Помоги проекту - поделись книгой:
После ухода Пантыкина главный сочинительский груз лег на плечи Евгения Никитина и Александра Сычёва. Никитин в своих воспоминаниях «Белый человек из Индии» писал: «Мы с Сашей сочиняли под светом свечей, обставившись древними иконами. Через год мы повезли на фестиваль музыкальное действо для колокольни, ударных, фисгармонии, рояля, баса, гитары, скрипки, вокала, трех слайд-экранов и двух софитов. Стихи были уже свободного от идеологии Арсения Тарковского. Композиция называлась «Русь». По моим зрелым размышлениям, музыка ее намного опередила семидесятые годы. Это был блестящий образец концептуального творчества с придуманной музыкой шестнадцатого века, с элементами акустического арт-рока, скрипом уключин, криками болотных выпей, полетом ангелов»…
Свердловская делегация в Ригу была более чем представительная. Помимо архитекторов и «Сонанса» в фестивале участвовали ансамбль политической песни «Баллада» из пединститута, «Континент» из УПИ и студент-юрист Володя Петровец, выступавший соло. Основная интрига была намечена на 10 апреля, когда выступали прошлогодние лауреаты, ныне представлявшие два разных вуза. Рижская аудитория приняла и «Русь», и «Блики» одинаково восторженно. Жюри раздало всем сестрам по серьгам. Архитекторы получили несколько призов, в том числе за создание оригинальной программы, а «Сонанс» — приз жюри. Без наград не остались и «Баллада» с «Континентом».
Уже в поезде по дороге домой Пантыкин начал фонтанировать новыми идеями. То он предлагал организовать в Свердловске целый театр политического искусства, то задумывался, а не добавить ли к многофигурным выступлениям «Сонанса» еще и балет. Соратники, утомленные фестивалем, от Шуриных затей вяло отмахивались.
Дома рижские триумфаторы несколько раз выступили на региональных смотрах-конкурсах студенческих коллективов. Характерно, что «Студия САИ» на родине заняла какое-то дальнее место из-за «идеологически невыверенного направления». В опорном крае державы фольклорный мистицизм Тарковского не жаловали — тут вам не Прибалтика! Из-за этого в 1978 году не состоялась поездка студентов-архитекторов на очередной рижский фестиваль. Композиция для него уже была написана, снова на слова Тарковского. Однако на этот раз даже ее замысел не понравился какому-то начальству…
«Сонансу» с идеологическим контролем было чуть проще — их творчество было в основном инструментальным. По-русски тогда почти никто не пел, а английским музыканты владели слабо, поэтому почти полностью отказались от вокала.
Рок-жизнь в Свердловске чуть теплилась. Всплески активности случались редко. В октябре 1977 года «Студия САИ» поставила рок-оперу «Полкан-богатырь», написанную Александром Сычёвым еще в школе. Представление по мотивам русских народных сказок напоминало веселый капустник с героями-музыкантами в ярких шутовских костюмах. Спектакль удалось сыграть всего три раза: в Театре кукол, в консерватории и в институте Гипромез. 3 декабря 1977 года отметился и университет, где «Сонанс» показал свою новую программу, построенную на собственных темах. Подзаскучавшая публика успевала и повеселиться с архитекторами, и попризадуматься с «Сонансами».
В мае 1978 года в одиннадцатый раз проходил традиционный студенческий фестиваль «Весна УПИ», посвященный 60-летию ВЛКСМ. Программа его была отработана годами: вечер-встреча ветеранов партии с комсомольским активом, митинг солидарности с народами, борющимися против империализма, и прочие военизированные эстафеты. Широкие круги свердловских любителей музыки были привлечены двумя мероприятиями. 7 мая намечался смотр художественной самодеятельности, а после него — трехдневный конкурс дискотек.
На самом деле скучное слово «самодеятельность» публику волновало мало. По городу ходили упорные слухи, что «Весну УПИ» посетит московская группа «Машина времени». Слышали о ней сотни, слышали ее десятки, видеть ее довелось лишь отдельным счастливцам. Пленки с песнями «Машины» только-только начали поступать на Урал. Ажиотаж вокруг грядущего концерта был грандиозный.
Конкурс самодеятельности проходил во Дворце молодежи вполне обыденно. Из программы запомнились студенческая группа из Астрахани, игравшая нечто арт-роковое на виолончелях, да эстрадный ансамбль юридического института. Его солистка бодро пела «Погоня, погоня в горячей крови», находясь при этом на восьмом месяце беременности. Вне конкурса выступали «Сонанс» и «Машина времени».
Свердловчане отыграли свою обычную инструментальную программу, которую переполненный зал встретил довольно тепло. Все ждали «Машину». И она не подкачала. Игорь Скрипкарь почти ничего не знал о «Машине времени»: «Мы спокойно сели в зал, чтобы послушать этих москвичей. Услышали мощный ритм-н-блюз с нормальным, энергичным и понятным русским текстом. Диссонанса никакого не было». Зал визжал и вытаскивал «Машину» на бис 3–4 раза. Общим восторгом заразился и студент физтеха Александр Гноевых: «Такое мы слышали только на пленках разных «Битлов» и «Пёплов», а тут люди стоят живьем перед тобой и делают тот самый настоящий рок, да еще на русском языке. Впечатление было таким ярким, что просто стерло из памяти выступавший перед ними «Сонанс»».
В своей книге «Все очень просто» Андрей Макаревич описывает свое выступление так: «К началу концерта зал был заполнен минимум дважды — люди стояли у cтен, толпились в проходах, сидели на шеях у тех, кто стоял у стен и в походах. К тому же вcе музыканты шеcтидеcяти гpупп-учаcтников потpебовали меcт в зале, а когда им попыталиcь объяcнить, что меcт нет, они заявили, что пpиехали cюда не комcомольцев тешить, а поcмотpеть «Машину», и еcли их не пуcтят, они cейчаc запpоcто двинут домой. Соглаcитеcь, это было пpиятно. Музыкантов запуcтили в боковые карманы cцены и за задник. Концеpт задеpжали почти на два чаcа. Поcледней запpещающей инcтанцией оказалcя обезумевший пожаpник, котоpый, навеpно, никогда во ввеpенном зале не видел такой пожаpоопаcной обcтановки. Я не помню, как мы играли. Видимо, хорошо».
Очумевшая публика покидала Дворец молодежи в состоянии аффекта. Алексей Густов не смог тогда достать билет на концерт: «Я как раз ехал на трамвае мимо Дворца, когда оттуда вывалилась возбужденная толпа и заполнила вагон. Глаза у всех ошалелые, и слышно только «Машина времени… Машина времени». Все находились в состоянии шока от этого шоу». Перепугавшееся начальство, не ожидавшее такого кипиша, от греха подальше отменило второй концерт «Машины времени».
Среди свердловских рокеров началось брожение. После выступления «Машины» большинство музыкантов словно обнаружили, что говорят на русском языке, и заново открывали возможности великого и могучего, правдивого и свободного. По словам Скрипкаря, их «просто взяли этим выступлением и переубедили: «Ребята! Рок можно петь на русском языке»».
Впрочем, высокоинтеллектуальный инструментал так просто не сдавал свои позиции. В октябре 1978 года «Сонанс» отправился на фестиваль в подмосковную Черноголовку со своей обкатанной в родных пенатах программой. Но реакция московской публики, на ура воспринимавшей русскоязычные песни столичных рок-команд и оставшейся в легком недоумении от сложных композиций свердловчан, стала еще одним аргументом в пользу упрощения материала.
Однако упрощение — дело совсем не простое. В Свердловске тут и там стали появляться группки, играть почти не умевшие, но зато горланившие русские рифмованные тексты с туманными образами а-ля Макаревич. Уподобляться им «Сонансам» категорически не хотелось, и они пошли другим путем. Весной 1979 года на 30-летие физтеха УПИ была представлена новая программа. Да, инструментальная. Да, скрипка, флейта и прочие контрабасы. Но это был уже настоящий рок, тяжелый арт-рок, в котором почти ничего не осталось от прежних «Мимолетностей». Кстати, студенческая аудитория приняла «Выход силой», «Нарост» и другие композиции этой программы с гораздо большим энтузиазмом, чем позапрошлогодние интерпретации Прокофьева. Для тогдашнего студента Александра Гноевых эта программа стала потрясением: «Мы как будто побывали на концерте западной группы. Каких-нибудь «Emerson Lake and Palmer»».
В это время частым соседом «Сонанса» на сценических площадках стал джаз-роковый ансамбль «Перекрёсток», руководимый Александром Костарёвым. Группа к этому времени существовала уже два года, большинство музыкантов учились на разных факультетах университета. Сам гитарист-виртуоз Костарёв, по прозвищу Фузз, был, по словам Александра Коротича, «единственным из настоящих хиппи-рокеров, какими их уродили 60-е». «Перекрёсток» ориентировался на Майлза Дэвиса, «King Crimson», «Mahavishnu Orchestra» и играл сложную музыку с многочисленными импровизациями. Меломаны относились к группе по-разному. Как говорил сам Костарёв, «чисто джазовые люди воспринимали нас как панк, а те, кто понормальнее, хорошо воспринимали». Заведующий эстрадным отделением Валерий Куцанов отзывался о «Перекрёстке», как о «фанатиках, работающих ради музыки, а не средств», и особо выделял их барабанщика Породеева и скрипача Крутова.
Через несколько лет Александр Костарёв уедет в Москву, получит музыкально-педагогическое образование, будет записывать в студии рэперов. Создаст свой джазовый ансамбль «Kostarev Group», с которым в конце 2000-х выпустит концертный альбом «LivelnProg».
«Сонанс» и «Перекрёсток» работали примерно на одну публику и, естественно, ревновали друг друга к ней. На эту же поляну совершала свои первые набеги из родного закрытого Свердловска-44 группа «Отражение», тогда еще руководимая Александром Завадой. В истории свердловского рока начинают мелькать названия групп, прославивших его через несколько лет…
Между тем в «Сонансе» наметилось обострение творческих разногласий. Конфликт разгорался вокруг ключевого вопроса — играть ли прежнюю, сложно-синтетическую музыку или переходить к песенной форме, более доступной для понимания широких зрительских масс. Первую отстаивал Скрипкарь, а за вторую горой стоял Пантыкин. Сашу поддерживал новый человек в студии — администратор Евгений Димов. Столкнувшись несколько раз с большими проблемами при попытках «продать» публике получасовые сонансовские композиции, он тоже горячо поддерживал необходимость перехода к «рокешнику». Под угрозой раскола «Сонанс» решился на эксперимент.
Результатом этого опыта стал первый в Свердловске магнитофонный альбом «Шагреневая кожа». Эта тридцатиминутная запись имела неожиданный для коллектива результат: с одной стороны, она убедила всех музыкантов в преимуществах короткой песенной формы, с другой — вновь обострила споры. Автором музыкальной концепции «Кожи» был Андрей Балашов, но три из пяти песен альбома принадлежали Пантыкину. Для него не составило большого труда их сочинение, но он чувствовал себя неуютно в рамках чужой концепции. Однако почти всему остальному «Сонансу» легли на душу именно балашовские идеи, а то, что предлагал Пантыкин, было, по внутристудийному термину, «не в концепте». Александр, не выдержавший удушения собственных идей, 20 сентября решил покинуть «Сонанс»: «Балашов был тогда свернут на Гэри Ньюмане, и из его материалов гэриньюманщина прямо-таки перла. Эта вторичность меня категорически не устраивала. И вот тут мы разошлись. Я не мог писать вторичную музыку».
Общие дела еще связывали бывших одногруппников. В конце октября Пантыкин и Димов наведались в Москву, где впервые увидели на сцене своих ленинградских коллег «Аквариум» и Майка Науменко (им не очень понравилось) и познакомили с «Шагреневой кожей» Артемия Троицкого (ему понравилось очень). Он несколько раз переслушал пленку, не понимая, что произошло с группой, прежнюю музыку которой он считал «мрачной, смурной, хотя и талантливой». Характерно, что в тот момент уральцы не считали свою запись альбомом и не делали ничего для ее распространения. Троицкому дали ее послушать, только чтобы он продвинул их на какой-нибудь фестиваль, а гостившему у Артемия «Аквариуму» в просьбе переписать «Шагреневую кожу» для себя было наотрез отказано.
Вернувшись домой, Пантыкин и Димов занялись каждый своим проектом. Евгений занял место за ударной установкой новой группы «Трек» («Сонанс» минус Пантыкин и Савицкий). Двое ушедших начали строить группу с нуля. За месяц было просмотрено несколько гитаристов, басистов и даже вокалистов, но ни один из них не соответствовал высоким критериям новорожденного «Урфина Джюса». В результате Пантыкин решил петь сам, попутно осваивая бас, а функции гитариста возложить на Юру Богатикова, с которым он познакомился в начале декабря. «УД» начал усиленно репетировать программу, состоящую из пантыкинских песен, тексты к которым взялся писать новый персонаж в истории свердловского рока — студент-химик и дискотетчик Илья Кормильцев.
Тем временем «Трек» приступил к записи своего дебютного альбома, включившего две непантыкинские песни из «Шагреневой кожи». Это впоследствии дало основание некоторым называть единственный альбом «Сонанса» «Нулевым "Треком"».
В самом конце 1980 года обе части распавшегося «Сонанса» показались на публике, выступив в университете. 27 декабря «Трек» презентовал битком набитому залу десять своих песен. Звук был так себе, но зрителям концерт понравился. Хитрый Пантыкин пошел другим путем. Он устроил «закрытое прослушивание» своих новых песен, пустив в зал только три десятка подготовленных слушателей — близких друзей. Если «Трек» пер напролом, изо всех сил ломая стену между собой и аудиторией, то «Урфин Джюс», боясь облажаться, двигался маленькими шажками, поначалу показываясь только своим и учитывая их мнение в дальнейшей концертной деятельности.
Десятилетие закончилось… Вместе с ним закончилась и доисторическая эпоха свердловского рока. В восьмидесятые он вступал несколькими колоннами, двигающимися по пересеченной уральской местности своими музыкальными маршрутами. Создавалась конкурентная среда. Творческое противостояние «Трека» и «Урфина Джюса» наэлектризовывало рок-атмосферу в городе. В воздухе летали искры, привлекая все новых слушателей. Пахло чем-то свежим и неизведанным…
Альбомы 1980
Слушая «Шагреневую кожу», можно заработать раздвоение сознания в легкой форме. Во-первых, неясно, что такое «ШК»: единственный альбом экспериментальной студии «Сонанс» или коллектив, просуществовавший всего чуть дольше, чем длилась запись этой фонограммы. Во-вторых, зная, что шестеро музыкантов, сотворивших этот первый в Свердловске рок-альбом, скоро разбегутся и запустят на орбиту две славные группы, «Трек» и «Урфин Джюс», невольно ищешь в песнях «Кожи» черты обеих команд. А кто ищет — тот всегда найдет.
По словам бывших «сонансов», стиль «Шагреневой кожи» придумал Андрей Балашов. В это легко поверить, если сравнить альбом с будущими записями «Трека», где Балашов был основным композитором. Сам Андрей участия в записи почти не принимал — по уши занят вступительными экзаменами в консерваторию. Он сам сочинил только «Песню любви». Но стиль, придуманный им, ясно слышен и в остальных композициях. Он и в резких, рубленых фразах припевов, отсылающих к обожаемому Андреем Гэри Ньюману, и в монотонно-завораживающих куплетах — комплимент музыке «Black Sabbath», которую любили и уважали все «Сонансы». Ну и вдохновенную гитару Перова никуда не спрятать — мне кажется, случись ему поиграть с какими-нибудь «Boney M», и песни Фариана зазвучали бы трекоподобно.
А где же «Урфин Джюс»? Перу Александра Пантыкина принадлежат три из пяти песен «Кожи». Саша продемонстрировал прекрасный профессиональный уровень, заставив себя творить в чужом стиле. Он жаловался, как его бесило такое насилие над собственными вкусами и амбициями, но он ненадолго спрятал их под сиденье фортепианного табурета и стал сочинять в «балашовском» стиле. Получилось хорошо! И «Встреча», и «Дискомания» звучат вполне по-трековски. Недаром на самых первых концертах «Трек» исполнял их как свои, и публика не замечала подвоха. В альбомах «Урфина Джюса» органично смотрелся бы только «Маленький сюрприз» — в нем узнаются пантыкинские залихватство и самоирония. Но в целом можно понять тех, кто называл «Шагреневую кожу» попросту «нулевым "Треком"».
Особой концепции у «Кожи» не было. Участники записи то ли планировали дописать еще несколько песен, то ли вообще рассматривали эту пленку как демо-запись для продвижения на музыкальные фестивали. Концепции нет, а кульминация есть. И это, несомненно, завершающая альбом «Песня любви». Голос Насти, с боем пробившей право исполнить ее, звучит совсем не по-женски, но не грубо, а обволакивающе-зазывно. Он словно тянет героя песни и слушателя куда-то вниз, в страшную, но завораживающую бездну. К концу песни понимаешь, что поется она от имени Смерти, и становится жутковато. Настя признавалась, что при исполнении «Песни любви» испытывала физиологическое наслаждение. Это чувствуется. Я думаю, не один слушатель был доведен этой композицией до катарсиса или хотя бы оргазма.
Превозносить высочайший технический уровень записи «Кожи» стало уже общим местом. Звукорежиссер «Сонанса» и «Трека» Александр «Полковник» Гноевых при помощи бытового магнитофона «Тембр-2М», паяльника, умелых рук и собственного таланта сумел добиться качества, которого еще несколько лет не достигнут студии, считавшиеся профессиональными.
Магнитоальбом длится всего 20 минут. Он не приобрел широкой известности — его создатели не особо парились о распространении пленки. Но именно «Шагреневая кожа» стала фундаментом свердловской звукозаписи. И этот фундамент был спроектирован столь талантливо и реализован так качественно, что здание, воздвигнутое на нем, не дало пока ни одной трещины.
Освобождение, раскрепощение, побег на волю… Примерно такой синонимический ряд вертелся у меня в голове при прослушивании первой записи юной группы «Трек» из Свердловска. Появившийся на свет всего три месяца назад коллектив не ползал, мусоля соску, под ногами взрослых дядей, делающих Большую Музыку, а сам уверенно вступал в нее, совершая широкие летящие шаги. В этом нет ничего удивительного, ведь незадолго до записи этого альбома произошло не рождение писклявого младенца, а реинкарнация взрослого, опытного Музыканта, неожиданно для многих вдруг объявившегося в новом юном теле.
Судя по превалирующему в альбоме настроению свободы, старое тело его обладателю порядком надоело. Оно не давало возможности всласть поиграть металлическими мускулами и во всю мощь здоровых легких выдохнуть свежий ветер новой волны. Теперь можно и то, и другое делать одновременно!
Андрей Балашов, избавившись если не от диктата, то, как минимум, от довлевшего авторитета Пантыкина, во всю ширь магнитной ленты расстилает свой недюжинный композиторский талант. Голоса Скрипкаря и Насти звучат упруго и напористо, увлекая слушателя куда-то вперед и вверх. Две песни, взятые из «Шагреневой кожи», в обрамлении новых композиций выглядят совсем по-иному, хотя в них не было переписано ни одного звука. Бодрящий воздух свободы заражает даже серьезного Полковника, который встает из-за пульта и лично записывает открывающее альбом представление группы на фоне ревущего от восторга зала. Эта добрая шутка (вокал от Полковника, шумы от «Weather Report») надолго стала визитной карточкой группы. Даже излишне правильные, несколько дидактические тексты Аркадия Застырца выглядят всего лишь искусственно сделанной преградой, преодоление которой должно лишь подчеркнуть рывок на волю.
Легкий провис заметен только в «Рациональном удовольствии» — мягкий голос Михаила Перова не совсем подходит для общей канвы жестко устремленного к единой цели альбома. Зато великолепное гитарное соло Михаила в «Может быть, хватит?» — эмоциональный пик всей записи. Гитара поет, как вырвавшаяся из клетки птица, не сдерживаемая более ни прутьями, ни временными рамками. Этот бессловесный гимн свободе, как путеводная звезда, указывает «Треку» дорогу к сияющим вершинам его будущих альбомов.
1981. «Что внутри — не знал почти никто…»
В 1981 году свердловский рок всеми силами пытался заявить о своем существовании. Прошел городской фестиваль, три группы показали себя в далеком Азербайджане. Формировались правила, по которым уральские рокеры будут жить в ближайшие годы — как выглядеть на концерте, как записывать альбом, как его оформлять…
«Он всем нравился, этот наш рок-н-ролл»
(1981. Хроника)
В начале 1981 года на свердловской рок-палитре были представлены всего несколько красок, то есть работоспособных коллективов. Самым активно концертирующим из них был «Змей Горыныч Бэнд». С грамотно спроектированной программой из собственных песен и «цеппелиновских» каверов он регулярно бомбил площадки города и даже области. В своем ДК им. Лаврова периодически выступал джаз-роковый «Перекресток». Изредка из закрытого Свердловска-44 наведывалось в областной центр «Отражение». Расщепление надвое «Сонанса» значительно увеличило количество дееспособных групп Среднего Урала — их стало уже пять. Фон этим лидерам создавала художественная самодеятельность, бренчащая на гитарах в школах, вузах, клубах и на предприятиях. Диалектический процесс перехода ее количества в качество медленно, но верно приближался к острой стадии.
Никто еще не знал, что на несколько ближайших лет лидерами в этой небольшой тусовке станут новорожденные экс-«сонансы» «Трек» и «Урфин Джюс». Они-то сами себя никем, кроме как лидерами, и не видели, но путь наверх у каждой из групп был свой. Вчерашние коллеги расходились все дальше. Различие музыкальных вкусов усугублялось разными подходами к творческому пути коллективов. «Трек», уже имевший в активе собственный альбом, осознал, что ничем не ограниченное самовыражение возможно только на не подцензурной магнитофонной записи. Пантыкин же видел свое и «Урфина Джюса» будущее только на большой сцене, в свете софитов. А пока «УД» в полном составе обосновался в ДК Эльмаша. Под руководством Константина Никитина, оставшегося там еще со времен «Эльмашевских битлов», рок-группа, спрятавшаяся за псевдонимом «Раунд», играла на танцах эстрадный репертуар. Чуть позже «Урфин Джюс» с теми же песнями стал выступать на веранде ресторана «Космос», получая по 3–5 рублей за вечер на брата.
Тем временем в команде «Урфин Джюс» произошла первая замена: за барабанами Ивана Савицкого сменил Александр Плясунов, имевший большой опыт работы в ресторанных и полупрофессиональных ансамблях. В составе Пантыкин—Богатиков—Плясунов «УД» 25 марта дал свой первый концерт в главном учебном корпусе УПИ. Первый блин, согласно всем законам мироздания, вышел комом — звук был отвратный, публика разбирала слова процентов на 30, мелодии — процентов на 60.
Через месяц последовал ответ от конкурирующей фирмы: «Трек» дал концерт в университетском клубе. Чтобы придать этому мероприятию максимально невинный характер, хитрый Димов пригласил выступить на разогреве ансамбль политической песни «Аванте». Не очень понимая, зачем им это надо, «авантовцы» спели в первом отделении про борьбу с империализмом и молодежную солидарность. Дальше выступил сам «Трек» — мощно и в хорошем смысле слова агрессивно, но некоторые из присутствовавших в зале не поняли, что агрессия была «в хорошем смысле». Даже авантовские песни протеста не смогли настроить этих некоторых на позитивно-благодушный лад. Впервые в адрес «Трека» одним из зрителей было брошено слово «фашисты». Пока такие ассоциации возникали в головах только у отдельных слушателей, часто испытывавших к «трековцам» что-то личное, но в скором будущем подобные обвинения станут чеканными строками официальных документов.
Сами «трековцы» считали свое выступление «стильным, с продуманной полностью и устоявшейся идеологией». При этом, радуясь обретению первых поклонников, они в своем журнале признавали, что «есть, конечно же, противники, кто всего этого в целом не приемлют».
Большинство же зрителей воспринимали концерты и «Урфина», и «Трека» с одинаковым энтузиазмом. Из-за несовершенства аппаратуры разобрать перипетии судеб их лирических героев были способны только те, кто видел тексты на бумаге. Но ощутить общий драйв, почувствовать созвучие ритма и энергии настроениям молодежи могли все присутствовавшие в зале.
Творческое противостояние «Трека» и «Урфина Джюса», заметное невооруженным глазом, притягивало к ним немногочисленных пока поклонников и стимулировало самих музыкантов. «Эта конкуренция только повышала качество, — вспоминает Олег Ракович. — Никто не становится чемпионом в одиночном забеге, нужен сильный соперник. Такое противостояние создало накал, температуру, уникальную в советском роке».
Пока по очкам впереди держался «Трек». В его активе были альбом и аж два концерта. «УД» мог похвалиться всего одним публичным выступлением. Но у Пантыкина и Кормильцева уже был готов материал для дебютной записи.
Не желая отдавать свое творчество в руки дилетантов, Пантыкин решил прибегнуть к помощи профессиональной студии, скрывавшейся в недрах Свердловского телевидения. Ее звукорежиссеры Павел Карпенко и Александр Бочкарёв легко поддались на уговоры потрудиться в свободное от основной работы время для мировой рок-музыки. В итоге мировая рок-музыка и группа «Урфин Джюс» получили альбом «Путешествие», а Павел Карпенко — две бутылки коньяка и две совместные пьянки с музыкантами в качестве гонорара. Правда, из-за загруженности профессионала запись сильно затянулась, что изрядно вымотало всем нервы. Уложились всего в пять сессий, но первые звуки были зафиксированы 7 мая, а закончили запись только 26 июня. За это время многое в рок-жизни Свердловска произошло и изменилось…
В Свердловске назревал Первый городской рок-фестиваль на приз архитектурного института. Он внес коррективы в среднеуральский табель о рок-рангах — распихав многих, на верхние его позиции вскарабкалась группа «Р-клуб» из свердловского города-спутника Верхней Пышмы. Изменился и общий ландшафт городского рок-н-ролла: через поле, на котором исключительно музыкально соперничали «Трек» и «Урфин Джюс», пролегла глубокая идеологическая расщелина, сделавшая вчерашних друзей почти непримиримыми врагами. Функционеры из обкома комсомола начали розыски зловещего «Трека» по всему городу. Группу спасло лишь то, что мало кто в университете знал о распаде «Сонанса». Комсомольцам в ответ на их расспросы честно отвечали, что ни о каком «Треке» и не слышали. Сами музыканты ушли в глухую несознанку и приступили к записи второго альбома в опустевшем на лето здании УрГУ.
На страницах уральских рок-хроник замелькали новые имена. Третьекурсник Арха Слава Бутусов, бравший для институтской стенгазеты интервью у Пантыкина и Насти, немного стесняясь, признался фестивальным звездам, что сам пишет песни и собирает собственную группу. С гиканьем и свистом ворвалась в чопорную свердловскую рок-общину удалая ватага верхнепышминского «Р-клуба», победившая на фестивале. Ее лидер Игорь «Егор» Белкин мгновенно стал своим в доску на репетиционных точках и квартирах свердловских коллег. По рукам стали ходить первые записи группы «Билет без выигрыша», которая менее чем через год реинкарнируется в «С-34».
В середине июня, еще до завершения записи альбома «Урфина Джюса», Пантыкин задумался над его визуальным оформлением. Плотные контакты с архитектурным институтом уже были налажены, и за дело взялись профессионалы: над обложками работал Олег Ракович, тексты на вкладке выписывал готическими буквами Саша Коротич, логотип «УД» придумывал Слава Бутусов. Студенты-архитекторы с увлечением воздвигали небоскреб уральского рок-дизайна.
Выпустив «Путешествие» в свет и заставив оценить качество альбома всех друзей, приятелей и случайных знакомых, Пантыкин вернулся к осуществлению плана концертной экспансии «Урфина Джюса». Саша сдружился с ребятами из «Р-клуба», и обе группы решили совместно завоевывать концертные площадки Свердловска. 28 июня состоялось первое платное выступление новой концертной бригады. Администратор «Р-клуба» Толя Королёв сумел договориться с директором одного из ДК в районе Сортировки. В обкоме ВЛКСМ была получена тысяча билетов по одному рублю, их музыканты взялись распространять сами. Правда, обязательства были заведомо завышены — продать удалось всего 540 штук.
Концерт вышел удачным. Музыканты были в ударе, публика принимала хорошо. Вечером обе группы сообща отметили совместный успех. Финансовый итог этого шоу оказался не столь впечатляющим. После вычета технических, транспортных и банкетных расходов на долю каждого музыканта осталось примерно по 40 копеек…
На следующий день из «Урфина Джюса» уволили Сашу Плясунова. По большому счету, тот сам был виноват: его неумеренная тяга к алкоголю не нравилась всем. Производственный и творческий процессы от этого увольнения не пострадали. Пантыкин уже пару недель репетировал с восемнадцатилетним барабанщиком из Верхней Пышмы Володей «Земой» Назимовым и пребывал в восхищении от его таланта и работоспособности. Как-то Саша Коротич пришел в клуб Арха и вместо привычного Плясунова за барабанами увидел совсем молодого паренька, похожего на взъерошенного воробушка. «Это Володя Назимов, — представил его Пантыкин, — новый ударник «Урфина Джюса»».
Сильный удар по производственному и творческому процессу был нанесен 11 июля, когда «УД» покинул Богатиков. Товарищам он объяснял свой отъезд из Свердловска необходимостью избежать цепких рук военкома, но на самом деле ему просто очень хотелось играть в филармонической группе. В музыке «Урфина Джюса» Юра особого коммерческого потенциала не видел и поэтому с легким сердцем при первой возможности променял его на какой-то челябинский дикси-бэнд.
От такой оплеухи Пантыкин покачнулся, но на ногах устоял. Какое-то время им всерьез обдумывалась идея выступать как дуэт: он — на клавишах, Назимов — на барабанах, но в итоге решили отложить решение судьбы «Урфина Джюса» на потом. Пока же в самый разгар лета Саша предался отдыху в компании новых друзей из «Р-клуба».
Отдыхали широко. Начали, как и положено, с торжественной части — записи дебютного альбома верхнепышминцев. «Р-клуб» готовился к последнему параду — Егор Белкин собирался в Ленинград поступать в гидрометеорологический институт, и требовалось зафиксировать творчество группы для благодарных потомков. Писались в Верхней Пышме в клубе завода игрушек «Радуга», куда Гена Баранов привез из архитектурного института необходимую аппаратуру. Процессом звукозаписи руководил Пантыкин, имевший наибольший из присутствовавших опыт по этой части. По причине жаркой погоды и изнурительных трудов участники сессии разделись почти до трусов. Работа была действительно изнурительной: писались по 18 часов подряд, спали здесь же, на спортивных матах, сжимая в руках музыкальные инструменты. Начали в пятницу, а уже в воскресенье, 19 июля, запись была закончена. Гениальное название «Не утешайтесь, носороги» после долгих споров сократили до простого «Не утешайся».
После этого совместный отдых приобрел более традиционные формы: вино, девушки, палатки, песни у костра на берегу озера Таватуй, долгие проводы Белкина в Северную Пальмиру. Весь этот праздник кончился отъездом Егора и предложением, которое Пантыкин сделал клавишнику «Р-клуба» Виктору «Пине» Резникову, — стать звукорежиссером «Урфина Джюса». Виктор согласился, и неудивительно — без Егора «Р-клуб» существовать не мог, и терять ему было нечего.
18 августа на Урал вернулся Белкин. Стать гидрометеорологом у него не получилось — недобрал баллов. Теоретически ничто не мешало реанимировать еще не успевшее остыть тело «Р-клуба», но опять вмешался Пантыкин. Он уговорил пока не вошедшего в привычный ритм Егора просто порепетировать, сыграть «хотя бы пару штук для закваски». Поиграли немножко, потом еще немножко, а потом Егор окончательно втянулся и с увлечением погрузился в музыку и жизнь «Урфина Джюса».
Басист «Р-клуба» Олег «Мося» Моисеев сделал Пантыкину серьезную предъяву, что он переманивает чужих музыкантов и разваливает чужие группы. На это Саша аргументированно отвечал, что музыка «УД» интереснее, чем у всех прочих, перспективы яснее, а «Р-клуб» сам виноват, что люди из него так легко уходят. Мося был вынужден уступить. Закончился акт приема-передачи Егора крепким рукопожатием. Трио «Урфин Джюс» опять было в боевой комплектации.
«УД» имел виды и еще на одного «р-клубовца» — вокалиста Сергея Долгополова: «Пантыкин по рекомендации Земы прослушал меня как потенциального вокалиста «Урфина Джюса». У нас у обоих голоса высокие, и, в принципе, я мог бы им подойти. Но я имел неосторожность сказать, что «у вашей музыки нет будущего». Прослушивание тут же закончилось, и меня выгнали чуть ли не взашей».
Пока «УД» и «Р-клуб» увлеченно занимались процессами слияния и поглощения, о «Треке» почти ничего не было слышно — м он увлеченно записывал свой второй альбом. Группа ставила перед собой все более сложные технические задачи. Игорь Скрипкарь вел их учет в групповом журнале: «Впервые на этой вещи[22] применяем сложную запись — пишем из трех частей. Предполагается много эффектов, причем без синтезатора, а впечатление — как будто с ним. Вещь еще не закончена, но обещает быть впечатляющей». Процессу записи постоянно мешали объективные и субъективные обстоятельства: отбытие Аркадия Застырца на военные сборы до окончания работы над текстами, нелады с пультом, нехватка клавишных инструментов, отлучки из города Жени Димова… Но к 8 октября альбом «Трек II» был готов к выпуску в свет.
Через четыре дня Настя Полева оставила в «трековском» журнале примечательное мнение о результатах общей работы: «Послушала сегодня еще раз нашу запись, все очень понравилось. Гнетущего чувства нет и в помине, наоборот, хочется еще чтоб было злее. Только после того, как вырвешь болячку с корнем и выпустишь гной, можно смазать рану исцеляющей мазью…» Видимо, такой способ врачевания социальных язв, характерный для группы «Трек», и представлялся их особо осторожным слушателям почему-то «фашизмом».
Между тем 10 октября после полуторамесячных напряженных репетиций второй состав «Урфина Джюса» дал свой первый концерт в ДК «Автомобилист». Публика раскачалась только к середине программы, но те, кто мог сравнивать старый и новый образы, отметили свежесть и непосредственность новичков, прежде всего Белкина.
Тем временем отношения между пантыкинской группой и руководством архитектурного института, в клубе которого «УД» репетировал почти полгода, заметно поостыли. Чтобы эта прохладца не сказалась на творчестве, «джюсовцы» почли за лучшее сменить базу. Их новым домом с конца октября стал клуб завода «Радуга» в Верхней Пышме, где раньше обитал «Р-клуб». Напоследок, перед отбытием из Арха, «Урфин» успел получить приглашение на Всесоюзный рок-фестиваль «АзИСИ-81» в Баку. Но в Азербайджан 20 ноября группа отправилась уже как коллектив верхнепышминского предприятия.
В Баку Свердловскую область представляли сразу три команды: «Урфин Джюс», «Змей Горыныч Бэнд» и «Отражение». Это была самая крупная музыкальная делегация, не считая хозяев. Уральцы выступили достойно. «УД» стал дипломантом третьей степени, индивидуальные призы получили двое «горынычей»: Лена Жданович — за лучший вокал и Саша Плясунов — как ударник.
Под самый Новый год Пантыкин предпринял попытку залатать трещину, разверзшуюся между «Урфином Джюсом» и «Треком». С бутылкой вина он отправился к Скрипкарю. Спустя пару часов дипломатический ледок разговора несколько подрастаял. Выяснилось, что высокие договаривающиеся стороны вот уже полгода получают сведения друг о друге исключительно из слухов. «Добрые люди» рассказывали «трековцам» о «разветвленной сети разведывательного управления генерала Пантыкина», а тому нашептывали о грязных кознях супротивников. Музыканты договорились, если что, обращаться за информацией исключительно к первоисточникам. Это был первый шаг на пути к примирению.
Результатом этого шага стало присутствие всего «Урфина Джюса» на уже традиционном зимнем концерте «Трека» 30 декабря в университете. В своем групповом журнале Игорь Скрипкарь записал, что это выступление «было пока нашим самым сильным». 1981 год заканчивался под барабанные дроби и гитарные соло.
«Помог архитектурный институт…»
(Рок-фестиваль на приз САИ)
Идея провести в Свердловске что-нибудь этакое возникла у первокурсника САИ Гены Баранова еще в 1978 году на памятном концерте «Машины времени», лидер которой, Андрей Макаревич, как известно, по образованию — архитектор. «У московских коллег, — думал Гена, — с роком все в порядке, а мы чем хуже?» На осознание факта, что «ничем», ушло три года. Весной 1981 года Баранов, ставший к тому времени директором студенческого клуба, начал активно продвигать идею проведения городского рок-фестиваля.
Авантюрную затею неожиданно поддержал комсомол. По словам Александра Коротича, секретарь институтского комитета ВЛКСМ Саша Долгов был очень хорошим человеком, искренне не любившим рок. Он представлял бардовскую формацию, сам прекрасно пел. Но так как все этим роком страшно увлекались, он сказал: «Проводите свой фестиваль, я вам задницу прикрою».
Комитет комсомола САИ объединял более тысячи студентов и обладал правами райкома, то есть мог самостоятельно проводить массовые мероприятия. Официально заявленная причина проведения фестиваля была наивно-похвальной: мы хотим изучить творческое явление, познакомить с ним студентов, чтобы они знали о нем не по слухам. Тогдашние законы разрешали в научных и учебных целях препарировать любое явление.
Был создан оргкомитет фестиваля, куда помимо Баранова вошли заместитель секретаря комитета ВЛКСМ по идеологии Игорь Миляев, редактор стенгазеты «Архитектор» Коротич и руководитель институтской фотохроники Олег Ракович. Работа закипела. Прежде всего, продумали эшелонированную идеологическую оборону. Миляев личной подписью и печатью институтского комитета комсомола заверял тексты песен участников фестиваля, давая, таким образом, разрешение на их исполнение. Обком ВЛКСМ об этом в известность благоразумно не ставили: тамошний секретарь по идеологии Виктор Олюнин славился суровостью к любым сочетаниям букв, казавшихся ему хоть в малейшей степени неблагонадежными. Тяжелая артиллерия в виде Долгова держалась в запасе: «Мы изначально с Геной распределили свои роли. В случае чего, мне надо было всех прикрывать, а для этого самое удобное — находиться в неведении, что происходит. То есть по плану мне на фестивале надо было не быть, я на нем и не был. Но полную ответственность мы брали на себя и ручались за идеологическую выдержанность мероприятия».
Процедурно все оформлили правильно. Формально фестиваль был внутривузовским мероприятием, билеты на которое не продавались, а распространялись среди студентов. Да, это был вызов системе, но вызов грамотно организованный.
Место для проведения сомнительного, с идеологической точки зрения, мероприятия выбрали соответствующее. Дворец культуры «Автомобилист» располагался в бывшем здании Свято-Троицкого собора и пользовался репутацией элитарно-культурного заведения с легким запашком фрондерства. Его директор Леонид Быков умудрялся в своем ДК показывать фильмы полузапрещенного Тарковского и устраивать концерты подозрительных бардов. На предложение провести невиданный в закрытом Свердловске рок-фестиваль он повелся с энтузиазмом. Профком САИ оплатил аренду, и трехсотместный зал был готов стать уральским Вудстоком.
Коротич изготовил эскиз билета с готической буквой R, краешек которого представлял собой отрывной талон для зрительского голосования. Ракович фотоспособом напечатал 300 таких билетов. Никакой рекламы фестивалю делать не стали — лишняя огласка организаторам могла только помешать.
Группы приглашались методом сарафанного радио и по знакомству. Предварительного прослушивания не было, но тексты на утверждение в комитет комсомола артистами подавались. Коротич спустя 25 лет так описывал нервный процесс согласования репертуара: «Главная проблема подготовительного периода была связана с так называемой «литовкой». Для сельскохозяйственных работников уточняю: «литовкой» в то время называли вовсе не инструмент для скашивания травы, а процесс согласования любых публичных текстов на высшем уровне. А как же? Разве можно было допустить попадание идеологически некорректных слов со сцены прямо в неокрепшие студенческие головы? Никогда! Потому-то все эти рокеры носили при себе ворохи исчерканных красными чернилами машинописных листов и сокрушенно вздыхали. Кормильцевские опусы для «Урфина Джюса», как мне помнится, серьезно пострадали (и это несмотря на то, что автором ряда текстов значился классик русского декаданса Валерий Брюсов)».
Но главный «джюс», Александр Пантыкин, 3 июня поговорил с идеологом комитета ВЛКСМ Игорем Миляевым, с которым они вместе учились в музыкальной школе. Тот разрешил старому знакомому выступить. Как бы то ни было, судя по прозвучавшим на фестивале песням, идеологический отсев если и производился, то очень слабенький. Может, и правда, как упоминается в постфестивальном выпуске стенгазеты «Архитектор», отвергались лишь поэтически беспомощные тексты с банальными рифмами типа «любовь-морковь»?
Группы начали усиленно готовиться к фестивалю. Бездомного «Урфина Джюса», которому негде было репетировать, приютил клуб САИ. Открытые по случаю наступившего лета окна клуба выходили прямо на «сачкодром», традиционное место арховских курильщиков и прогульщиков, которые с замиранием сердца внимали музыке «УД». Среди прочих наслаждался ею и третьекурсник Слава Бутусов: «Мы отчетливо слышали, какой там «рубинштейн» происходил: страшные рифы и совершенно фантастический голос. Я не представлял, как выглядит этот великий и ужасный Пантыкин… Мы просто стояли в благоговейном ужасе и предвкушали…»
Огромной проблемой было собрать аппаратуру. Ее свозили практически со всех студий, у кого что было. По словам Баранова, «нашли мужичка, который подпольно сдавал в аренду собственный аппарат гастролерам и кабацким музыкантам. Поговаривали, что он в свое время даже работал звукорежиссером у Высоцкого. Его уломали, выкроили какие-то деньги за аренду. Светом занимался энтузиаст этого дела Владик Малахов. Он собирал приборы своими руками где-то по гаражам на голом энтузиазме». В день фестиваля сцена была достойна киносъемок: стояли 4 клавиши, 5 комбиков, две барабанные установки. Собрали все, что было можно, разорили в этот день все рестораны. Заставить звучать груду железа пытался сам Полковник, но даже он справился с разномастным аппаратом не сразу.
В субботу, 6 июня, музыканты начали съезжаться в ДК «Автомобилист» с самого утра. В зале царила полная неразбериха, все хватались за всё. С двух часов группы-участницы начали репетировать — кто как, сколько позволяли стоявшие в очередь остальные коллективы. Около16.00, когда на сцене разминался «Урфин Джюс», в зал вдруг начали заходить зрители. Пантыкин тут же прервал репетицию и заявил, что он вообще играть не будет. Под угрозой скандала публику, взявшую фальстарт, удалось выставить на улицу.
Вокруг ДК уже царил ажиотаж. Основную толчею создавали те, кто не попал в три сотни счастливых обладателей билетов. Проникнуть в зал без вожделенного кусочка фотобумаги не было никакой возможности — периметр ДК строго контролировался бойцами стройотряда «Марс». Пара самых находчивых безбилетников, одним из которых был Дмитрий «Дикон» Константинов, еще до появления «марсиан» сами встали на дежурство у служебного входа, пропуская лишь тех, кто имел право проходить: музыкантов, техников, членов оргкомитета и ранних обладателей билетов. У последних билеты с важным видом изымались — мол, так положено. Сдав пост настоящим стройотрядовцам, лжеохранники спокойно отправились по изъятым билетам в зрительный зал.
Поделиться книгой: