Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день «Урфин Джюс» обратил на себя внимание еще во время дневной настройки. Все участники вечернего концерта полностью прогоняли свои программы, а «УД» лишь пять минут поиграл один рифф и ушел со сцены. Присутствовавшие на репетиции были заинтригованы.
Вечерний концерт был самым представительным, в нем участвовали оба претендента на призовые места из местных: азербайджанские группы «Озан» и «Сидраш». Руководитель первой был одним из организаторов фестиваля, что объясняло многое в будущей призовой таблице. «Озан» в ту пору играл арт-рок с очень сильными национальными мотивами, «Сидраш» — профессиональный джаз-рок с элементами фанка. Зал приветствовал обоих, как своих родных, да еще и как потенциальных победителей.
«Горынычи» выступали шестыми. Что-то опять разладилось с аппаратурой, и они проковырялись с ней более получаса, изрядно утомив публику. Поэтому начало их выступления аудитория встретила довольно прохладно, но когда вышла красивейшая высоченная блондинка Лена Жданович, весь зал умер, все мужчины завороженно хотели слышать ее голос — Кавказ есть Кавказ! «ЗГБ» исполнил свои самые лиричные песни. Гвоздем программы был нежный блюз «О, моя гитара, делишь ты со мной печали и радости». Лена играла на фортепиано, Гарань выдал потрясающее гитарное соло… В конце выступления на сцену из зала поднялся Гена Баранов в купленной утром на экскурсии кепке-аэродроме и вручил Лене букет. Зал принял Гену за своего и наградил аплодисментами — горячие бакинцы внутренне пожалели, что сами не догадались купить цветов и упустили свой шанс прикоснуться к этому чуду красоты с далеких северных Уральских гор.
«Урфин Джюс» вышел на сцену уже после выступлений команд-хозяев. Пантыкин прилетел в Баку сильно простывшим, с высокой температурой, поэтому выступление было для него личным маленьким подвигом. Но в первую очередь и для него самого, и для группы «Урфин Джюс», и для всех присутствовавших в огромном зале бакинского Дворца спорта этот концерт стал одним из главных музыкальных событий жизни, погружением в атмосферу того магического явления, которое называется «Рок».
««Урфин Джюс» всех просто порвал, — вспоминает Олег Ракович. — Я помню этот шок огромного зала. «Урфин» как молния пробил его, и при этом впечатление от музыки осталось цельным, умудрилось не рассыпаться. «Урфин Джюс» был ракетой, энергетической торпедой, паровозом всего фестиваля. Баку очень много дал группе в плане самоутверждения».
Бакинская пресса также высоко оценила выступление свердловчан: «Видимо, не случайно дали ребята своему ансамблю имя одного из героев детской сказки «Волшебник Изумрудного города». Что-то и во всем их облике, и в манере исполнения было игрушечно-сказочное. Но это нельзя поставить в упрек, наоборот, ансамбль покорял своей непосредственностью, современностью и мгновенно «заводил» зал. «Заводными» были песни собственного сочинения в популярном стиле «рок»… Без такого ансамбля трудно в наше время представить хорошую студенческую дискотеку».
Неудивительно, что после такого концерта Пантыкин утром проснулся здоровым — эмоции победили вирусы. Но это будет только утром. А пока «урфины», принимая поздравления и благодарности, вернулись в зал, послушали выступление интересной, но эмоционально холодноватой джаз-роковой группы «Солнечные часы» из Вильнюса и поехали в профилакторий. Там «отраженцы» закатили грандиозный банкет для всего свердловского десанта, в котором не принимал участие только хворый Пантыкин. На огонек подтянулись и музыканты из других городов. Праздник, приобретший формы всесоюзного межнационального братания, затянулся до пяти утра. Общее состояние прекрасно передают воспоминания об этой after-party Алексея Гараня: «Иду по коридору, смотрю — навстречу движется Егор и заваливается набок. Я не обратил внимание — пьяный и пьяный, а, оказывается, произошло землетрясение, и здание ходуном ходило. А мы и не заметили». Сильных природных катаклизмов в конце 1981 года в Азербайджане не зафиксировано. Правда, к подземным толчкам силой в 1–2 балла в Баку давно привыкли и внимания на них не обращают. Видимо, жителей сейсмологически устойчивых Уральских гор легкая дрожь гор Кавказских сбивала с ног. Или профилакторий «ходил ходуном» не только от колебаний почвы?
На следующее утро заседало жюри. Всех руководителей ансамблей приглашали в ректорат АзИСИ и расспрашивали, кого они представляют и есть ли у них заверенные соответствующими органами разрешения на исполнение всех прозвучавших песен. Вечером состоялись подведение итогов фестиваля и финальный гала-концерт. Гран-при получил, как все и знали заранее, «Озан». Лауреатами первой степени стали «Сидраш» и «Солнечные часы». Лауреатами второй степени объявили коллектив из Белорусского педагогического института. Это был типичный ансамбль политической песни, его музыка резко отличалась от всего, что звучало на фестивале, но зато тексты были абсолютно безупречными с политической точки зрения. «Урфину Джюсу» досталось лауреатство третьей степени, но зато при оглашении его имени зал разразился овацией. И это легко объяснимо: если вынести за скобки азербайджанцев, явно пользовавшихся подчеркнутым благоволением жюри, и официально-политкорректных белорусов, то по музыке конкуренцию «УД» могли составить только литовские «Солнечные часы». Публика прекрасно понимала все эти тонкие расклады и награждала самыми громкими аплодисментами тех, кого считала лучшими на самом деле. Во время заключительного концерта «Урфин Джюс» не отпускали со сцены дольше всех.
«Отражение» получило приз «За лучшую программу инструментальных произведений», Лене Жданович вручили «Хрустальную клавишу», как лучшей вокалистке, а Саша Плясунов из «ЗГБ» был признан лучшим барабанщиком фестиваля. Грамоту за наивысшее качество звука получил оператор «УД» Виктор Резников.
В Баку еще долго жила память о выступлении уральцев. По крайней мере, даже десять лет спустя, в 1991 году, бакинские киоски звукозаписи бойко торговали кассетами «Урфин Джюс. Концерт в Баку».
Через месяц после завершения фестиваля верхнепышминская газета «Красное знамя» опубликовала заметку «Музыкальный «десант»», подписанную аппаратчиком опытного завода А. Королевым. В ней рассказывалось об успехе в Баку некой вокально-инструментальной группы производственного объединения «Радуга». Эта группа на всякий случай не была названа по имени, но зато в заметке перечислялись ее участники: И. Кормильцев, В. Назимов, И. Белкин, В. Резников и «самодеятельный композитор И. Пантыгин». Анатолий Королёв, работавший помимо аппаратчика еще и менеджером «Урфина Джюса», и побывавший вместе с ними в Баку, естественно, знал и как называется группа, и как звучит ФИО ее лидера. Так что стилистические и фактологические особенности этой публикации явно на совести журналистов «Красного знамени».
Альбомы 1981
Художник Олег Ракович нарисовал оригинал обложки этого альбома мелом на классной доске. Это было сделано явно неспроста — есть в этой записи что-то школьное. Не ученическое, нет, скорее — мальчишечье-бесшабашное. Герой этого альбома — молодой парень, беззаботный, но способный иногда задуматься и даже погрустить. Нежный, но в то же время чуть хулиганистый. И, однозначно, чертовски обаятельный!
Сам альбом такой, каким он и должен был быть исторически. Молодая мало кому известная за пределами Верхней Пышмы группа неожиданно для себя завоевала первый приз на рок-фестивале в Свердловске. Обалдевшие от такой участи музыканты поняли, что успех надо закреплять, то есть записать альбом, вложив в него все, что помогло им победить, и прежде всего — бездну личного обаяния. Получилось именно то, что и должно было получиться.
Записывали этот материал так же безбашенно, как и исполняли: за трое суток, почти без сна, с краткими часами отдыха на спортивных матах вокруг перегревшегося магнитофона. Словом, на одном выдохе или на одном выкрике «Хей!».
Егор Белкин рассказывал, что в детстве он слушал «Веселых ребят», а в юности — «Deep Purple». Конечно, в «Не утешайся!» больше от «Люди встречаются», чем от «Child of time». В 20 лет в детство впадать рановато. Но когда вокруг друзья, на улице — солнце, а ты уже чувствуешь себя звездой, о «пеплах» вспоминается редко (в альбоме — всего один длинный гитарный запил). Хочется улыбаться до ушей и кричать каждому встречному: «Не унывай! Не грусти! Не утешайся!»
Этот альбом обращается со слушателем довольно бесцеремонно. Только если правильно ответить на вопрос «Кто ты есть?», то он впустит тебя вовнутрь и даст возможность посоревноваться в скорости с «Cars» Гэрри Ньюмана (одна из тем «Гонок» подозрительно похожа). «В кинематографе» уже чувствуешь себя среди друзей и готов легко двигаться дальше. И вдруг альбом ставит тебе подножку в «Выборе есть», и ты с размаху утыкаешься лицом в родную вязкую почву.
Очухиваешься и, вслушиваясь в спецэффекты и потусторонний голос Перова, пытаешься понять, где ты? В русском варианте «И мой сурок со мною» или вообще в «Revolution № 9»? Но на шестой минуте под стук барабанов и голос Насти становится понятно, что ты по-прежнему в альбоме группы «Трек». Движение дальше ровным уже не назовешь. Дав отдышаться на «Параде времени», альбом бросает тебя в сложную и мощную «Космогонию», заставляя вспомнить о «сонансовских» истоках этой музыки. Добравшись до финала, ты должен или забыться тревожным сном, или долго мучиться бессонницей…
На втором альбоме слышно, как выросли за год мастерство Полковника и его роль в группе. Осуществить все задумки музыкантов, прибавить к ним свои, реализовать их при помощи примитивной и самодельной аппаратуры и выдать на-гора массу стройных звуков и сложных эффектов — это дорогого стоит.
Представляю, как ломали головы над этой записью те, кто по долгу службы должен был ее запрещать. Чувствуется, что это махровая антисоветчина, а в текстах придраться практически не к чему: они или философско-нейтральны, или вообще подчеркнуто правильны. А искать вражескую диверсию в музыкальных решениях — это сложновато для чиновничьих извилин. А может, они и не слушали вовсе — запрещали, и все.
Можно ли считать песенный цикл, объединенный общими авторством, исполнением и содержанием, оперой? На мой дилетантский взгляд (да простит меня председатель Свердловского областного Союза композиторов А.А. Пантыкин), можно. Поэтому я осмелюсь считать «Путешествие» рок-оперой. Ну, хорошо, мини-рок-оперой. Приставка «мини» объясняет и 34-минутный хронометраж, и всего одну вокальную партию. Последнее также оправдывается крайне скудными техническими и человеческими ресурсами, имевшимися в распоряжении создателей.
Героя «Путешествия» после долгой, полной грехов жизни казнят на эшафоте, и он попадает на тот свет. Не принятый ни в преисподней, ни на небесах, он посещает некие странные миры и находит призрачное успокоение в довольно пессимистичном финале. Создатели альбома, обращаясь к официальным органам и зрителям на концертах, описывали этот трип так: «Это путешествие пассивного потребителя. В воображении героя мир непривычен, чужд и жесток, таков, каким он его создал. Нигде нет места человеку, который смотрит на жизнь со стороны». Но у главного героя, которого «играет» Пантыкин, такой по-детски высокий и нежный голос, что в преступления его веришь с трудом. Уже на второй песне испытываешь к нему жалость, а на третьей — с симпатией начинаешь следить за его приключениями.
Видимо, декларируемая страсть в осуждении порока не убеждала и идеологических противников «Урфина Джюса». По крайней мере, газета «Собеседник» в мрачном для музыки 1984 году обрушивалась на альбом «УД» «Город объедков», «в котором действительность так перевернута и искажена, что задумываешься, что стоит ли вообще создавать такое». Оставим тенденциозно перепутанное название альбома на совести журналиста.
В 1970-х—начале1980-х годов жанр рок-оперы пользовался на Среднем Урале большой популярностью. Известно по крайней мере о десятке попыток создания такой крупной рок-формы. Некоторые из них были доведены до сценической премьеры, но зафиксированной на пленке и в истории осталась всего одна. Эта рок-опера известна под кодовым именем «альбом группы «Урфин Джюс»» «Путешествие».
1982. «Физиология звукозаписи»
1982 год примечателен появлением двух выдающихся альбомов, ставших на несколько лет визитными карточками свердловского рока, — «15» («Урфин Джюс») и «Трек-III». И на местных ценителей, и на слушателей во всех концах Советского Союза эти катушки с пленкой произвели впечатление не только материалом и классом музыкантов, но и высочайшим качеством саунда. В это же время в Свердловске заканчивал университет и начинал писать первые серьезные песни студент Александр Башлачёв.
«Чем играю дольше я, тем я больше сам вырастаю»
(1982. Хроника)
Намечавшееся в предновогодние дни примирение «Трека» и «Урфина Джюса» так и не состоялось. Время забыть все разногласия еще не пришло. Две главные уральские группы продолжали двигаться параллельными курсами. Могло показаться, что они поменялись ролями: «УД» вовсю готовился к записи, а «Трек» отшлифовывал концертную программу.
Несколько разочарованный «Путешествием», сотворенным с помощью телевизионных звукоинженеров, Пантыкин теперь решил покорить Свердловскую киностудию. Главная роль в каком-нибудь уральском блокбастере его не интересовала. Александра манила таившаяся в недрах кинофабрики возможность записи аж на 12 каналов. Сговорить киношных звукорежиссеров подхалтурить за алкоголь или наличные средства вариантов не было — территория киностудии полностью контролировалась ее директором Юрием Александровичем Асловским. С ним и его заместителями и пришлось общаться Пантыкину. Киноруководители объяснили, что «Урфин Джюс» сможет записаться в их тон-ателье, но только предоставив солидное гарантийное письмо об оплате всего студийного времени.
Пантыкин помчался в профком ставшего уже родным завода «Радуга». Профкомовские работницы все еще находились под впечатлением грамот, полученных «УД» в Баку, и сувениров, привезенных оттуда же обаятельным Сашей для них лично. Они с легкостью подписали гарантийное письмо: «Пускай эти милые музыканты как следует запишут свои песенки, вреда от этого не может быть никакого».
В начале марта Олег Ракович снял для «Урфина Джюса» маленький музыкальный фильм «Пассажир» (слово «клип» тогда еще никто не знал). Пообщавшись с любительским кинематографом, группа направилась в недра кино профессионального и на два месяца под руководством звукорежиссера Сергея Сашнина засела в тон-ателье.
Отвлеклись от студийной работы «урфины» лишь однажды. В середине апреля они отправились в Вильнюс, где состоялся фестиваль «Опус-82». Налаженные в Баку связи начали давать плоды — свердловчане не пробивались на этот смотр-конкурс, а были приглашены на него специально. «Опус» получился представительным — на нем играли 15 команд из Прибалтики, Белоруссии, Ленинграда. На общем фоне «Урфин Джюс» смотрелся великолепно и сумел завести флегматичную литовскую публику. Особо отличился Белкин, получивший приз как лучший гитарист. Прибалты уверяли, что он им чем-то напомнил Джимми Хендрикса. Сам Егор с творчеством американского виртуоза познакомился лишь пару лет спустя, а подобные ассоциации он объяснял прозаично: «джюсовцев» вытащили на бис прямо из раздевалки, причем без предварительной договоренности. Так что бисовали они в том, в чем застал их успех. Белкин был вообще полуголый, и разгоряченные литовцы нашли в его обнаженном торсе нечто хендриксоподобное.
Призовых мест в Вильнюсе не распределяли, но четыре лучшие группы, в том числе «Урфин Джюс», получили право на участие в заключительном гала-концерте. Кроме того, жюри присудило свердловчанам приз «За наиболее актуальное направление в музыке». Руководство «Радуги» вновь получило повод гордиться своими питомцами.
Пока «урфины» выходили на бис в Литве, «Трек» готовился услаждать слух свердловской публики. 20–21 апреля в ДК «Автомобилист» прошли их концерты, сбор от которых был перечислен в Фонд мира. 600 рублевых билетов, официально выданных обкомом ВЛКСМ, разлетелись вмиг. Оба вечера зал был полон. Перед рокерами уже не в первый раз публику пытался разогреть ансамбль политической песни «Аванте». Его вежливо терпели — все понимали правила игры.
«Трек» был объявлен до предела солидно: «Основной тематикой творчества группы из Уральского государственного университета являются призыв к активной жизненной позиции [аплодисменты в зале], непримиримость к мещанству и лицемерию. Стиль, в котором они исполняют свои песни, основан на ранних формах средневекового многоголосия [аплодисменты] с элементами русской подголосочной полифонии, что, собственно, и отличает эту музыку насыщенной ритмической структурой, циклическим строем и особой гармонической окраской». После такого представления публика просто не могла не оценить концерт по достоинству. Музыканты старались вовсю. На втором концерте от димовского усердия сломалась барабанная педаль. Пока ее чинили, Перов и Балашов развлекали зал гитарными и клавишными импровизациями, не давая зрителям расслабиться. Трехминутной паузы почти никто не заметил. Аппарат звучал на удивление хорошо, впервые на концертах свердловских групп была продемонстрирована вполне профессиональная работа со светом.
Под последнюю песню «Честный парень» зрители дружно хлопали в такт. Кстати, «трековцы», не раз обжигавшиеся на молоке, в этот раз решили подуть на воду. В этом номере они вместо слов:
спели:
Видимо, так им казалось безобиднее.
По общему мнению, это были лучшие концерты в истории «Трека». И дело не только в восторге публики. Администратор группы Геннадий Баранов сдал в обком комсомола 600 рублей для передачи в Фонд мира. Это пожертвование было благосклонно принято. Сразу после концерта с музыкантами пообщался молодой журналист Андрей Матвеев. На бывшего хиппи «Трек» произвел глубокое впечатление, и он написал о группе хвалебную статью. В сильно покоцанном виде она вышла в «Вечернем Свердловске», а Матвеев с тех пор стал заметной фигурой в городской рок-н-ролльной тусовке.
Пока махры рвали залы дома и на выезде, в ДК им. Свердлова объявилась молодая рок-группа «Пластилин». Ее лидеры, недавние школьники Игорь Гришенков и Сергей Чернышёв, сочиняли песни на русском и английском, вдохновленные не только заморскими «Yes», «Genesis» и «King Crimson», но и местными «Треком» и «Урфином Джюсом». «Пластилины», подобно старшим товарищам, пробовали записывать свои песни, наглядно демонстрировавшие, что в оригинальном свердловском роке проклюнулось новое поколение.
Весной 1982 года из «Пластилина» вылепился еще один проект. Однокашник Гришенкова и Чернышёва кинолюбитель Кирилл Котельников задумал снять фильм. Почти все необходимое для этого у него было — 16-миллиметровая кинокамера, ничем не ограниченные амбиции и масса свободного времени (шли последние месяцы перед призывом в армию). Героями блокбастера «Игра в четыре руки» должны были стать музыканты «Пластилина». Уже были отсняты первые сцены автомобильной погони и музицирования в ДК им. Свердлова. Съемочный процесс споткнулся о неожиданное препятствие — для записи саундтрека «пластилинам» понадобился пульт, хотя бы простенький. Видя, что кинопроизводство находится на грани стагнации, не шибко сведущий в секретах звукозаписи Котельников предложил простой выход: взять столько микрофонов, сколько нужно, спаять их шнуры в один и воткнуть в магнитофон. Юные рекорд-асы подняли профана на смех. Котельников обиделся и поспорил, что осуществит свою задумку.
Дома он взял шесть самых элементарных бытовых микрофонов и спаял их длинные шнуры в одну косицу со штекером на конце. Изобретение требовало испытания. На следующий день дома у Гришенкова было сформировано тестовое трио. Один микрофон опустили в бездну пианино, другой закрепили перед чернышевской гитарой, третий подзвучивал бубен, только на котором и умел играть Кирилл. Остальные три пошли на вокал. Штекер воткнули в бытовой магнитофон… Секундную заминку вызвал лишь репертуарный вопрос. Недолго думая, рокеры грянули популярную в кругах эстетов блатную композицию «Я — проститутка».
Результат превзошел все ожидания даже самого Котельникова: запись звучала куда лучше, чем большинство известных им самодеятельных русскоязычных пленок. Исполнители вошли во вкус и в том же разухабистом ключе записали еще четыре песни, среди которых несколько особняком стояло «Попурри (Диско-Битлз)» — «переаранжированные» фрагменты дискохитов и «Back in USSR» в переводе Михаила Пляцковского. Кабацко-одесская стилистика потребовала логического завершения: конферанса, который Чернышёв наговорил с сильным еврейским акцентом, и названия. К имени изготовителя гришенковского пианино фирме «Музтрест» было добавлено концептуальное прилагательное «Биробиджанский». Все встало на свои места.
О качестве записи этой музыкальной вакханалии говорят два факта. Отцу Кирилла, поклоннику творчества Северного и Дмитриевича, даже в голову не пришло признать на пленке голоса сына и его дружков. А когда Котельников размножал «альбом» для запуливания его в народ, ему пришлось несколько раз переписывать пленку с одного магнитофона на другой, ухудшая качество звука и приближая его к тому, что привыкли слушать из динамиков советские люди.
Альбом «Биробиджанский музтрест-I» зажил своей жизнью и даже имел некоторую популярность среди любителей городского фольклора.
История этой записи имела неожиданное продолжение. В июне 1991 года «Апрельский марш», где играли Гришенков с Чернышёвым, готовился отметить пятилетие своего существования. Но пять лет — возраст коротких штанишек, несолидно. И кто-то вспомнил о «БМ»… На приглашениях на праздничные торжества красовалось: «5-летие «Апрельского марша», 10-летие «Биробиджанского музтреста»». Юбилей сразу солидно округлился. Правда, для этого пришлось слегка сфальсифицировать историю, передвинув дату первой записи почти на год назад. Но чего не сделаешь ради хорошего понта!
Да, кстати, саундтрек к котельниковскому блокбастеру «Пластилин» так и не записал, да и сам фильм не был завершен из-за ухода режиссера и части актеров в армию.
К маю у «Урфина Джюса» как раз закончилась киностудийная страда. Ее итогом стали 15 записанных песен, ставших двойным альбомом. Александр Коротич, оформлявший двойник, предложил назвать его просто «15» и придумал обложку в виде известной игры. Всю свою недюжинную энергию Пантыкин бросил на продвижение «Пятнадчика» в массы. Был создан фан-клуб «УД», имевший официальную базу в квартире Сашиной мамы и его младшего брата Сергея по прозвищу Вилли. Там почти круглосуточно кипела работа. Крутились магнитофоны, размножавшие запись, на коробки клеилось оформление. Принципиально было распространять альбом в виде двойника. Для этого использовались две маленькие катушки по 270 метров. Их коробки склеивались клапанами. Образовавшийся «двойник» оклеивали четырьмя фотографиями с оформлением, прилепляли корешок, внутрь засовывали размноженную по блату вкладку с текстами. Полученный в результате такого трудоемкого процесса продукт упаковывали и относили на почту. Каким-то непостижимым образом точный адрес фан-клуба стал известен во всех концах Советского Союза, и ближайшее почтовое отделение стонало от получаемых отовсюду и отправляемых по всей стране одинаковых квадратных бандеролей. Счет им шел на сотни. Но этот изнурительный труд принес свои плоды: «Урфин Джюс» услышали повсюду — от Львова до Владивостока. Именно «15» стал визитной карточкой группы, сделав ее по-настоящему популярной.
За этим конвейером с легкой иронией наблюдали «трековцы». «Нас немного раздражало, что Пантыкин со своим «Урфином Джюсом» все делают немного напоказ, на публику. Мы-то его как голенького знали. Нам его поведение казалось чудачеством» (Михаил Перов). В июле «Трек» сам принялся за запись своего третьего альбома. Ему не нужна была киностудия — у группы был Полковник. Закрывшись на два месяца в здании университета, «трековцы» работали почти в ежедневном режиме. Музыканты боролись не только с несовершенством аппаратуры и трудновыполнимостью собственных грандиозных замыслов, порой ради искусства им приходилось почти в буквальном смысле слова рисковать жизнью. В ночь, когда на вахте дежурил особо принципиально несговорчивый дед, «трековцы» пробирались в здание по проволоке, сброшенной из окна второго этажа. Покоряя эту высоту, Игорь Скрипкарь сорвался и сильно ушиб спину, но это не остановило процесс записи.
В сентябре свежеиспеченный «Трек-III» был официально презентован публике. Все тут же принялись сравнивать его с «джюсовским» «Пятнадчиком». У каждой из записей находились яростные сторонники и противники, но высокий уровень обоих альбомов было невозможно отрицать. За пределами области ближайшие пару лет именно с «Треком-III» и двойником «УД» ассоциировались слова «уральский рок». Планка качества свердловского рока поднялась на новую высоту, которая надолго стала ориентиром для местных групп.
Взять ее с ходу получалось далеко не у всех. В конце года начала ходить по рукам пленка совсем другого качества. Ее записали четыре студента архитектурного института — Слава Бутусов, Дима Умецкий, Андрей Саднов и Игорь Гончаров. Семь песен позже стали распространяться под названием «Али-Баба и сорок разбойников», хотя в момент создания ни группа, ни сам записанный опус имен не имели. Бутусовское пение тогда мало походило на голос, от которого пять лет спустя зарыдают миллионы поклонниц. В 1982-м Слава орал так, что аж жилы на шее набухали. Безымянная пока еще группа пыталась прорваться в студенческий клуб САИ, в котором в то время хозяйничал «Змей Горыныч бэнд», но во время бутусовской распевки Леша Гарань и Лена Жданович из «ЗГБ» в ужасе выскочили в коридор, зажимая уши: «Ох уж эта молодежь! Господи, кто идет нам на смену!» Будущих «наутилусов» в клуб так и не пустили, репетировать им пришлось в общежитии, где и были записаны их первые семь песен.
Компиляция из наивных хардешников и баллад вряд ли сумела бы заинтересовать хоть кого-то, но арховцы нашли верный путь к самому сердцу свердловской рок-тусовки. Слава с Димой смогли обаять Пантыкина, а тот оказался замечательным промоутером и познакомил с их дебютной записью всех-всех-всех. Отзывы были сдержанные. Но двух парней (одного с пронзительным голосом, а второго с усами) потихоньку стали считать своими.
Воодушевленные собственными студийными успехами, «Трек» и «Урфин Джюс» вновь принялись оттачивать сценические программы. Они всячески стремились наладить в Свердловске нормальную концертную жизнь, но безуспешно. Пара выступлений «Урфина Джюса» перед небольшими студенческими аудиториями положения дел не меняли. Постоянные обращения к комсомольцам всех уровней с просьбами прослушать их и указать на ошибки, которые следовало исправить для допуска на сцену, результата не давали. Высокие комиссии или вообще не являлись на репетиции, или в туманных выражениях говорили о низком идеологическом уровне программ. Но капля камень точит. Постоянное капанье на комсомольские мозги дало неожиданный результат в виде первого рок-семинара.
Идея такого мероприятия родилась в голове Евгения Димова. Музыкантам хотелось сыграть свои песни хотя бы в кругу коллег. Горкому комсомола нужна была галочка в графе «Работа с самодеятельными ансамблями». Интересы совпали. За общую организацию отвечал один из главных агитаторов и пропагандистов горкома Сергей Дубинкин, разработать программу семинара поручили Николаю Грахову. Обязательным условием горкома было проведение мероприятия за городской чертой, поэтому на комсомольские средства сняли базу отдыха Уральского научного центра. 10 декабря туда чинно выехали «Трек», «Урфин Джюс», «Р-клуб» и «Отражение» — ядро свердловской рок-формации.
В самом большом зале турбазы Грахов зачитал доклад о тенденциях современной музыки, а преподаватель филологического факультета университета Леонид Быков рассказал о секретах поэтического мастерства. После обеда перешли к неофициальной части — начались выступления. Все проходило «по гамбургскому счету»: музыканты играли друг перед другом и сами оценивали коллег, делая перерывы для обильного употребления поддерживающих творческую деятельность напитков. Закончилось все общим братанием и джем-сейшеном до утра. По утверждению Грахова, «это сильно повысило внутривидовую солидарность».
Повышение солидарности удачно проиллюстрировал конфликт между барабанщиками «Трека» и «Урфина Джюса» — Женей Димовым и Володей Назимовым. Эта потасовка была раздута слухмейкерами до небес и преподносилась как доказательство жесткого антагонизма двух свердловских хедлайнеров. Но спустя годы Владимир Назимов уверяет, что не было никакой драки: «Так, слегка потолкались по пьяному делу, даже вспомнить невозможно, из-за чего».
Леонид Быков описал происходящее в стихотворении-экспромте:
Впечатлений и разговоров о рок-семинаре хватило на три предновогодние недели…
«На бобину смотаны нервы»
(Звукозапись по-уральски)
Музыка сама по себе — искусство гораздо более хрупкое, чем, например, живопись или литература. Звук, вылетевший из-под скрипичного смычка или из-под пальцев гитариста, живет не более пары секунд. Чтобы продлить его очарование, необходимы технические средства, умелые руки и умные головы. Проще говоря, нужна звукозапись.
Первые попытки сохранить рок-н-ролльное звучание были предприняты почти сразу после того, как эта музыка зазвучала в Свердловске. В 1961 году музыканты «доисторической» группы «Физтехи» поставили перед своим звукорежиссером Борисом Васильевым задачу: записать их программу, включавшую в числе прочего и первые американские рок-н-роллы. Специально для этого был куплен магнитофон, и на одном из концертов Борис нажал клавишу «Запись». Все получилось замечательно, но магнитофонная пленка образца 1961 года — носитель очень хрупкий. Через несколько лет она просто рассыпалась.
Свердловские рокеры 1960—1970-х годов, естественно, старались сохранить свое творчество для потомков. Происходило это примитивно: на чьей-нибудь квартире музыканты садились перед бытовым микрофоном, воткнутым в бытовой же магнитофон, и начинали петь и играть. Потом слушали и, если что-то вышло не так, переписывали снова. Процесс продолжался до тех пор, пока полученная фонограмма не удовлетворяла всех. Обычно рекорд-сессия продолжалась не более часа и не требовала от участников больших усилий. Поэтому и не относились к ее результату как к чему-то ценному. Если дефицитная пленка требовалась для записи новой западной пластинки, первым делом затирались собственные опусы.
Иногда фиксировали звук и на концертах. Порой подключали магнитофон к пульту, а чаще просто писали звук «с воздуха», то есть поднимали микрофон вверх. Аппаратура на концертах тех лет была аховая, звук соответствующий. В результате на пленке оставались главным образом буханье и гул, хрип и скрежет. Переслушивать такое было трудно, и разочарованные меломаны не дорожили этими бесценными аудиодокументами эпохи.
Первые опыты того, что уже можно назвать звукозаписью в истинном смысле слова, относятся ко второй половине 70-х годов. В 1977-м основатели группы «Екатеринбург» Алексей Густов и Сергей Пучков решили увековечить свои песни. Причина этого понятна: у них перед глазами была масса УПИшных групп, от которых не осталось ничего, их музыка не была записана.
Сперва задача казалась простой, но аппетит, как известно, приходит во время еды. Густов, всегда любивший возиться с техникой, начал придумывать для своих произведений новые краски: «Сначала пробовали писаться просто на микрофон, воткнутый в магнитофон. Потом я начал паять простенькие микшерочки. Сделал ревер из приставки «Нота». Начали экспериментировать». Библиотека Уральского научного центра, где работал Алексей, выписывала журнал «Приборы и техника эксперимента». Найденные в нем схемы предварительного усилителя для научных датчиков Густов приспосабливал для изготовления всяких музыкальных штуковин. Преобразователь частоты преобразовывался в гитару с октавером. У него первым в городе появился микшер с параметрическим эквалайзером, показывавший и средние частоты, и широту пика. Это чудо техники было также произведением его собственных рук.
В результате этого научно-технического прогресса в рамках отдельно взятой группы были записаны не только песни «Екатеринбурга», но и первый свердловский хит — «Сонет» на музыку Г. Вильнянского и стихи В. Шекспира.
Алексей Густов так погрузился в тонкости звукозаписи, что через несколько лет полностью отошел от музицирования: «В начале 80-х мне стало интереснее не играть в группе, а «играть на группе» — заниматься звукорежиссурой, звукопродюсерством». Из-под его умелых пальцев, крутивших ручки самодельных устройств, вышли альбомы «С-34», «Метро» и «Чайфа». Но это было уже позднее…
В 1978 году студент физтеха УПИ Саша Гноевых активно занимался факультетским радио. По наследству от закончившего вуз Николая Грахова ему достался радиоузел в общежитии. Расширяя круг своих обязанностей, Саша решил фиксировать на пленку и транслировать по общажной радиосети лучшие выступления участников институтского конкурса художественной самодеятельности. Не только музыкантов, но и, например, студенческого театра эстрадных миниатюр. Всеми правдами и неправдами закупили аппаратуру, магнитофоны, микрофоны, и дело пошло. Одной из первых записей стал концерт «Сонанса» на тридцатилетии физтеха в 1979 году. Через несколько месяцев, во время подготовки к записи следующего выступления «Сонанса», на этот раз с программой «Пилигримы», на активного радиоинженера обратил внимание Женя Димов и предложил ему поработать вместе с группой. У «сонансов» тогда были проблемы со звуковиком, и им нужен был человек, разбирающийся в технике.
Как раз в это время «Сонанс» работал над новой программой, состоящей из рок-песен. Новичок с ходу предложил записать ее в студийных условиях. Для Александра зальная запись была уже пройденным этапом. Ему хотелось, чтобы музыка звучала так же, как на фирменных пластинках. А подобный результат могла дать только кропотливая работа в студийных условиях. «Сонансы» поначалу отнеслись к этому предложению с прохладцей. Никто не верил, что их музыку можно будет зафиксировать так же качественно, как альбомы их западных коллег. Гноевых настаивал на своем: «Я был уверен, что все может получиться. Я тогда учился на физтехе, занимался наукой, а наука — это всегда достижение чего-то непознанного. Пусть никакой теоретической литературы не было ни на русском, ни на английском языках, но были магнитофон, паяльник и руки — и вперед, экспериментируй».
Кроме технической стороны дела, скепсис музыкантов вызывали еще и туманные перспективы всей затеи. То, что это никогда не выйдет на фирме «Мелодия», было ясно. Но тогда зачем вообще возиться с пленкой? Именно поэтому, когда запись все-таки началась, многие Сашины порывы применить студийные эффекты вызывали у остальных непонимание: «Мы же не сможем сыграть так на концерте, зачем тогда думать, как нам сделать это в студии?!»
Но вскоре Пантыкин, Скрипкарь и Перов, слушая получившееся, стали понимать, что вырисовывается нечто очень интересное. Серьезный сдвиг произошел во время записи «Песни любви». Появились монстроидное звучание гитар, дилеи (повторы одних и тех же фраз). Как все творческие люди, которым в руки попал новый инструмент, «сонансы» быстро вошли во вкус. Записав очередной дубль и прослушивая его через пятнадцать минут, они уже не думали о том, можно ли это будет сыграть на сцене. Им хотелось сделать прямо сейчас нечто такое, чего до них никто никогда не делал.
Результат превзошел все ожидания. «Шагреневая кожа» оказалась столь впечатляющей, что Саше Гноевых было присвоено пожизненное звание «Полковник». С тех пор представить существование любой свердловской группы без магнитоальбомов стало невозможным. Постоянно работающий магнитофон внес свои коррективы и в репетиционный процесс. В любой момент можно было вернуться назад, прослушать все варианты поиска наилучшего звука и выбрать самый удачный. Работа сразу приобрела иную интенсивность.
После раскола «Сонанса» Полковник остался с той его частью, что стала «Треком»: «Я понимал, что такой электровеник, как Пантыкин, сам везде пробьет себе дорогу. Тем более я с ним связи не терял и помогал, если он просил. Остальные музыканты были в организационно-техническом плане более неопытны, и бросить их я просто не мог. К тому же чувствовал, что работа с ними будет очень интересной».
Во многом под влиянием Полковника всего через три месяца после «Шагреневой кожи» «трековцы» снова сели за запись. Да музыканты и сами уже распробовали вкус работы в студии. Ярким примером этого стало длинное гитарное соло на песне «Может быть, хватит». Изначально оно замышлялось вполне обычной длины, две-три минуты. Но во время ее исполнения и гитарист Перов, и аккомпанировавшая ему ритм-секция почувствовали такое удовольствие от совместного музицирования, что никак не могли остановиться. Записали, послушали и решили оставить как есть, только в конце Полковник наложил немного эффектов. «Иногда музыканты играют так замечательно, что душа сама поет. В таком случае технические характеристики не так важны. Пусть канает как канает, лишь бы сохранить это пение души».
Финальный штрих в первый альбом «Трека» Александр придумал и записал самостоятельно. Тогда ходило по рукам много анонимных пленок. Музыку переписывали с магнитофона на магнитофон. Коробки часто терялись, и разгорались жаркие споры: кто же это играет и поет? Чтобы избежать подобного, Полковник записал коротенькое вступление. На фоне ревущего зала (взятого с пластинки «Weather Report») он объявил: «А теперь — группа «Трек» из Свердловска». Отныне, в каком бы конце страны ни слушали этот альбом, вопросов об авторстве не возникало. Идею повторили и на втором альбоме, правда, в роли конферансье выступил уже Перов.
«Трек-II» Полковник считает большим шагом вперед: «Надо различать два вида критериев качества записи. Есть чисто технические характеристики: наличие искажений, шумов, лишних гармоник. Если у звукоинженера в распоряжении прекрасные микрофоны и магнитофон, то эти показатели трудно будет испортить. А есть критерии чисто режиссерские, саундпродюсерские: выстраивание инструментов по планам, создание эффектов, попытки так или иначе окрасить звук. Хороший художник может нарисовать картину даже плохими красками. Специалист по краскам будет плеваться от их качества. Ну и что? Картина-то отличная! Так и у нас. Во время записи первого альбома был хороший ламповый пульт, дававший теплый звук, а на втором — какой-то самодельный, который приходилось ставить вертикально, иначе он не работал. Тут уж я был бессилен. Возможно, частотные характеристики из-за этого на «Треке-II» послабее. Но с точки зрения звуковых решений, он гораздо сильнее, чем первый. До той же «Космогонии» в 1980 году мы просто еще не доросли».
Чего только в этой «Космогонии» не наворочено! Кроме фортепиано, барабанов, гитары и баса все остальное там — звуковые фокусы и эффекты. Эта композиция — яркий пример того, как музыканты сами увлеклись звуковым конструированием. Чаще бывало по-другому: группа требовала «упростить» задумки Полковника. Музыканты всегда хотят исполнять свои песни на публике, поэтому часто предлагали переаранжировать вещь так, чтобы ее можно было сыграть на сцене.
Но некоторые эффекты во всем их великолепии повторить на концерте просто нельзя. В своих записях «трековцы» активно использовали весь университетский корпус. Многоэтажный лестничный пролет они превратили в естественную эхо-камеру. В песне «Кто ты есть…?» в строчке «Пора открывать тебя!» хотелось усилить эхом последний слог. Мощные колонки вытащили на лестничную клетку и направили их вниз в пролет. Включив микрофон, Полковник во всю мощь подал в динамики этот самый слог «БЯ!». Получившийся аудиоэффект по достоинству оценили не только будущие слушатели «Трека-II», но и пара студенток, куривших на лестнице тремя этажами ниже. Громогласное «БЯ!», раздавшееся в пустом здании буквально с небес, запомнилось им надолго. Зато звукорежиссер остался доволен.
За два года плотной работы со звуком Полковник полностью оправдал свои виртуальные погоны с тремя звездочками. При жестком минимуме технических средств для адекватного осуществления задумок музыкантов звукорежиссеру надо было вжиться в группу, стать с ней единой семьей. И Полковник стал абсолютно полноправным участником «Трека», чье слово было не менее весомо, чем мнение Перова или Скрипкаря. Звуки, которые доносились из динамика при прослушивании уже готового альбома, рождались не только под клавишами Андрея Балашова или струнами Михаила Перова, но и под паяльником, и ручками пульта Полковника. «На физтехе учили умению находить техническое решение для любой поставленной задачи. Надо было записать музыку. И вот на ощупь, методом тыка с огромным количеством попыток мы эту задачу решали».
Уже почти хрестоматийной стала работа Полковника с обыкновенным пианино фабрики «Красный Октябрь». Он подошел к нему как инженер. Задняя стенка была расчерчена мелом на пронумерованные квадраты. В них по очереди крепились два микрофона, и Андрей Балашов монотонно нажимал все клавиши — от низких до высоких. Потом микрофоны передвигались на следующий квадрат, и все повторялось снова. После этой нудной процедуры путем прослушивания определялся квадрат, где звучание наиболее сбалансировано. «У нас перед глазами, вернее, перед ушами были лучшие образцы западной рок-музыки. Я прекрасно понимал, что у «Pink Floyd» или «1 °CС» совсем другие инструменты и совсем другая аппаратура. Но я старался подручными средствами добиться максимально приближенного уровня звучания».
Примерно так же экспериментировали с гитарами, с барабанами. Иногда перфекционизм Полковника даже где-то утомлял «трековцев». Музыкантам хотелось скорее сыграть, скорее услышать результаты того, что уже звучало у них в голове, а тут опять Полковник возится со своими занудными экспериментами. Но их результат был столь впечатляющ, что оправдывал казавшееся затраченным впустую время. Любые мало-мальски отрицательные эмоции исчезали, как только нажималась кнопка «запись». «Это были самые лучшие моменты нашей тогдашней жизни. Учеба, работа, семья — все меркло перед сладкими моментами совместного активного творчества. То, что получалось, нравилось нам, а значит, понравится и другим. Все работали на полную отдачу». Творить могли круглосуточно, но по ночам старались ничего не записывать. Даже то, что фиксировали поздно вечером, после утреннего прослушивания часто приходилось переделывать. Не удивительно: звукорежиссеру трудно работать больше четырех часов (притупляется профессиональный слух), а «трековцы» иногда фигачили и по двенадцать часов.
Поделиться книгой: