Сказка зимнего Синегорья

Снежке плохо было видно из-за деревьев, что Таня делала, но одно поняла она — танцует дочка Малахтницы, да так кружит возле горящей избы, словно крылья у нее выросли. И вот довольно скоро туча зашла — огромная, черная, обрушилась она на селение проливным дождем, прибивая пламя к земле, прогоняя красного петуха от людей. Наверное, чары то были Танюшкины.

Дождь схлынул быстро, оставив по себе запах свежести и мокрого дерева, послышался старушечий плач, но, видимо, от радости голосили — Снежка рассмотрела, что из той избы, которая горела, опираясь на палочку, вышла бабка согбенная, принялась благодарить спасительницу.

Когда Таня вернулась, Снежке уже дышалось легко, от дождя даже кожу жарить перестало, девушка не слишком промокла, схоронясь под елью, только не понравилось ей, как дух бесовский шипел да гыкал — уж не он ли наслал беды на селение?

— Пожалуй, не зря мы сюда забрели, — задумчиво сказала Таня. — Странно все так… дерево полыхнуло на ровном месте.

— Но все ведь хорошо…

— Хорошо-то хорошо, но еще чуток — и мы с тобой оказались бы в той избе, она крайняя к тропинке. И что было бы, окажись ты в пламени? — и Таня задумчиво на ель покосилась, из-за ветвей которой бес злобно скалился. Покинуть свое дерево дух не мог, оставалось ему лишь яриться да надеяться, что как-то все образуется, что пощадят его гостьи с Той Стороны.

— Думаешь, он виновник? — Снежка верно поняла взгляд подруги.

— Думаю, он… Но не нам его наказывать, не нам. Айда, к лешему сходим, пусть он думает, что делать с деревом и духом мерзопакостным…

И потянула Снежку за собой в чащу, где уже ни тропинок не было, ни травы притоптанной, там папоротники стеной стояли, то и дело ветки валежника сухого под ноги попадались, хорошо хоть пролеска не было, а то все платья бы изорвали, пока пробирались.

К лешему пришлось идти и по болотистой земле, перепрыгивая с кочки на кочку, то и дело проваливаясь в топь, но неглубоко там было, чуть выше щиколоток. Но пока продирались, подолы изгваздали. Вскоре низина закончилась, на горе уже сухо было, и деревья реже стали расти, солнце пробилось сквозь кроны их, стекая янтарными потеками по стволам старых сосен. Крупные высокие колокольчики — ярко-синие, с белыми прожилками на нежных лепестках — качались среди изумрудных пышных трав, и поваленные деревья, поросшие мхом, казались лесными скамеечками, так и тянуло присесть отдохнуть. Вывороченные корни торчали из земли, и гудели мошкара и шмели.

Но некогда было останавливаться да смотреть на всю это красоту — оставалось немного до чертогов лешего, который мог помочь разобраться, что же творится в лесах этих, где Снежку едва не погубили.

— Понимаешь, — по дороге говорила Таня, — мы-то можем все забыть и пойти домой, ты в терем свой ледяной, я в пещеры хозяйкины, да вот только разве дело это — сидеть да бояться! К тому же, мы так и не добрались до твоего времени и городка, и что-то подсказывает мне, что не выпустят нас из этого леса, не дадут до конца дойти. Не пожар, так потоп будет, али под землю утянут. Пусть леший анучтку накажет, он здесь хозяин. И, может, тогда злые духи остерегутся нас преследовать…

— А та русалка, которую ты спугнула, она что, тоже могла нам навредить? — Снежка уже устала идти, радовало только то, что Таня сказала, что почти добрались они.

— Кто ж ее знает? — пожала плечами подруга. — Та тина, которой она кидалась, да не попала, может, зачарована была. Но, тс-с-с… пришли.

Несколько деревьев были украшены хмелем — вился тот по ним, змеился, извиваясь, словно огромный полоз, и намечающаяся завязь для шишек сверкала и искрилась, словно присыпанная инеем. Чудно, красиво… Травы зеленым морем стлались, а за аркой зеленой огромный пень виднелся. На нем старичок сидел в лаптях да рубахе, одетой навыворот. Присмотревшись, Снежка поняла, что и лапти натянуты неправильно, правый — на левый, левый — на правый, и пояс как-то скособочен, и жилетка швами наизнанку. Сам леший был зеленоволос, лохмат, курнос и покрыт морковного цвета веснушками. Глазенки его малахитовые сверкали, словно камушки, из-под кустистых бровей, и грозным он отнюдь не выглядел.

Снежка улыбнулась ему и кивнула, приветствуя.

Он важно встал, прошелся по своей поляне, и хотя сначала ростом с травинку был, пока дошел до девушек, вырос локтей в десять. Снежка слышала, что может леший и выше сосны стать, ежели пожелает, силен он, хозяин лесной. Баушка всегда говорила — идешь в лес, возьми гостинец для лешего, ему приятно будет, он тебе и полянку с ягодками укажет, и грибочки подсобит собрать. И Снежка никогда про то не забывала, даже когда совсем маленькая была, конфетку хотя бы, но клала на пенек, лешему в угощение.

— Помню я тебя, девонька, помню, — улыбнулся леший. — И пошто пришли вы с Танюшкой — знаю. Уже наказал я анчутку неразумного, неповадно ему будет избы жечь. А вам вот что скажу — кто-то злое удумал, вы повидаться с родней сходите, и бегом возвращайтесь в гору волшебную. Нечего шастать среди людей. Опасно то. А духи-хозяева лесные да горные сами с бедой управятся.

— Хорошо, — вздохнула Таня, — а мы спешили, думали, не знаешь ты, что произошло.

— Я ж хозяин лесной! — обиделся даже леший. — Идите ужо, Снежке вон не терпится к своим…

И исчез, а на том месте, где он стоял только листва кружилась.

Снежка после его слов опечалилась — не думала, не гадала, что в сказочном лесу такие дела страшные могут твориться. Одно радовало — раз уж обвенчала зима да метель снежная ее с повелителем Синегорья, значит, защитят его чары. Иначе и быть не может.

* * *

Тропинка, по которой катился клубочек, петляла и вилась между каменных останцев, разбросанных по склону горы, ведущей в мир людей из сказочного царства, где остался леший да прочие чудесинки. Девушки шли в молчании, взявшись крепко за руки, чтобы не потеряться в колдовском тумане, который окутывал волшебную гору. Отсюда, как объяснила Таня, можно куда угодно попасть, и когда дойдут они до края, где козья тропа будет вниз по скале спускаться. Там уже и Усть-Катав будет Снежкин, где все еще метет метель крещенская, где гостья из степей Приазовья спешит по улочке, снегом засыпанной, к избе своей бабушки, а сугробы вокруг белыми стражами высятся, и кажется, что нет пути-дороги в этой белой завирухе, закружит-украдет она, уведет на Ту Сторону.

Не боялась больше Снежка ходить в этом тумане, к тому же доверяла подруге. Оттого и согласилась прежде, чем в Усть-Катав идти, заглянуть на огонек одной артели — Таня рассказывала, что лет за сто пятьдесят до того, как Снежка родилась, углежоги недалеко от ее городка в лесах срубы ставили да заводчане из Златоуста организовывались в ватаги, чтобы проще было выжить. Тяжелая у людей тогда была работа, всеми семьями они пахали на барина, но в середине августа, когда шишки хмеля созревали, приходили из всех заводских поселков люди, чтобы собирать его, и было это время отдыха и гуляний. Не одна пара соединилась во время сбора хмеля, не одна семья создалась. Он висел плетьми на соснах и подлеске, манил запахом дивным медовым, кружил головы людям…

— Я ведь раньше и не вспоминала о том, — говорила по пути Таня, трогая ладонью пушистые метелки трав, что легонько щекотали кожу, а со всех сторон тьма вечерняя из оврагов поднималась, — а вот после твоей свадьбы все мысли о том времени, когда человеком была. Что-то всколыхнула ты во мне, что-то, что спало в каменном сне, не просилось, не билось, не звало. А сейчас так и слышу песню лихую, разбойничью, летит она лесом уральским, зовет народ на восстание… Тот, кто пел эту песню, сгинул давно — деревом на вырубке привалило, я тогда ещё совсем девчонкой была, с матушкой жили на краю поселка, и с соседкой я бегала хмель собирать — там, в артели одной, и был парень этот. Имени вот не помню, только голос его звучит во мне. Даже, как выглядел, не могу вспомнить, представляешь?..

— Значит, заставим всех парней в артели песни нам петь, чтобы выбрать того, кто нужен! — рассмеялась Снежка, радуясь, что, может быть, еще одну свадьбу в зачарованном лесу играть будут.

Веточки дикой малины дрожали в тумане, и листья ее казались вырезанными из нефрита, так сверкала и светилась каждая прожилочка, а ягоды темно-красные опутана были паутинкой. И клочья этой мглистой дымки плыли возле Снежки, в ней тонул волшебный лес, не видно было ничего на расстоянии вытянутой руки. Еще и сумерки наступали. Если не успеют вовремя дойти до костров людских, что делать? Ночью плутать по туману никак не хотелось… мало ли, что во тьме этой живет?

И шептал туман о северной тайге, где остался терем ледяной, где кружат метели и вьюги, где царь Синегорья обходит свои владения, сверкающие от инея, постукивая посохом по стволам старых сосен, чтобы сильнее трещал мороз в мире людей, чтобы сильнее снег валил из туч серых, чтобы сугробы выше росли… Снежный ветер там гуляет, превращаясь в поземку белую, а потом, улетая в вёсны, превращается в дождь, проливаясь в реки бурные, чтобы стать туманным облаком или хрустальным родником… И шепчет волшебный туман о мирах и иных временах, зовет то к чуди белоглазой, то к Салавату да его разбойникам…

Вот прореха в белом мареве образовалась, Снежка с любопытством глядит туда и видит — сидят странные люди у костра огромного, что кажется огненным цветком, распустившимся на скале. На людях этих шкуры вместо одежды, простоволосы они, темна их кожа, словно бы опалило ее солнце, глаза же — черны, словно ночь беззвездная. Сидят у своего огня, говорят о чем-то, а рядом с ними, на скале, лежат россыпи золота, каменьев самоцветных, и никто не бросается к сокровищам, будто не знают эти люди цену им. Или же вовсе для них драгоценности — как песок под ногами.

Затянулась прореха туманом, скрыла дивный народ — видать, это та самая чудь, стары люди, что жили среди уральских гор до прихода русских. По всему видать, мирно жили, спокойно.

— Не думай о том, — послышался тихий голос Тани, словно она ощутила, что грустит Снежка после увиденного, — не думай… прошло то время, пеплом прогоревшего костра легло на горы, утекло речкой горной, развеялось туманом над болотами, истаяло в сумерках лесных. Что прошло — того не вернешь, разве что с помощью чар можно подсмотреть одним глазочком. Исправить нельзя. Ничего и никогда…

— Как же мы тогда твоего певца вытащим? — вскинулась Снежка.

— Одного человека всегда можно сманить в волшебную чащу, от того урону не будет, особенно если увести его перед самой смертью, чтобы не нарушить узор судьбы людской.

— Погоди-ка, — остановилась Снежка, побледнев. — Это что же, я умереть должна была, поэтому смогла на Ту Сторону попасть?

— О тебе ничего не знаю, — покачала головой подруга, потянув девушку вперед, — айда, некогда нам останавливаться, время не ждет… Успеть нужно и на сбор хмеля, и к твоей родне — нельзя тебе надолго зимний лес колдовской покидать. В крови твоей теперь — стужа лютая, сердце твое — изо льда.

— Но почему же я не замерзла? — всё Снежке любопытно было, всё хотела она понять суть волшебных существ. — Почему я чувствую, дышу, почему плакать могу или печалиться? Я думала, что зимние люди холодны и не могут любить!

— Вспомни сказки старые, — улыбнулась Таня, — Снегурочку вспомни, которая ради любви ушла к людям… Зимние девы холодны, но чувствовать им все же дано. И холодная их любовь посильнее людской может быть!

Снежка больше ничего не спрашивала, шла, задумавшись, пытаясь не оступиться в тумане. Потом вдруг с изумлением заметила, что подол ее юбки цвет сменил — был синий шелк блестящий, с узором белым и серебристыми цветами, а теперь обычная ткань, грубоватая на вид, серая какая-то, затертая… Вместо рубашки из тонкого льна — кофтейка пестрая, с пышными рукавами и мелкими пуговками, перетянутая пояском узорчатым. И Таня в похожем наряде простецком — не горят больше самоцветы на зеленом платье, что от блеска их каменным казалось, и в косе нет жемчуга — лента вьется там светло-зеленая. На груди — бусы агатовые дешевенькие, да уж, странно видеть дочку Хозяйки в такой одеже.

— А ты что, думала, мы царевнами пойдем к кострам лесным? — рассмеялась Таня и рукой взмахнула, отчего туман перед ними рассеялся, и в синем мареве показался ельник невысокий молодой. — Смотри, к твоему времени прямо по тропе еще нужно пройти, мы сюда вернемся чуть позже, а вот если вправо сейчас двинемся, через старый ельник, так прямиком и попадем туда, где певец мой живет… Слышишь, поет кто-то?

И, прислушавшись, Снежка поняла, что несется по лесу что-то разухабистое да разбойничье, и голос поющего высок да силен, а еще гармонисты играют, дудочники… Весело, видать, у артельских костров.

— Артели стали создавать после того, как крепость отменили, — рассказывала Таня, пока шла со Снежкой на голоса да музыку мимо пушистого ельника, окутанного туманными белыми клочьями, — но тут, на Урале, не сразу даже и узнали, что больше нет барства, а потом с завода людей не отпускали. Да и куда пойдешь, когда изба твоя стоит при поселке заводском, а в ней — семеро по лавкам? Но люди, как могли, пытались жизнь себе облегчить — ватагой-то проще, чем одиночке. Вот мастеровые и объединялись, вместе, единой силой, можно было больше заработать, чтобы семью прокормить. Чиновники, конечно, пытались мешать, не давали заказы частные брать без разрешения местного начальства, дров и угля не давали, да и устав принять не сразу получилось… а все же вскорости люди своего добились, выгрызли себе право жить и работать, как сами того хотят. Тогда же и дети начали в школы ходить… хорошее было время, хоть и нелегкое. Впрочем, когда людям жилось больно легко? Никогда, наверное…

— Ты поэтому в гору ушла? — тихо спросила Снежка.

— Я ушла, потому что тоскливо мне было, когда певца моего деревом придавило, — медленно ответила Таня, остановившись возле большой елки, за которой поляна огромная начиналась — на другом конце ее и горел костер. — А ещё ко мне приказчик один сватался, кривой да косой. Боров этот проклятый проходу не давал, нельзя было ни на завод пойти, ни с подругами погулять, стоит выйти за ворота, он тут как тут. Пузо поглаживает, глазеет сально, да все нагайкой поигрывает, так и хочет, видать, в дело ее пустить… Он-то еще при крепости в приказчиках ходил, привык своевольничать…

Снежка молча слушала, не перебивала, и ей, рожденной в свободной стране, выросшей в любящей семье, так страшно было осознавать, как раньше люди жили. Получается, вот так любой мерзавец мог схватить понравившуюся девку, даже если она просватана была? Лес тревожно шелестел кронами, птицы пронзительно кричали, а гармонь у костра притихла, словно не хотела мешать Таниним откровениям. Видать, давно ей выговориться хотелось.

— Его барин вообще зверь был, — продолжила Таня, — он даже замужнюю женку мог приказать к себе отвести, если ему она больна приглянулась, говорили, соседка моя, Степановна, в юности больно хороша была, ее барин в услужение взял, но она умудрилась как-то выскочить замуж за углежога одного, чтобы защита ей была… так не посмотрел на то барин… пришли однажды от приказчика, прям из избы мужниной увели. Парень, конечно, попытался жену спасти, в драку бросился… да что он один супротив пятерых? Батогами его забили. А как Степановна домой вернулась поутру, нашла его искалеченным. На ноги он больше не встал, а она, сказывали, не утопилась только потому, что не на кого была горемыку оставить, кому он калечный нужен? Так и жили они…

Таня губу прикусила, и взгляд ее зеленый затуманился от воспоминаний, она нахмурилась, будто больно ей было говорить, но и в себе держать не хотелось.

— Я в тот вечер валенок через забор кидала… гадание такое было, куда он упадет, с той стороны и жених придет, — вздохнула дочка Малахитницы, теребя косу свою, — он и пришел… приказчик проклятый этот. С гостинцами, пряниками да леденцами, с тканями дорогими… Матушка его прогнала, ещё и пригрозилась, что самой Хозяйке пожалуется на то, что он своевольничает. Вот после того Тимку моего и привалило на вырубке… Надо же, имя вспомнила!

И Таня лицом просветлела, потянула Снежку на поляну, улыбаясь весело. Глаза стали яркими, как листья хмеля, которые по легендам таинственной силой наделены были. Не зря именно его шишками молодых на свадьбах в древности осыпали. Вьющиеся лианы ползли по низкому колючему кустарнику, по траве змеились, свиваясь кольцами, и молодые побеги, из которых салаты да щи люди делали, цеплялись за подолы юбок, но не могли остановить бегущих девушек.

Как будут объяснять свое появление у костра — Снежка с Таней не думали, впрочем, о том не стоило переживать, многие духи лесные выходили на звон колокольцев да песни гармонистов, и люди всегда привечали тех, кто из сумерек к ним шел.

Лес вокруг наливался густой синевой, из оврагов туман наползал, и тьма заполоняла мир, заливая его красками заката, отчего казалось, что пожарище на острых верхушках елей разгорается. Полыхали они, а синь со всех сторон хлынула, пытаясь погасить все, взять в полон свой сумеречный.

Начались заросли ивы и ольхи — среди них чаще всего хмель и рос, и сейчас, когда стремительно темнело и каждый шорох стал отчетливей слышаться, казалось, оживали побеги зеленые. Виделось — ползут змейки юркие по травам да цветам, и ведут эти змейки к костру, что приветливо разгорелся в лесу, окутанном вечерними сумерками. После трудового дня уставшие люди собрались возле огня, чтобы песни петь, байки травить, да пару себе присматривать. И сейчас, когда стихла гармонь, которую Снежка с Таней слышали издалека еще, принялся какой-то парень сказки сказывать.

— И вот вижу я, сидит утопленница на мостках, среди камыша, а глаза у нее — ну тина болотная. Волосы, как змеи, шевелятся…

— Да что баешь! — рассмеялся его товарищ, который, видать, и был гармонистом — возле него инструмент лежал. — Ты бы русалку сразу испужался! Айда вон в лес вечерний, коли такой смелый! Докажи, что блазней не страшишься!

Парень тот и утих сразу, а Таня расхохоталась громко. Стоит у огня со стороны леса, сумерки ей — плащ да фата, руки в боки, ногу выставила, в глазах — черти пляшут. Хороша лесная девка, с косою длинной да в нарядном платье праздничном.

Никто из сидевших у костра людей не испугался появления незнакомок, никто не попытался прогнать их, даже взглядов косых не было. Наоборот, приветствовали их, к огню приглашали, чаем смородиновым угощали и пирогами с кислой капустой. Выспрашивать о том, кто они да куда путь держат, тоже не пытался никто, словно бы понимали люди все и без слов.

Впрочем, откуда знать, во что прежде верили да кого привечали — горные да лесные духи зла не чинили, помогали рабочим, от завалов в рудниках спасали, из чащ выводили, помогали трясину обойти… не было страха на Урале перед теми, кого нечистыми после окрестили.

Необычно было Снежке ощущать себя на другой стороне — вроде бы недавно сама человеком была, а теперь вот стала гостьей из сумеречного мира. Клубочек, который всю дорогу вел ее с Танюшей сквозь волшебный туман, к ноге подкатился и замер. Девушка подняла его, спрятала в поясной сумке, пока никто не заметил.

Тут гармонь заиграла-запела, молодежь подхватилась с бревен, принялись парни и девки коленца отбивать да хороводы водить, а тот парень, что играл, на Таню больно пристально глядел, и в глазах его тайга шумела.

Видать, это и есть тот самый, за кем дочка Хозяйки из горы вышла, смекнула Снежка, присаживаясь на поваленную сосну. Кружка с чаем казалась слишком горячей, да и от огня неприятно было, и, посидев немного у костра, пришлось отойти в сторону, к зарослям ивняка, что шумел над небольшой заболоченной речкой. Исчезновения Снежки никто не заметил, а может, не больно и нужна она была — здесь у каждого своя забота, свое волнение. Таня плясала вокруг огня, да так лихо, что казалось, перепрыгнет она пламя, что стояло столбом в синих сумерках чародейских — сразу вспомнилось, как танцем она пожар потушила… хорошо бы, чтоб сложилось все, чтоб смогла она сманить от костра людского этого гармониста. Чтобы смогла судьбу свою изменить да заново перекроить. Ведь чудилось — в этих дивных сумерках, на грани дня и ночи, на грани между двумя мирами — миром духов и миром людей — все возможно!

А вокруг пахла хмелем и ягодами вечерняя тишь лесная, и радостно было, беспечально. Всю жизнь бы так сидеть на траве, слушать гармонь да наслаждаться ароматом трав горьких.

— Что, невесело тебе с людьми? — из речушки показалась зеленоволосая русалочья голова, и, подтянувшись на руках, на берег выползло чудище водяное. Кожа с синим отливом показалась Снежке мертвой, вилась по ней чешуя дивным узором, лицо у русалки было костистое, узкое, с темными провалами глаз и выпирающими скулами, губы тонкие, за ними — острые зубки скалились. Жуть, одним словом.

Но отчего-то не страшно совсем.

— Было бы весело, если бы огня не боялась, — девушка не стала вскакивать с травы да бежать прочь от русалки. Не была она похожа на ту, что с мостков тиной кидалась, когда Снежка с Таней только вышли из зачарованного леса. У той в глазах тьма разверзалась, бездна погибельная манила в свои глубины, эта же безобидной казалась совершенно. А то, что собой не хороша русалка… так помнила Снежка, в какую шишигу превратилась прекрасная дочка лесника, который едва ее не сгубил, когда она только пыталась найти дорогу к своему жениху.

Вспомнила про Морозко и загрустила Снежка — скорей бы уже Таня натанцевалась у своих костров артельских, чтобы продолжить путь. Повидать родню, проститься по-человечески и упасть в морозные объятия повелителя зимы, чтобы никогда больше не разлучаться!..

— Тебе вот, гляди-ко, что передать просили, — улыбнулась русалка и, раскрыв ладони, протянула зеленый камушек искристый — был он оплетен медной проволокой да ею же к золотистому шнурку прикреплен. И проволока, и шнурочек новыми были, с белыми морозными узорами, но присмотревшись, Снежка поняла, что это серебристое крошево, которое не растает даже возле огня. Видать, Морозко постарался, красоту эту создавая. Помнит ее, любит и ждет…

Снежка обрадовалась, увидев талисман свой детский, взяла его бережно, был ей очень дорог, а теперь, когда украсил его царь зимы своими чарами, еще дороже станет… Едва коснулась она камня, как усталость вся прошла, и жар, что казался нестерпимым, стих.

Видать, вместе с гранатом, прозрачным, как слеза, передал ей Морозко свое волшебство зимнее, чтобы помогло оно Снежке. Несколько желтых искорок сверкнуло в глубине самоцвета и погасло, а девушке на миг привиделось, что Морозко машет ей рукой, сидя в своих санях ледовых. Может, и правда, он сейчас видел ее в волшебное зеркало или через камень какой чародейский. Улыбнулась ему Снежка ласково, ощущая, как силы прибывают, как дышать ей легче становится, как сердце бьется ровнее, как страх перед летними лесами окончательно проходит.

А ещё заметила Снежка, что огранка у камушка появилась — прежде казался он куском стеклышка мутноватого, а сейчас был огранен, будто бриллиант, отчего и сверкал ярко, и на вид стал, словно изумруд. Но в том, что это тот самый камушек, когда-то Хозяйкой гор подаренный, можно было не сомневаться.

— Спасибо, — прошептала она, обернувшись к русалке, но той уже не было, словно растаяла она в тумане.

А со стороны костров снова звуки гармошки послышались, что-то щемящее, нежное пел Тимофей, жених Танюшкин, и Снежка, наслаждаясь пением его, удобнее устроилась в корнях старой ивы. Там пышно мох разросся, показалось даже, что она лежит на перине пуховой, так мягко было, так хорошо… и не заметила Снежка, когда задремала, только сквозь сон ощутила странные прикосновения побегов хмеля — словно бы ползали они по ней змеями, не то пеленая, не то пряча от всего мира.

И хотелось Снежке сбросить морок, и не получалось — все темнее вокруг становилось, все гуще синева ночная была, и в этой лесной тишине дрожащей, откуда исчезли все песни и людские голоса, понесся горький запах трав, словно бы хмель соками истекал. Но вот послышались крики совиные, шелест листьев и плеск ручья — звенел он хрустально, перекатывая камушки, и казалось, из прозрачной воды смотрят на спящую девушку огромные зеленые глаза. И не были это глаза той русалки, что камушек с Той Стороны принесла. Зрачки вертикальные, змеиные, ресниц вовсе нет на веках чешуйчатых… В свете луны, что вышла из-за облаков, показалось, что это полоз из старых легенд и сказок.

— Прочь иди! — сквозь сон услышала Снежка и попыталась встать, но не смогла, тело было каменным. Стало страшно, только гранат, волшебная подарёнка, грел ее и держал в людском мире, не давая окончательно провалиться в кошмар, который пришел с наступлением темноты.

А глаза все так же смотрели из заводи, и все уже становились зрачки, пока не стали вовсе с иголочку. Тело полоза кольцами легло на камни, что темнели на берегу, лапы, как у ящерицы, с огромными острыми когтями, вспороли землю, и тут же туман всколыхнулся со дна оврага, пополз к огромному ужу, укрывая его, пряча от взгляда перепуганной девушки.

Но вот Снежка смогла пошевелиться, вскочила порывисто, и едва не закричала от ужаса, увидев, что тело ее все так же лежит среди корней старой ивы, оплетенное побегами хмеля с желтыми перезрелыми шишками, такой уже никто не будет собирать…

Да и откуда он такой в середине августа, когда только появились зеленые шишки?.. Неужто она перенеслась куда-то в другое время?.. Поднесла Снежка к лицу ладонь — и смогла сквозь нее, как сквозь стекло, увидеть ствол дерева и кусты. Отшатнулась и проскользнула через камыш и камни, наваленные у ручья, словно там не было ничего. И сквозь змея проскользнула, пристально следящего за телом ее. Он, видать, и не понял, что это не туман был, даже не пошевелился…

Что же это с ней случилось? Почему она бродит блазнем по лесу и кто с ней такое сотворил? Неужели эта русалка, которая камушек принесла, вместе с ним какие-то чары навела? Да нет, быть того не может, к дару горной девы никто со злым умыслом не мог бы прикоснуться. К тому же ясно видела Снежка Морозко в камушке самоцветном!

— Уходи! — снова послышались крик и плеск возле ручья, показалось, что-то большое упало в воду, и ветер после того донес запах тины и болота. Змей с камней исчез — наверное, кто-то неведомый прогнал его. Неужели у Снежки помощник появился?..

Девушка попыталась понять, что у ручья происходит, но туманное тело не слушалось ее, все норовило улететь с ветром, и как она к камышам смогла приблизиться, так и не поняла, но вскоре склонилась над водою, в неверном свете луны разглядев ту самую русалку, которая гранат принесла. А та, набросив рыбачью сеть на полоза, изо всех сил пыталась его оттащить от берега, змей же, покрытый тиной и ряской, с огромными глазищами, что сверкали изумрудами, изо всех сил тянулся к иве, под которой тело Снежки лежало. Вот сверкнула чешуя на хвосте змеином, вот забил он по воде, пытаясь сбросить с себя русалку.

— Пусти, окаянная! — рычало чудище совсем как человек, пытаясь когтями вспороть сетку, но не тут-то было — казалось, из стали она сплетена.

— Не пущу, — шипела русалка и била своим рыбьим хвостом по воде, поднимая фонтаны брызг. — Не пущу… Не дам девку в обиду…

Снежка хотела сказать что-то, поблагодарить, но лишь шелест раздался из ее призрачных губ, шелест, похожий на то, как ветер играет листвой осенней. Испугалась девушка еще сильнее, но делать нечего — остается только летать туманным облаком над водой и ждать, когда этот кошмар закончится. И жалеть, что ничем не может она помочь водной деве.

Тут гармошка стихла, и через какое-то время послышались торопливые шаги — на поляну вышла Таня со своим Тимофеем. Тот словно очарованный шел, глаза стеклянные, лицо бледное. Тяжело, видать, человеку идти на Ту Сторону, кровь стынет от вида мира иного… И призрачная Снежка тянется рукою туманной к подруге, а та глядит не на нее, но на тело, что лежит, опутанное травами.

— Тимка, рви побеги! — кричит Таня, бросаясь к Снежке, пытаясь вытянуть ее из кокона хмеля.

Руки ее безжизненно лежали вдоль тела, и от лунного света, льющегося сквозь зеленую крону ивы, казалось, что это тоже хмель лесной. Темные вены, словно прожилки на листочках, ветвились, и ровно вздымалась грудь — дышит, живет. Просто спит.

Кто ж это их все время преследует? Кто пытается помешать Снежке домой попасть, а потом к Морозко вернуться, в терем его ледяной? Неужели это кто-то из тех, кто сани пытался остановить по дороге в зачарованную чащу — лесник с дочкой-лешачихой или ведьма старая?.. Кто бы это ни был, а не сможет он победить!..

Тимка бросился побеги хмеля рвать, они не поддавались, и он нож вытащил, принялся беспощадно резать растение, и сок пролился из разорванных зеленых нитей — алый, будто кровь… Снежка призрачная в ужасе сверху на все это смотрела, надеясь, что ее ветром никуда не унесет, иначе как она потом свое тело отыщет? А сок темнел в свете звезд, впитывался в землю, и стонала от этого земля, словно больно ей было. Жуть какая, не может быть это обычное растение, откуда же в нем столько крови?..

Тут забулькало, загрохотало что-то в ручье, и чудище, которое в сети барахталось, ушло на дно, будто и не было его. Русалка заругалась почище рудокопа, которого в горе породой присыпало, и отбросила ставшую ненужно сеть.

— Здесь она где-то, — прошипела, пытаясь среди ветвей ивы разглядеть туманное облако, в котором призрачная Снежка находилась.

— Где? — вскочила Таня, подол отряхнув от листвы да веточек. — Где ты ее видишь?

Снежка вздохнула облегченно — раз они поняли, что она здесь, рядом, то как-нибудь придумают способ ее назад в тело вернуть! И шелест тут же понесся над травами, и ветер простонал негромко.

Тимка закончил побеги отрывать, которые шевелились, как живые, ползали по траве, истекая соком своим страшным, и в тот миг, как парень последний кусок растения отшвырнул, почернело оно, стремительно усыхая, задымилось, и исчезло, лишь пепел остался среди травы.

И тут же Снежка ощутила, что тянет ее вниз, закружил невидимый водоворот, и вернулись все чувства — и землю спиной она ощутила, и колючие ветки под рукой, и то, что ноги затекли в неудобной позе лежать, и мох мокрый почувствовался. Открыла она резко глаза, пытаясь сесть, и едва не задохнулась от горького запаха ночных трав и вони, что шла от ручья — там еще чернели комья тины, оставшейся после чудища.

— Вернулась! — захлопала в ладони русалка.

А Таня лишь опустилась на траву и расплакалась от облегчения. И даже Тимка улыбнулся Снежке несмело, и показалось, что не так уж он и бледен стал, и в глазах живой блеск появился. Может, легче дастся ему переход в призрачный мир Синегорья? Рядом ведь Таня будет…

— Вернулась… — выдохнула Снежка, крепко сжав в ладони камушек зеленый, уверенная, что это он ей помог связь с миром живых удержать. Теперь бы ещё дома побывать да и скрыться на Той Стороне от неведомого татя, может, там он ее не найдет?

* * *

Простились Снежка с Таней на краю скалы, где заканчивался волшебный туман — с той стороны белого марева уже дули северные ветра и чувствовался холод зимней крещенской ночи, казалось, шагнешь за грань, вовек дорогу назад не сыщешь.

Страшно было Снежке — не хотелось заплутать среди гор. Кто знает, что там, за туманом? Вдруг чары злые, вдруг шишиги с лешачихами ждут? Утащат в болото, вовек никто не найдет. Но разве есть другой путь?..