Помоги проекту - поделись книгой:
Яго прекрасно знал о готовящемся похищении, потому что еще прежде всякого побега не менее прекрасно знал о любви, вспыхнувшей между Отелло и Дездемоной. Отелло не скрыл от него свои чувства - потому и взял Яго в помощники в ночь похищения.
И об этом говорит тот факт, что еще до всякого похищения Яго потому и сошелся с Родриго - под тем предлогом, что за драгоценности последнего (которые Яго присваивал себе) Дездемона, за которой уже ухаживал мавр, вот-вот падет в его объятья, и что, дескать, он помогает Родриго исключительно из ненависти к Отелло.
*
А теперь перечтем фразу Эфроса, размышляющего над поведением Яго: "Он оскорблен еще и тем, что от него было скрыто похищение Дездемоны". Даже странно, как такие очевидные доказательства так легко прошли мимо режиссерского сознания Эфроса.
Вот уж где поистине - небрежность...
*
А зачем Яго вообще поднимает этот переполох? Конечно, из желания напакостить. Ведь точного плана мести у него еще нет. Ну, и еще из надежды, что разгневанный сенатор попросту прибьет Отелло на месте. О том же говорит и Эфрос: "Яго предполагал, что от Брабанцио пострадает Отелло". И это абсолютно верно, тут вообще невозможно ошибиться. Это все понятно.
Но вот дальше...
А дальше Анатолий Эфрос допускает еще одну небрежность: "И если бы не турки, чье нападение на Кипр никак не мог предвидеть Яго, то Отелло действительно пострадал бы!"
Минуточку...
Что значит - Яго не мог предвидеть нападение на Кипр? Откуда Эфрос это взял?! Да ведь достаточно прочитать пьесу, чтобы увидеть собственными глазами тот факт, что Яго прекрасно знал о нападении турок на Кипр! Больше того, Яго также прекрасно знал и о том, что в связи именно с этим нападением Отелло срочно отправляется именно на Кипр!
Убедитесь сами.
Оставляя Родриго одного возле дома Брабанцио, Яго говорит (курсив мой): "Прощайте! Я должен оставить вас. По моему положению неприлично, да и невыгодно выступить свидетелем против мавра, чего не миновать, если я останусь. Я знаю, что правительство, хотя оно, возможно, и сделает ему досадный для него выговор, не сможет, в интересах собственной безопасности, отстранить его от должности. Ведь он
Как же Эфрос умудрился пропустить еще и эту важную деталь, в очередной раз допустив небрежность, искажающую замысел автора?
Нет ответа.
Но зато как легко он обвинил Шекспира в "небрежности"...
*
Но откуда же Яго мог узнать обо всем этом? И заметьте, Яго знает об этом задолго до заседания совета, на котором решение было озвучено официально! Ответ логичен и прост: Яго о начавшейся войне знает потому, что на берег всю эту ночь то и дело сходят гонцы с известиями то с Кипра, то с Родоса. А в порту всегда, и тем более ночью, найдутся солдаты и матросы, мающиеся от безделья, ну как не перекинуться словечком с гонцом? А потом срочно разнести эту весть по отряду.
Вот поэтому-то о предстоящей войне с турками все на берегу в курсе. И Яго в том числе. Обратно же гонцы торопятся с уже принятым решением - выслать кипрскому гарнизону подмогу во главе с Отелло.
Глава 2. Могла ли Дездемона, и если да, то где?
Странная логика - не будучи способным увидеть и объяснить, обвинять в несостоятельности не себя, а гения. Откуда такая самонадеянность? И ладно бы еще такая беспардонность была продуктом собственной слепоты - так нет же! Толпы литературных бездельников - и все как один годами взахлеб мусолят чужие, "авторитетные" ошибки, не имея даже ничтожной способности хотя бы ошибиться по-своему.
Вот и некий писатель И. Гарин в своей книге "Пророки и поэты" - снова и снова, повторяя не свое, а чужое, но выдавая при этом за свое! - уличает драматурга в "несуразностях" и даже пытается их снисходительно оправдать:
"Причины "несуразностей" Шекспира самые разные - от искажений, допущенных в пиратских изданиях, до сознательного предпочтения автором сценических эффектов литературной стороне драмы. Если тщательно проанализировать обстоятельства действия "Отелло", легко выяснить, что Дездемона не могла изменить Отелло, потому что по ходу действия просто нет промежутка времени, когда она могла остаться наедине с Кассио. Но Шекспир заботится не о строгости, а о верности изображения чувств, так что ни Отелло, ни зрителям и в голову не приходит проверять "правдивость" жизненных обстоятельств".
Надо же.
Это еще поучиться такой наглости - мало того что автор одним махом расписался за всех зрителей в угоду своей болтовне, мало того что он уполномочил сам себя говорить от имени Шекспира - дескать, Шекспир сознательно чего-то там предпочитает! - так он еще и вконец уже неприличную сентенцию позволил себе в отношении гения - дескать, Шекспир заботится не о строгости изображения чувств, а, дескать, всего лишь о верности изображения этих самых чувств.
Уму непостижимо.
Как же можно говорить такие постыдные глупости - позволяя себе всерьез рассуждать о Шекспире?!
Ну вот как автор этого бреда представляет себе
И ради чего же писатель И. Гарин нагородил эту чушь? Исключительно ради того, чтобы продемонстрировать свою собственную близорукость - ради того, чтобы в тысячный раз продемонстрировать себя красавца на фоне якобы вечно "неряшливого" гения, на фоне якобы бесконечных его "несуразностей": дескать, у Дездемоны же совсем не было времени изменять Отелло, ай-яй-яй, опять гений напортачил!
Ну что ж.
Если бы И. Гарин хотя бы попробовал действительно
И оно у нее действительно было!
*
Нет-нет, она и правда не изменяла Отелло. Но время для измены - такое время у нее было. Однако, увы, вовсе не там, где его пытался найти господин И. Гарин и иже с ним. Вовсе не на Кипре было у нее время для измен, а раньше, намного раньше и приезда на Кипр, и ночного побега из дома!.. И об этом в пьесе самим же Шекспиром написано аршинными буквами, не заметить которые мог только вот такой самоуверенный слепец.
Разберем это место подробно.
*
Вот Яго пытается вызвать в Отелло ревность: "Когда вы искали руки госпожи моей, Микаэль Кассио знал о вашей любви?"
Хм...
А почему это Яго интересуется? Он ведь уверен, что Кассио ничего не знал! Он ведь помнит, что когда Кассио случайно наткнулся на них, вышедших из гостиницы и успевших дойти до соседней улицы, то сам же с удивлением спросил у Яго о мавре: "Что он здесь делает?" А услышав, что Отелло женился, удивился еще больше: "На ком?"
И заметьте: Яго в тот момент даже не заподозрил Кассио во лжи! Однако умеет прикидываться дурачком этот милый паренек Кассио...
Таким образом, задавая Отелло вопрос, знал ли Кассио о любви Отелло, Яго уверен, что Кассио об этом не знал. Однако, к изумлению Яго, ответ Отелло звучит иначе: знал "от начала и до конца", "не раз бывал посредником между нами", "был посвящен в тайну моей любви к Дездемоне и знал все подробности моего ухаживания".
Яго наверняка потрясен открывшейся правдой.
Что ж, он сумеет это использовать.
И вот спустя какое-то время он рассказывает Отелло, как недавно он ночевал у Кассио: "Недавно я ночевал рядом с Кассио. Страдая от зубной боли, я не мог заснуть". И, дескать, потому и услышал, как во сне Кассио разговаривал с Дездемоной, призывая ее быть осторожной и скрывать их любовь, как затем Кассио опять-таки сквозь сон схватил руку Яго и принялся его целовать, принимая за Дездемону...
А теперь обратим внимание на одно важное слово в рассказе Яго.
Он ночевал с Кассио - "недавно".
Вот только недавно - это все-таки когда?
Чтобы это выяснить, начнем обратный хронологический отсчет. В день прибытия на Кипр (то есть вчера) Яго никак не мог ночевать с Кассио - в ту ночь они вообще не ложились, поскольку сначала пили, потом Кассио устроил пьяный скандал, а чуть свет он уже стоял под окнами Отелло с нанятыми музыкантами. Чуть раньше - до прибытия на Кипр - Яго и Кассио находились на разных кораблях. Еще раньше - до отправки на остров - состоялось тайное венчание, и Яго на всю ночь был приставлен дежурным к дому Отелло.
Стало быть, это "недавно" могло произойти только при двух условиях - хотя бы за день до той роковой ночи с побегом Дездемоны и непременно в Венеции! Что и требовалось доказать.
В итоге этого лживого рассказа у Отелло возникает подозрение, что Дездемона попросту использовала брак с ним для сокрытия своего девического греха. Позже, готовясь к убийству, Отелло скажет: "...Твоя постель, запятнанная похотью, запятнанная похотливой кровью".
Ну и при чем же здесь это глупое утверждение И. Гарина - "Если тщательно проанализировать обстоятельства действия "Отелло", легко выяснить, что Дездемона не могла изменить Отелло, потому что по ходу действия просто нет промежутка времени, когда она могла остаться наедине с Кассио"?
Промежуток как раз есть - и промежуток огромный! Так при чем же здесь "несуразности" Шекспира и якобы отсутствие его заботы о строгости изображения, с таким апломбом выисканные И. Гариным бог знает где?
И зачем надо было с такой многозначительностью заявлять о каком-то там "тщательном" анализе пьесы, чтобы в конце концов так жидко не увидеть того, что написано Шекспиром аршинными буквами?
Нет ответа.
Глава 3. Воспитание мавров по системе Станиславского
Анатолий Эфрос, упрекая Шекспира в мифических "небрежностях" и даже противопоставляя его в этом плане Станиславскому, в самом Станиславском почему-то ни разу не усомнился. И даже тогда не усомнился, когда Станиславский сказал очевидную нелепицу, с которой Эфрос почему-то целиком и полностью согласился:
"Дездемона все время говорит Отелло о необходимости простить Кассио. Станиславский замечает, что делает она это из уверенности, что мавра следует воспитывать в традициях гуманизма. Так повелось с начала их знакомства и продолжается теперь..."
Лично мне даже как-то неловко, что Станиславский такой нелепой трактовкой желания Дездемоны примирить Отелло с Кассио, выставляет себя каким-то дешевым морализатором, не способным психологически достоверно оценить поведение Дездемоны, а стало быть, и ее характер в целом.
Особенно же потрясло меня утверждение, что Дездемона, оказывается, вообще только тем и была озабочена, чтобы то и дело воспитывать мавра в традициях гуманизма! Ну как можно было всерьез такое предполагать?! Да еще и уверять, что якобы "так повелось с начала их знакомства" - то есть что Дездемона с самого начала их знакомства только тем и занималась, что воспитывала мавра в традициях гуманизма!
И это говорит маститый режиссер... А другой маститый режиссер полностью с этим бредом согласен... А Шекспир, конечно, "небрежен", как же без этого.
А ведь чтобы понять, что это бред, только и надо было - всего-то прочитать пьесу...
*
Кто такая Дездемона? Девочка. Ей лет двадцать, не больше (хотя не настаиваю). Девочка, выросшая в тепле, заботе и роскоши, среди книг, музыки, вышивания. Ее отец - сенатор, занятый государственными делами. И вряд ли он обсуждает их с дочерью. И уж тем более вряд ли он обсуждает с дочерью планы Венецианской республики по воспитанию мавров в традициях гуманизма - тем более что у Венецианской республики, скорее всего, и планов-то таких никогда не было.
Но тогда откуда же в ее хорошенькой головке возьмутся такие далеко идущие воспитательные потуги, если она даже и от отца ни разу о подобном не слышала?! Неужто придумала сама? Но с чего бы ей вообще думать о воспитании мавров?! Это первое.
Второе. Если бы Дездемона и впрямь страдала чесоткой воспитания, то это душевное недомогание обязательно нашло бы в пьесе свое логическое подтверждение. Но его нет. Единственный раз, когда Дездемона рассуждает о морали, так это когда она говорит своей служанке Эмилии о том, что изменять мужу противно и не достойно уважающей себя женщины. Но и тогда ни о каком воспитании своих мужей-мавров в традициях гуманизма и речи нет!
Третье. Кто такой Отелло? Мужчина в возрасте. В приличном уже возрасте. Профессиональный военный, привыкший к лишениям и виду смерти, привыкший командовать и не привыкший к тому, чтобы его кто-то в чем-то воспитывал. Так с чего бы он стал это позволять юной девочке?!
Ну, давайте для наглядности представим себе такую картину.
Привыкший к военным жестокостям, привыкший командовать, привыкший к беспрекословному подчинению, вполне себе взрослый, практически уже немолодой мужчина приходит в дом сенатора, чтобы развлечь того историями своих приключений. Этими историями заслушивается и дочка сенатора - да так заслушивается, что и сам этот немолодой некрасивый темнокожий мужчина превращается в ее глазах во что-то необыкновенное - он для нее герой, летчик, полярник и кинозвезда одновременно. Она им восхищена, покорена. Она плачет над его детскими и юношескими горестями. Она - дочка сенатора, богачка, красавица, умница, молоденькая девчонка! - так потрясена рассказами этого немолодого вояки, что сходу признается ему в любви. Она даже страстно завидует его жизни! И вдруг - бац!.. А ну-ка, внезапно посуровев, подумала Дездемона, что-то давненько я не воспитывала мавра в традициях гуманизма...
Идиотизм? Чистейшей воды!
Да ведь Дездемона все это время, что Отелло приходит к ним в дом, переживает сильнейшую эмоцию - влюбленность! Она не налюбуется этим мавром, она то и дело примеряет на себя его подвиги, она то и дело рвется его дослушать, она вся - сплошное жадное внимание. Ну до воспитания ли ей в этом великолепном, в этом прекрасном герое каких-то отвлеченных традиций гуманизма?!
Что же было потом? А потом побег. Кто бежит? Да все то же юное, нежное, доброе, тихое, трепетное существо, не знавшее никаких сложностей и проблем, нежная скромная девочка, влюбившаяся в старого (намного старше ее!) профессионального воина, наемника, и мавра к тому же. Она им очарована, она им восхищена, ее восторги беспредельны, и она хочет только одного - выйти за него замуж и разделить с ним его тяготы, риски для жизни и прочие подвиги.
Вот только ее отец, конечно же, будет против, тут и к бабке не ходи... Что же делать? Бежать! И будь что будет. Лишь бы с любимым и на всю жизнь.
Бежать!
При этом, заметим, все ее страдания и страхи до этого момента были не больше уколотого пальца. Теперь же она готовится к побегу.
К побегу! Что же стоит за этим коротким словом?
А стоят за ним очень серьезные и очень неприятные вещи - гнев отца и осуждение общества. И это уж не говоря о том, что если побег не удастся, то слухи-то все равно отравят всю оставшуюся жизнь, а если удастся, то тем самым она добровольно обречет себя на жизнь, полную лишений и риска. И все это ради него!
Страшно? Еще как! Вот ей и страшно. Она даже несколько раз ссорится с Отелло! Да так сильно, что Кассио приходится заступаться за него. Причины этих ссор не указываются, но можно предположить, что Отелло либо чересчур ее торопил, либо слишком резко реагировал на ее душевные колебания - а они, эти душевные колебания, непременно должны были быть! Потому что - страшно. Потому что - очень страшно.
И чтобы это понять, просто поставьте себя на место Дездемоны. Просто представьте себе, что свою стабильную работу, свою теплую квартиру с удобным диваном и горячей водой, свои ежегодные поездки на пляжи Египта и свой еженедельный маникюр вы решили променять на войну, на запах пота и крови, на бесконечные корабельные качки и на дырявую палатку в степи. Страшно? Еще как!
И все-таки она бежит...
Однажды ночью она, вся дрожа, выходит из дома, садится в лодку и уплывает. Она еще и понятия не имеет, на какую тяжелую жизнь себя обрекла. Ей и в страшном сне еще не приснилось, что все эти подвиги хороши и прекрасны только в рассказах. Нет, она, конечно, более-менее понимает, что ее, такую юную и изнеженную, ждет череда нервных потрясений. Но одно дело понимать, а другое - реально испытывать их. Испытывать беспрерывно, одно за другим, невосполнимо истощая свою нервную систему.
И вот она плывет в гондоле, во мраке спящего города, плывет к чужому мужчине, которого она совсем не знает... А что если он сейчас просто возьмет и надругается над ней? Она же не безбашенная девица из проблемной семьи, которой без разницы, в какую гондолу садиться. Она юная очарованная девушка со склонностью к доброте и здравомыслию, которое внезапно ей изменило под напором неуправляемых чувств. Но сейчас... в лодке... ночью... одна... гондольер молчалив... она пытается разглядеть его лицо... что это? он ухмыльнулся или ей показалось? Сомнения и страх ползут в душу. Она вдруг понимает, что никаких гарантий безопасности ей никто не давал...
Но вот, слава богу, приплыли! Пути назад больше нет. Она идет в гостиницу, где ждет ее избранник. Что будет? Не ловушка ли это? Она поднимается наверх... О счастье! Ее возлюбленный бросается к ней - он так боялся, что она передумает или что план сорвется. Но вот она здесь, она любит его, ради него она готова на все, и он счастлив.
Подкупленный падре совершает обряд венчания. И она снова дрожит от нервного напряжения. Решительность, страх, сомнения, облегчение - сильнейшие эмоциональные состояния, чередуясь, обрушиваются на нее. Но вот сейчас, думает она, все кончится. Сейчас мы останемся одни, и я отдохну, успокоюсь, доверчиво прильну к его груди, и нервный комок разожмется...
Но что это? В гостиницу врывается Яго: отец обнаружил пропажу и с вооруженными людьми ищет Отелло! И ее только-только успокоившиеся нервы снова сжимаются в судорожной тревоге. Ей страшно за отца, за Отелло и за себя одновременно.
Она готова выйти навстречу отцу вместе с ним, но ее оставляют в гостинице... Она с тревогой смотрит в окно, как удаляются факелы. Первые десять минут кажутся ей бесконечностью. Неизвестность мучает ее. Она ходит из угла в угол. Что там происходит? Как они встретились? Не произошло ли беды?
Следующие полчаса превращаются для нее в пытку. Время медленно движется. Ночь. Тишина. Гостиница, в которой пахнет чужими людьми, в которой нет привычных ей милых вещей. Зачем она здесь? Не ошибка ли это? Нервные мурашки бегут по коже... Вдруг - шум за окном. Она испуганно вглядывается в ночь сквозь отсветы факелов. Грохот шагов по коридорам. За ней пришли! Ее требуют в сенат. Ей ничего не объясняют, не говорят, ее никто не подбадривает, не успокаивает. Она идет. Она ловит на себе любопытствующие, с намеком на сальность взгляды провожатых. Скандал! Дочка сенатора в гостинице у мавра!
Но вот здание сената. Она входит. После гостиницы с ее бедными стенами и въевшимся запахом чужих немытых тел знакомое великолепие коридоров и залов бьет по глазам. Какая привычная роскошь, какая привычная жизнь... Она знает - она здесь в последний раз. Она сама отказалась от этой жизни. Она сама выбрала себе мужа. Роскошные зеркала повторяют ее лицо. Она сама избрала себе судьбу.
Оскорбленный отец, раздавленный унижением ее побега и предчувствием горя, с последней надеждой всматривается в ее глаза - в глаза своей доченьки, в глаза своего единственного дитя, пытаясь обнаружить в них тени колдовского бесчувствия. Ей жалко отца. Ей жалко Отелло. Ей жалко всех. Вот они, два дорогих человека, - кого из них ей легче предать? Ее сердце разрывается от боли. Впервые в жизни к ней пришла настоящая боль.
Она делает шаг к мавру. Она никогда не забудет глаза отца, его вмиг опустевшего, помертвевшего взгляда. Ее отец стоит перед всеми, его осанка все так же горда, но боль уже пресекла его жизнь. Он умрет слишком скоро после ее отъезда.
Но ей пора.
И вот снова потрясение. Сбор необходимых вещей под угнетающее молчание отца. В доме тихо, слуги двигаются как тени. Никто не провожает ее. И она тоже уходит молча. Она еще стоит возле дома, она поднимает глаза, надеясь хотя бы в эту минуту увидеть в окне силуэт отца. Но окна мертвы. И ей снова становится больно.
Погрузка на корабль. Отплытие. Шторм. Корабль бросает, волны хлещут, солдаты орут и матерятся. Страх пробирает ее до костей. Ее руки вцепляются в платок, который подарил ей Отелло. Сейчас, когда очередная штормовая волна готова разорвать корабль на куски, этот платок - ее единственная защита. Ей дурно. Ее мутит. Ужас и страх ослабляют ее дух, ей до рвоты хочется домой, к отцу, в теплую постель, к милым девичьим безделушкам. Она молится, вцепившись в платок, глотая слезы, она мысленно просит у отца прощенья, она умоляете небо пощадить ее и ее дорогого мужа!..
Но вот буря стихла. Вдали показался Кипр. Что ждет ее на новом месте? Она сходит на берег, измотанная штормом, усталая как собака, ее волосы спутаны, от нее пахнет потом, у нее болит голова. Кругом незнакомые люди, солдаты, солдаты... Здесь ли Отелло? Она с надеждой вглядывается в фигуры на берегу. Но Отелло нет...
Конечно, тревога за мужа есть, и большая! Однако чего в ней сейчас больше - страха за Отелло или страха за себя? Ведь если Отелло погиб, то что сделают с ней все эти солдаты?! Ведь если Отелло погиб, то здесь, на этой чужой земле, да еще в ожидании войны, за нее уж совсем некому будет заступиться... Господи, как она устала. Как хочется домой. А тут еще Яго вьется рядом, отпуская сальные шуточки. Шуточки ли?! Нет-нет, надо держаться, надо не показывать страха, надо вступить с этим Яго в беседу, надо изображать спокойствие до приезда Отелло, ведь он жив, жив, жив!..
Но, кажется, кричали "парус"? Звучит труба!
Конечно же, это Отелло!
Она с облегчением льнет к его груди. "О мой прекрасный воин!" - говорит он ей улыбаясь. Счастье встречи. Усталость. Вздох успокоения. Ах, наконец-то все кончилось! Тревоги уходят. Нужно привести себя в порядок, оглядеться, хоть немного привыкнуть к новому месту, помыться с дороги, устроиться на ночь.
И вот вечер. Еще нет и десяти, но Отелло быстро заканчивает дела, торопясь к Дездемоне. Ее сердечко колотится. Она еще не совсем пришла в себя от пережитого, ее нервы только-только начали расслабляться. И вот уже новые ощущения опять ввергают ее в волнение - в приятное, да, но все-таки волнение. Неужели сегодня он наконец-то станет ей настоящим мужем? Она приводит себя в порядок, стараясь не думать о предстоящем и от этого думая все навязчивей и сильней. Ей любопытно и боязно.
Но что это? Новый скандал! Пьяный Кассио оскорбил и ранил старого товарища Отелло! Ее муж встревожен рассержен не на шутку. О господи, опять нервотрепка, ну почему им так не везет... Дездемона выходит к мужу. Видит раненого Монтано, ошарашенного происшедшим Кассио, видит столпившихся солдат... Отелло успокаивает ее, но сам он в гневе.
Она уходит. Она думает о том, что брачная ночь опять не состоялась, что нервное перевозбуждение опять не даст ей уснуть. Неужели прошло всего несколько дней, как она бежала из дома? Неужели в ее новой жизни так и будут одни неприятности? Господи, как же она устала от них! А тут еще этот старый товарищ Отелло - ранен и оскорблен. А тут еще Кассио - напился и натворил дел. Кассио! Единственный человек, напоминающий ей о доме ее отца, о ее прежней жизни... Неужели все, что связано с ее прежней жизнью, будет погублено?! Нет-нет, надо помочь Кассио. Надо упросить мужа простить его, простить его как можно быстрей!.. Ведь Кассио - единственная ниточка, связывающая ее с прежней жизнью. Неужели даже этой единственной ниточке тоже не повезет?
Поделиться книгой: