сообщить Якоби, что его отстраняют от должности.
Делегаты, посланные к Якоби, нашли его вместе с Задонским на кухне. Шла раздача обеда. Главному врачу здесь же, в присутствии поварихи, рабочих и служащих было объявлено о его увольнении. Якоби онемел от неожиданности, но это продолжалось недолго. Придя в себя, бывший главный врач заорал на делегацию:
— Уходите вон, я никаких делегатов не признаю! Я сейчас же снесусь с полицией, и вы все будете арестованы!..
Артем спокойно ответил:
— Руки у вас коротки арестовать нас всех. Народ не посадишь за решетку. За неподчинение воле общего собрания рабочих и служащих больницы мы будем вынуждены удалить вас отсюда силой.
Между тем кухню окружила толпа служащих. Артем, обращаясь к собравшимся, весело сказал:
— Товарищи, расступитесь, дайте дорогу доктору…
Толпа расступилась, образовав проход для Якоби, но тот и не думал никуда уходить.
— Что ж, бывший главный доктор не желает уходить сам. Наш долг помочь ему сдвинуться с места.
Кто-то из толпы крикнул:
— Раз не хочет добром, вывезем его на тачке!
Появилась тачка, в которой на кухню подвозили мясо. Двое санитаров взяли брыкающегося Якоби под руки и положили в вонючую тачку, а кочегар Мокей Рябуха схватился за ручки и покатил «экипаж» позора.
Вид у главного доктора был страшный: глаза выпучены, рот раскрыт, костюм в грязи — впору было везти Якоби не за ворота, а в палату буйнопомешанных.
— Товарищи, оставьте его, — не выдержали нервы у Артема.
Всю ночь совещались члены больничной комиссии. Вопросов было много. Ведь в больнице около двух тысяч человек. Их нужно кормить, лечить, и в то же время нельзя уже жить по-старому, все нововведения необходимо утвердить в губернской земской управе. На заседание губернской управы направилась делегация во главе с Артемом.
Переход административной власти на Сабуровой даче в руки избранной служащими комиссии был не единичным явлением среди медицинских учреждений Харькова, аналогичные события произошли в Александровской и Николаевских больницах. Губернская управа была растеряна. Подумали, посудили и решили за благо утвердить полномочия больничной комиссии, о чем выдали официальную бумагу. Председатель губернской управы Старосельский сказал делегатам Сабурки, что он очень рад удалению Якоби, что этот человек своей грубостью надоел и в земстве.
Миссия Артема в губернской управе, таким образом, завершилась успешно. Заседание окончилось, и делегация Сабуровой дачи уже собиралась отбыть восвояси, когда Артему сообщили о надвигающейся лично для него опасности. У выхода из управы дежурят полицейские, которым дан приказ арестовать нелегального Федора Сергеева. Пришлось повторить трюк с переодеванием. Сын одного из земских деятелей, подпоручик Десятов, сочувствующий большевикам, отдал Артему свою одежду. Артем превратился в офицера и благополучно прошел через полицейский кордон.
Но новые посягательства полиции насторожили. Друзья из психиатрички посоветовали приглядеться к больным, с которыми Артем ежедневно сталкивался. Вполне вероятно, может настать такой день, когда ему придется разыгрывать не офицера, а сумасшедшего.
Говорят, береженого и бог бережет. Несколько дней он ночует в одной палате с ненормальными. Вот уж не думал, не гадал, что доведется «учиться на сумасшедшего», а приходится. Манию величия он, пожалуй, отбросит. Наполеона или Александра Македонского ему не сыграть. Собакой тоже не хочется притворяться, тем более что научиться лаять не так-то просто. Зато совсем рядом, на соседней койке, лежит «тихий» больной, впавший в детство. Кормят его с ложечки, когда говорит, то нарочито картавит, произносит такие словосочетания, которые действительно только от малых детей и можно услышать, хнычет, просится на горшочек. Интересно, а он смог бы притвориться таким «ребеночком», если бы было необходимо?
Артем лежит, закутавшись с головой. В палате даже ночью горит свет, а это раздражает, мешает спать.
Но что это? Свисток? Артем высунул голову из-под одеяла, прислушался. Вот ведь оказия! Среди психов сам скоро психом станешь!
В бурные дни всероссийской политической стачки впервые в истории родилась новая форма власти восставшего народа — Советы рабочих депутатов. Владимир Ильич Ленин горячо приветствовал Советы — эти органы вооруженного восстания пролетариата, зародыш революционного правительства.
В Харькове, как и по всей стране, шла напряженная борьба между большевиками и меньшевиками по одному из серьезнейших вопросов революции — организации Советов рабочих депутатов. Меньшевики были против образования в Харькове Совета рабочих депутатов, вместо этой формы руководства революционным движением они предложили организовать Федеративный совет комитетов РСДРП (большевистского и меньшевистского). Этот Федеративный совет, по мысли меньшевиков, должен был не только выполнять функцию партийного руководства, но и взять на себя накануне решающих событий руководство всем рабочим движением в Харькове. Меньшевики надеялись, что, пользуясь своим влиянием в Федеративном совете, они смогут сорвать вооруженное восстание харьковского пролетариата.
Случилось так, что проект меньшевиков был осуществлен, и в Харькове накануне Декабрьского восстания не был образован Совет рабочих депутатов, как это было сделано в других крупных городах России. Место Совета рабочих депутатов занял Федеративный совет комитетов РСДРП, в который вошло по три представителя от большевиков и меньшевиков. Артему не оставалось ничего другого, как повести решительную борьбу за то, чтобы влияние меньшевиков в Федеративном совете было незначительным, чтобы Федеративный совет сыграл свою роль в надвигающихся событиях.
Директор департамента полиции, характеризуя положение в Харькове, обращает особое внимание на деятельность Федеративного совета: «18 ноября во время заседания городской думы в помещение думы вошла группа революционеров и, прекратив заседание, предъявила требование: или немедленно перейти на сторону Федеративного совета и действовать против правительства, или же выйти в полном составе в отставку и передать власть Совету. После крупных пререканий с революционерами члены думы должны были разойтись».
Федеративный совет поставил своей целью объединение всех революционных организаций. Среди рабочих масс Федеративный совет пользовался настолько большим влиянием, что рабочие называли его не иначе как своим «правительством».
Вопреки желаниям меньшевиков Артем и его товарищи потребовали у городской думы отказа от власти в городе.
В записке департамента полиции о революционном движении в Харьковской губернии есть еще одно важное свидетельство роли Федеративного совета в ноябрьские дни:
«13 ноября рабочие электрической городской станции прекратили работу по освещению частных и казенных помещений. Командированному генерал-губернатором адъютанту с целью узнать о причинах забастовки рабочие ответили, что сделали это по распоряжению своего «правительства», из «канцелярии» которого ими был “получен письменный приказ прекратить освещение в домах, так как им пользуются только богачи и царские слуги, улицы же освещать в интересах пролетариата. Установить местонахождение упомянутой «канцелярии Федеративного совета» не удавалось, вследствие того, что она постоянно переносилась из одного дома в другой и в то же время тщательно охранялась созданной революционерами собственной милицией, которая была вооружена револьверами, пиками, топорами и другим оружием».
Особое внимание Артема и большевиков города привлекала работа в воинских частях Харьковского гарнизона. Жизнь показала, что без присоединения к революционному движению солдатских масс трудно ожидать успешного исхода вооруженного восстания.
Сколько раз ему приходилось переодеваться, клеить усы, бороду, сколько раз он успешно разыгрывал роль офицерика-щелкопера, поэтому кургузая солдатская шинель, измятая фуражка да туго затянутый ремень — не помеха. Да и в казармы проникнуть не столь уж трудно. Сложнее найти подход к душе и разуму замуштрованного, забитого российского солдата. Вот где пригодился в полной мере артемовский дар импровизатора, умевшего часто только интуитивно схватывать перемену обстановки, настроение не отдельного человека, а большой массы. Солдаты ныне усердные слушатели. У них есть помимо ушей и глаза. То, о чем говорит этот незнакомый солдат, они и сами видят, своими глазами. Значит, он говорит правду.
Богодуховский и Лебединский полки уже предъявили своему начальству требования, и, как оказалось, начальство струхнуло, пошло на уступки. Вот что значит — в России революция. В иное время — расстрел, и дело с концом.
Артем хорошо понимал, улавливал эти солдатские настроения и их зависимость от общероссийских событий.
В Севастополе восстание моряков — нужно, чтобы сведения о ходе восстания стали достоянием солдат Харьковского гарнизона. Мало этого, именно севастопольские события — хорошие дрожжи, на них прекрасно подойдет революционная закваска харьковских полков. Так родилась идея провести вооруженную демонстрацию в городе. Старобельский, Богодуховский, Лебединский полки обещают свое участие. Тамбовский и Воронежский — сочувствие. Солдаты выйдут на улицы города с оружием в руках вместе с вооруженными рабочими. Демонстрация намечена на 23 ноября.
23 ноября. Утро. В предрассветной мгле на плацу Старобельского полка суетятся тени. Тишину спугивает команда. «Разобрать ружья!» И, словно подчиняясь охрипшему голосу фельдфебеля Одишария, взвыли гудки харьковских заводов. Это они разбудили полковника Гоштофта, заставили их высокоблагородие вприпрыжку кинуться на плац вверенного ему полка.
Полковник, оказывается, умел не только командовать, лаяться, он быстро научился умолять. Но в армии не умоляют. Новая команда фельдфебеля, и, вторя гудкам, полковой оркестр грянул «Марсельезу». Оркестру старобельцев ответил оркестр Лебединского полка. Они сошлись на Конной площади.
Площадь черным-черна от рабочих курток, а над ними полощутся красные стяги. Рабочие пришли сюда раньше и как радушные хозяева приветствовали солдат. Как-никак, рабочим не привыкать к демонстрациям, а солдатам это в диковинку. И как важно их сейчас ободрить добрым словом. Это понимал не только Артем, понимали и рабочие. Они подхватили Артема под руки — живая трибуна, сотканная из натруженных рук. Артем в кожаной куртке, с маузером на боку — сегодня демонстрация не простая, вооруженная.
— Товарищи солдаты и рабочие! В эти дни, когда царизм уже празднует свою победу над восставшими военными моряками в Севастополе, новые и новые тысячи вооруженных сыновей родины идут навстречу революции. Рабочие дружины радостно приветствуют вас, своих братьев в солдатских шинелях. Близится час расплаты, вся необъятная Россия поднимается против самодержавия. Колеблется трон Николая-вешателя. Народу, взявшему в руки оружие, ничего не страшно. Наш путь — вооруженное восстание. Сегодня же мы продемонстрируем нашим врагам несокрушимое единство народа и армии. Пусть дрожат палачи при виде нашей силы. Да здравствует вооруженное восстание! Долой самодержавие, долой палачей народа! Да здравствует революция!
Слова Артема тонут в грозном и ликующем русском «ура!».
По Молочной улице на Москалевку, через Газовый мост, через Конторскую, многотысячная серо-черная колонна вылилась на Екатеринославскую.
Голова демонстрации перешла через мост на речке Лопань, повернула направо и, идя вдоль Университетской горки, приблизилась к Павловской площади… И передние укоротили шаг. На них с тупым равнодушием уставились змеиные зрачки пулеметов. Их было много, пулеметные гнезда, как воронье, перегородили выход к площади. За пулеметами горячили коней казаки, драгуны, стояли каре Охотского и Луцкого полков. Отдельно выстроились офицеры полков, солдаты которых находились в рядах демонстрантов.
Пулеметы могли отрыгнуть огонь каждую секунду. Времени для переговоров не было, но нельзя было и рисковать жизнью сотен людей, рисковать верой в силы революционных рабочих и солдат. Артем подался вперед. Но, обгоняя его, к пулеметчикам небрежной походкой, фуражки набекрень, в зубах цигарки, подскочил десяток «гарибальдийцев» во главе с Сашкой Рыжим:
— Братва, куда это вы нацеливаетесь, аль не видите, что свои перед вами, вон в кого цельтесь, — и Сашка указал на пузатого офицера, — иль боитесь?
Офицер затопал сапогами, взвизгнул:
— Вот чего они боятся! — и похлопал по кобуре.
Сашка выплюнул цигарку, выхватил револьвер из кармана:
— Так ци игрушки и у нас имеются!
Офицер ткнул пальцем на пулеметы:
— А вот такие имеются?
— Не, таких немае, зато у нас в кармане бомбочки, только шелохнитесь.
Вид десятка «гарибальдийцев» был решительный, и не случайно у всех в зубах цигарки, приложат огонек к запалам… и поминай как звали. Кто-то в панике крикнул: «Пропустите их!» И не успели офицеры сообразить, что же произошло, как демонстранты опрокинули пулеметы, самих же пулеметчиков подхватили, затискали в объятиях.
Демонстрация вырвалась на площадь. Артема затерли, сжали со всех сторон, а он рвался к своим «гарибальдийцам», он хотел, чтобы они овладели брошенными пулеметами. Подумать только — беспризорные «максимы»! Но они опоздали.
В этот знаменательный день были еще стычки с воинским начальством, стихийные митинги, но главное заключалось в том, что демонстрация состоялась. Она завершилась победой. Ничто не могло помешать вооруженному народу пройти по улицам родного города. Стали крепче связи большевиков с солдатами. Теперь прямой путь к вооруженному восстанию.
…Катакомбы Сабуровой дачи протянулись от котельной ко всем корпусам больничного городка. Шириною в один метр, высотою в полтора метра, они образовали причудливый лабиринт, в котором дорогу мог найти только человек, хорошо изучивший расположение этих туннелей. В катакомбах Сабурки имелись двадцать две камеры, здесь можно хранить оружие. В этих же подземных комнатах в первых числах декабря 1905 года заседал штаб, готовивший по примеру Москвы вооруженное восстание.
Оружие хранилось не только на Сабуровой даче. Большой его арсенал находился на Решетниковской улице, двенадцать, у Федора Корнеева. Во дворе его дома были спрятаны десятки винтовок, берданки, пятьдесят револьверов разного калибра и систем. Имелись и бомбы различных образцов. Круглые, их иначе называли «эсеровскими», свинчивались из двух половинок. На заводах была налажена их отливка и расточка. Были бомбы и «большевистские», в виде жестянок с паяным коробком. Они действовали безотказно. Дима Бассалыго умудрился достать где-то и принести на склад два ящика так называемых «немецких» кислотных бомб. Имелись здесь и «американские», в желтой картонной коробке с красным кругом, засыпанные песком, а при них инструкция.
11 декабря, накануне дня вооруженного выступления, в катакомбах собрался штаб восстания. Пришли делегаты от Лебединского и Тамбовского полков, от Змиевских и Московских казарм.
В подземных переходах, в кромешной тьме, бог знает что может примерещиться. Юнкер Осипов полз и всю дорогу осенял себя крестным знамением. Не приведи господь, наткнешься на привидение или, что еще хуже, на психа, и он тебя ножичком или просто зубами. А Осипов знает такое, что сделает его карьеру обеспеченной, только бы из этих катакомб выбраться целым. И выбрался, и добежал до воинской комендатуры города, и успел сообщить дежурному офицеру, что назавтра намечено вооруженное восстание и в нем примут участие солдаты Лебединского, Тамбовского полков и из Змиевских и Московских казарм.
Солдаты спали в эту ночь, но не спал комендант, а утром оказалось, что из козел пропали винтовки. Казармы на запоре и окружены драгунами.
Вечером 11 декабря в городском драматическом театре ставили пьесу Е. Н. Чирикова «Евреи».
Странная публика на сей раз сидела и в партере, и на балконах. Не видно вечерних фраков, стоячих воротничков. Все больше пиджаки да косоворотки. Отдельно расселись приказчики, лавочники — их нетрудно узнать по красным рожам и сивушному духу.
Перед последним актом выступил директор театра: он говорил о значении пьесы Чирикова и особенно ее последнего акта. И закончил свое выступление выражением надежды на то, что придут новые времена и положат конец этому позорному явлению — еврейским погромам в России. В семье народов великой страны не будет тогда униженных и оскорбленных.
Пьеса кончилась. В зале еще тишина. И вдруг откуда-то сверху голос:
— Товарищи! Мы объявляем войну царским палачам, угнетателям народов. Близок час расплаты!
Вниз с балкона полетели прокламации с призывом к вооруженному восстанию.
В зале зажегся свет. В руках у зрителей листовки:
«12 декабря 1905 года. Российская социал-демократическая рабочая партия.
КО ВСЕМ ГРАЖДАНАМ
Революция пришла. Великая, могучая. С треском и шумом рушится старое, мерзкое. Еще пытаются жалкие потомки выродившегося дворянства предотвратить свою гибель. Напрасные попытки! Пролетариат принимает наглый вызов господ Витте — Дурново[4]. Во главе революционной армии и революционного крестьянства он наносит последние удары издыхающему чудовищу. Вооруженным восстанием он сметет до основания кровавую деспотию. И, победив, вооруженный, он станет на страже интересов дорогой и несчастной родины.
«Беспокойный», он не успокоится, пока монархию «божьей волею» не заменит республика «волею народа».
«Беспокойный», он не успокоится, пока не вверит защиту народных интересов действительным представителям народа.
Граждане! Настал час последней битвы. Теперь преступна пассивность, преступен индифферентизм.
Жалкий самодержец годами издевался над вами. Пусть же из грудей ваших вырвется честный, достойный ответ ему. Гордыми словами молодого Пушкина обязано ответить все общество наглому уродцу.
С царем или с народом, так ставит история вопрос. Выбирайте же. Выбирайте сейчас же, немедля. И если у вас хватит честности и мужества стать на сторону народа, спешите, чем можете, помочь ему. Еще раз: спешите, ибо битва в разгаре. И чем энергичнее, чем самоотверженнее будет ваше участие, тем скорее победит народ, тем легче будет пролетариату разрешить ближайшую задачу: создать свободную Россию, в которой шире и величественнее будет борьба неимущих за светлые идеалы социализма, за прогресс, за культуру, за человечество. Спешите!
Эту листовку написал Артем. Дружной толпой высыпали из театра дружинники. Они собрались сегодня здесь не случайно. Если бы не они, черносотенцы учинили бы в театре погром. А потом из театра — прямая дорога на Гельферих-Саде. А ведь уже настала ночь восстания.
В квартире доктора Тутышкина, где жили в эти дни Артем, Авилов и другие члены комитета, уже не говорили о том, что должно произойти через несколько часов. Спать некогда. Скоро Артем, Авилов уйдут на Гельферих-Саде. Настроение было торжественно-праздничное. Этого завтра, вернее — уже сегодня, Артем и его друзья ждали годы.
Авилов тихо сказал:
— Ну, товарищи, завтра я буду уже не Пал Палычем, а Борисом Васильевичем Авиловым. А тебя, Артем, мы сможем назвать Федором Андреевичем Сергеевым.
Жена доктора Тутышкина тревожно спросила:
— Скажите, Артем, а что будет, если мы не захватим власть?
Артем помедлил с ответом, а потом тихо сказал:
Поделиться книгой: