Сказка зимнего Синегорья

— Давай чай пить, — улыбнулась Снежка смущенно, решив перевести тему, чтобы не опечалился жених, что тянет ее назад, к людям. — Я устала с дороги, да и за все время даже корки хлеба во рту не было… И как это я выдержала без еды столько время? Вот чудно… Пока сидела в пещере Хозяина Золота, даже не ощущала голода!

— А все потому, что время тут, внутри гор да лесов волшебных, иначе идет, закольцовано оно, может в мире людей сто лет пройти — а тут миг единый, или там денек, тут — годы… Заблудиться — проще простого.

— Чудеса, да и только! — восхитилась Снежка, засуетившись возле самовара. Ягоды восхитительно пахли, а кисель в хрустальных вазочках казался лучшим лакомством в мире.

— Это ещё не чудеса, — рассмеялся Морозко, — чудеса потом будут!

И чудеса, действительно, начались — с того самого мига, как вышла невеста зимняя на высокое крыльцо терема ледяного да как увидела лесных и горных духов, что пришли на ее свадьбу волшебную.

Морозко за руку ее вел, чтобы видели все, какая у него невеста красивая, и смотрел на нее своими колючими голубыми глазами, но был взгляд нежным и добрым. Все испытания Снежка выдержала, через темный лес прошла, на золото и каменья не позарилась, духов злых не испугалась — такой, как она, нигде нет!

Но Снежку тоска взяла, что родных она позвать не может — но улыбалась ей ласково Малахитница, принеся изящный топазовый венец, по которому вился морозный узор и на котором сверкало, словно снег, алмазное крошево. И от этой улыбки таяла тоска, словно лед под солнцем, уходила туманом утренним, рассеивалась.

— Еще свидишься с родней, Танюшка моя тебе поможет, во всем ее слушайся… — шепнула Малахитница, надевая на девушку венец.

Снежка кивнула смущенно, чувствуя, что краснеет — никогда она прежде такой красоты не носила, никогда каменьев таких не видала даже, разве что в музеях да на выставках. А теперь — в сказке она волшебной! До сих пор не верилось!..

И смеялись радостно Вьюга с Завирухой, что явились к терему вслед за горной девкой каменной. Были это белокосые женщины, закутанные в вуали дивные, на которых искрились серебряные снежинки и вились змейки синие, и длинными юбками гостьи лесные скользили по сугробам, вызывая вихри снежные. И вихри эти кружили возле елей, украшая их белым пухом.

Явилась и ледяная красавица Метелица — шла она важно, со всеми раскланивалась, а за ней медведи в упряжке лари расписные везли — видать, подарки это для молодых. И странно, что не спали звери в своих берлогах, как зимой всем медведям положено — но в зачарованном лесу Синегорья все, что угодно, быть могло, и Снежке казалось, что даже если заговорят звери, то не будет она слишком уж удивлена. Тут же коты вспомнились, которые уговаривали ее не бояться да поверить в сказку зимнюю. Стало немного грустно от разлуки с родней, но попыталась Снежка в этот светлый морозный день не тосковать да не печалиться. Еще свидятся.

…Шла к крыльцу Метелица, и платье ее из кружев и синего переливчатого шелка казалось невесомым, словно дымка над горами и закованной в лед речкой, а волосы локонами серебряными спускались до земли, и перевиты они были жемчугом, а очелье дивное сверкало аметистовыми каменьями.

Таня, горная девушка, как две капли воды на Малахитницу похожая, тоже пришла на свадьбу зимнюю, подарила она невесте клубок волшебный, который может привести в любое время и любое место зачарованного леса, заодно и домой отправить. А про то, как пользоваться им да не заблудиться в сказке, обещала потом рассказать, заглянув в гости на чай с ягодами. А жениху Танюша с благодетельницей своей, девкой каменной, поднесла дивный цветок, вырезанный из прозрачного, как лед хрусталя — и каждая грань его сверкала и искрилась, ловя солнечный янтарный свет, и каждый лепесточек глаз радовал своим изяществом.

Снежка с благодарностью дары все приняла, а Морозко дальше гостей зазывал — вот снежные девки из метели вышли, краснощекие, в тулупах стареньких, в белых пуховых платках, принялись они плясать вокруг старой ели. И с каждым мигом хорошели девки снежные, побелели их рябые лица, одежа поменялась. А как еще три круга, притопывая, прошли они под свист птичий и уханье белых сов, что примостились на верхушке ели, так и вовсе раскрасавицами стали — в кокошниках высоких, в шубейках песцовых, на ногах появились сапожки красные. Пляшут девки, песни поют, зиму прославляют.

За ними вслед скоморохи выскочили из-за деревьев, принялись на гуслях да балалайках играть да колокольцами звенеть, кувыркаться в снегу, снежками бросаться, песни распевать о женихе да невесте, расхваливать всем новую повелительницу Синегорья. Вот один из них из сугроба вытащил берестяную личину, другой — доху навыворот надел, третий — платок девичий нацепил да щеки свеклою натер, и понеслись прибаутки да шутки, как обычно на Коляду бывает. Только у терема Морозко все это веселей было, ведь скоморохи — духи зимние — могли подпрыгнуть выше самой высокой сосны или по крышам терема ледового прокатиться.

И смех стоял весь день на поляне, веселье кружило зачарованный лес, девки снежные даже строгую, равнодушную к хороводам, Метелицу в пляс утянули, и она лебедью белой выступала среди красавиц снежнокосых, а Вьюга с Завирухой так разгулялись, что над всем Синегорьем летали в этот день метели, заметая дома и дороги, леса и горы.

И люди, глядя на диво это да слыша звон колокольцев волшебных, знали — то зима что-то празднует, и лишь Марейка, бабушка Снежкина двоюродная, догадалась, что это внучка ее с царем Синегорья венчается. И венчают их вьюги и метели, венчают их горы, покрытые снегом, венчают их ветра косматые северные, те ветра, что прилетают зимой в эти края гор и лесов густых. Венчают просторы белоснежные, над которыми летят на ледяных санях жених с невестой, приветствуя край свой сказочный.

И люди, чувствуя это, выходят на крыльцо, смотрят на небо, заслонившись от солнца — в этот день — диво-дивное! — метель метет, а небо чистое, синее-синее, как тень на снегу в морозный день. И солнце янтарным цветком распускается там, в вышине хрустальной.

Но только Марейка видит Снежку — и машет ей рукой, надеясь ещё свидеться. И заметив, как похорошела внучка, радуется старая ведьма, шамкает что-то тонкими губами, и глаза ее молодеют, и даже кажется — стоит у кособокой избы, потемневшей от времени, не бабка согнутая, а девка с длинной толстой косой в пестром платье нарядном, и лицо ее гладкое да светлое.

— Будь счастлива, Снежка, будь счастлива, — шепчет Марейка, радуясь, что все у ее девочки сложилось, что смогла она счастье свое отыскать да удержать.

Теперь Снежку и Морозко никто не разлучит.

* * *

Забывалось понемногу, как это — быть человеком, понравилось Снежке жить в хоромине ледяной среди волшебного леса. Понравилось смотреться в зеркало дивное — там все-все отражалось, что в мире когда-либо было и еще будет. Понравилось летать над горами, понравилось наряды носить старинные, и даже тяжесть камней в украшениях приятною была.

Нравилось девушке слушать шепот леса — как сосны переговариваются кроною заснеженною, как скрипят стволы их, как в морозном воздухе сороки стрекочут, как филины вздыхают, вороны кричат, огромными черными тенями закрывая солнце, когда принимаются кружить между старыми деревьями.

И лес отвечал Снежке такой же любовью, не давая заблудиться среди старых елок и высоких сугробов, что сверкали и искрились, напоминая горы из серебра. Лес рассказывал своей повелительнице давние тайны, и старые сказки оживали в тишине этой первозданной.

Снег и метель, сосны и купол небес, янтарь солнечного света, и ледяные балконы вокруг терема, на которых так приятно стоять и смотреть на открывающиеся виды… вихри волшебные, что приносят запахи зимнего леса, волчий вой, что убаюкивает ночами… В избе Морозко нашлись старые свитки и книги в тяжелых переплетах, украшенных каменьями самоцветными. И были там давние легенды и сказы чудные, Снежка могла прочесть о том, как раньше жилось в зачарованном лесу, увидеть яркие картинки, рисованные чьей-то рукой мастерскою — там и сам зимний царь был, и звери лесные, и духи Иного мира, и горы снежные, и поселки заводские — такие, какими они были, наверное, лет за двести до рождения Снежки среди людей. Пристани там были деревянные, мосты да мельницы старинные, люди в одеже непривычной — совсем как у тех блазней, что когда-то, в прошлой, кажется, жизни, к Снежке пришли с дарами от Матушки Метелицы.

Вспомнила о том царица зимнего Синегорья и отложила книгу, листочки зашелестели, когда она закрылась сама собою, словно поняла, что интерес к ней Снежка утратила.

А царица села у окошка, разрисованного морозным узором, достала из сундука со свадебными дарами клубочек волшебный и нахмурилась, его разглядывая.

Стоит ли идти к людям? Не осерчает ли муж ее, что так скоро она его покидает? Но ведь она вернется! Только одним глазком посмотрит, как ее родные живут, все ли у них хорошо, и снова придет в зачарованный лес, к его метелям и полянам заснеженным, к его волшебной красоте зимней.

— Надумала все ж… — послышался голос Морозко.

Снежка испуганно обернулась, клубочек упал и покатился к двери, сверкая искрами, что серебряными звездочками рассыпались по полу.

— Но я же не сейчас ухожу!..

— А уже дорога открылась, теперь не тебе решать… — но царь зимы не серчал, он лишь улыбнулся ласково. — Иди же по ней, Снежка, но Танюшку не забудь с собой позвать, она часто ходит к людям, без нее и с клубком можешь заплутать — он укажет, куда идти, а вот в какое время… к чуди белоглазой ещё угодишь, али во времена Ермака лиходея!

— Чего ж лиходея, он Сибирь открыл… — растеряно отозвалась Снежка, вскакивая, и ногой приостановила клубочек, чтобы напоследок мужа обнять. Попыталась вспомнить, что читала про Ермака — первопроходцем он был, хорошего много о себе оставил в памяти людской.

— Для тех, кто сейчас живет — он, может, и хороший… А вот для тех, ко ушел навсегда во тьму пещер и гор… Но не будем. Кто старое помянет… Иди, проведай родню, да в подарок им от меня передай здоровье богатырское да зиму ласковую!

И Морозко обнял ее, потом рукой в воздухе провел, и там открылись пещеры — но не такие жуткие, как те, в которых Снежку держал Хозяин Золота. В этих свет мягкий был, чуть зеленоватый, и стены виднелись с малахитовыми узорами… Видать, там Танюшка и жила.

А клубок выкатился из-под ноги и прямиком в двери волшебные отправился. И Снежка следом.

За порогом терема Морозко, клубился туман, и в его белом мареве виднелись ящерки, что казались каменными, пристроившись на огромном валуне, окруженном мхом и грибницей. В тумане этом едва не потерялся клубок, но Снежка успела его подхватить и оглянулась растеряно — куда дальше? Где же Таня, которая должна была ее ждать?

Из морока стылого вынырнула мордочка зеленой ящерки — той самой, которая Снежке помогла из пещер Хозяина Золота выбраться. Глазки сверкают, словно камушки самоцветные, на шкурке узор нефритовый и золотой, и говорит ящерка человеческим голосом:

— Ты не бойся, Снежка, айда за мной, я тебя к Танюшке выведу! И не бойся ничего, ты в пещерах у самой царицы гор уральских, тут с тобою беды не случится!

И юркнула ящерка за валун, а Снежка за ней метнулась. Долго ли шла она за проводницей своей по сумрачным пещерам, украшенным друзами прозрачных кристаллов или пятнами малахита, что казался окаменевшим мхом, а все ж вскорости вышла к огромному подземному озеру, от берегов которого туман отхлынул, словно испугался чего. Вода прозрачная в каменной чаше была, и в ней, как в зеркале, можно было себя увидеть.

Но некогда Снежке отражением любоваться, не терпится ей к людям. Оглянулась, надеясь Таню увидеть — так и есть, девушка задумчиво сидит спиной к ней на огромном плоском камне, ноги под себя поджала, изогнулась по-змеиному, а коса, как приклеенная, держится на спине, ни единый волосок не шелохнется. И когда обернулась дочка Малахитницы, Снежка в очередной раз их сходству поразилась. Тут же сказы Бажова вспомнились, про двух девок каменных, видать, это та самая Таня, про которую сказочник писал.

— Рада видеть тебя, — улыбнулась Таня, — какими судьбами? Неужто уже заскучала в тереме ледяном?

— Не заскучала, но пока еще есть во мне что-то от человека, хочу я родных повидать. Я с просьбой к тебе пришла, — смущенно сказала Снежка, подходя ближе. — Ты мне волшебный клубочек на свадьбу дарила, но я боюсь в зачарованных чащах заблудиться, клубочек-то твой путь укажет, а вот время нужно самой выбирать. Морозко говорил, что ты часто ходишь между мирами, людей любишь, помогаешь им. Помоги же и мне в свой город попасть в тот самый день, когда я ушла оттуда!

— Я и сама, бывает, тропинки путаю, — смутилась Таня, вставая и косу на грудь перекидывая, поигрывая лентами зелеными, которые были в волосы вплетены. А пряди черные, угольные, и так красиво шелковая лента с золотистым узором в ней смотрится. Нахмурилась девушка, будто что-то вспоминала, потом морщинки у глаз лучистых разгладились, улыбнулась она. — Я однажды вообще к чуди белоглазой попала, в те времена, когда и берез-то не было на Урале, в легендах все то осталось… говорят, это их рудники заброшенные иногда находят. Байки ли то — не знаю, а племена чудские жили удивительно — лес и горы берегли и любили, по золоту ходили, как по гальке речной, не почитали его вовсе, были слитки его для них простыми каменюками. Это и была беда их — когда пришли чужаки, жадные до самоцветов да золота, пришел и конец мирной жизни этих людей…

— Расскажешь мне о них потом? Интересно все так! — Снежка клубочек держала из последних сил уже, порывался тот, как живой, из рук выскочить.

— Расскажу, почему не рассказать? — пожала плечами Таня. — И про девку-Азовку расскажу, богатыршу горную, которая богатства их осталась сторожить, и про то, как жили они… а пока кидай клубок, пусть катится, ведет нас… Но он норовливый больно, может и сам решить, куда нам лучше отправиться, тут уж не обессудь!

Снежка вздохнула и осторожно опустила клубок на каменный пол пещеры. Засветился он искрами золотистыми, вспыхнул зеленым пламенем, да и покатился к выходу. Снежка и Таня, за руки взявшись, чтобы нечаянно не потеряться, за ним пошли. Сомкнулось белое дрожащее марево за их спинами, а на берегу озера осталась сидеть зеленая ящерка, глядя вслед девушками, словно запоминая, куда именно они отправились.

…Снежке страшно не было, да и рука Танина, в которую она вцепилась, не давала оступиться — горная девка будто знала все эти тропинки скалистые и шла как по ровному полю, ни разу не зацепилась ни о камушек, ни о выступ какой. Туман все так же клубился, и как она в нем хоть что-то видела?

Снежка один раз в подоле запуталась — непривычно было еще носить платья старинного кроя — едва не грохнулась, только благодаря Тане и устояла, лишь ладонь, которой по скалистой стене проехалась, больно оцарапала. Теперь кожа саднила и пекла, но Снежка не жаловалась — мелочи все. Заживет.

Коридор петлял извилистой змеей, от него то и дело ответвления в сумрак уходили, и там то искры сверкали, то звуки слышались странные — один раз удары кирки донеслись, будто бы рудокопы работали, второй — песня лихая разбойничья.

— Это все дороги в разное время и разные места, — объяснила Таня, — мы сейчас могли бы во времена Салавата Юлаева выйти, когда он по Уралу гулял. Слышала о таком?

— Как не слышать? Даже бывала на горе, в честь его названной, там ещё по легенде он от царевых стражников хоронился со своими разбойниками, а жена ему еду носила тайной тропкой. Красиво там, скалы над рекой нависают, а на другой стороне, на башкирской, сплошные горы идут, покрытые лесом… Мы там рыбу ловили…

Погрустнела немного Снежка, вспомнив брата и отца, с которыми тогда ездила к границе с Башкирией. Ничего, ещё повидаются. Не нужно печалиться.

— Да, природа у нас хороша, хотя раньше леса гуще были, городов-то почти не было, привольно… выйдешь, бывало, на утес, а вокруг — море таежное плещется, и в нем ни единой проплешины, ни единой вырубки… ни деревеньки не видать, ни завод не дымит…

В голосе Тани послышалась тоска по ушедшим временам. Она чуть медленней пошла, приноравливаясь под клубочек волшебный. Замолчала. А Снежка в душу ей лезть не захотела — не знала, что сказать, все слова пустыми казались да глупыми. Кто ж знает, не заскучает ли и она в вечной зиме заколдованной чащи? Вдруг наступит такое время, когда пожалеет Снежка, что от людей ушла да царский венец надела?

Но не хотелось о таком и думать, и гнала она от себя мысли эти страшные да предательские, казалось ей, она Морозко своего обманет, ежели поддастся тоске да скуке. Таня так печалится оттого, что одинока, что сердце ее никем не занято. Жениха бы ей найти, вот хорошо было бы!

Клубок замер возле одного из коридоров, и Таня поспешно подняла его, чтобы не укатился, если вдруг надумает.

— Ну, что, одним глазком в старое время поглядим? — Таня обернулась, улыбаясь. Но глаз ее эта улыбка не тронула — такими же печальными они оставались. Словно бы потемнели даже. В лесу зимнем, во время хоровода свадебного, показалось Снежке, что у нее светло-зеленые глаза, яркие, как малахитовая порода, а сейчас они были нефритовыми, с черными искорками.

— Почему и не поглядеть? — пожала плечами Снежка. — Айда, поглядим! Ягод хочу!

Из пещеры выбирались, пригнувшись — лаз сузился сильно, едва протиснулись в него. Оказалось, что вывел их клубок к высокому утесу, который над водой нависал. Что это была за речка, Снежка не знала, на Юрюзань родную русло похожим не было, впрочем, если они в прошлое с Таней попали, так плотину на пруду могли ещё не построить, и река привольнее была тогда. Огляделась Снежка — скалы очертаниями чужие, и Медведь-горы не видать. Но красиво — лес хвойный плещется темно-зеленой волной, синим туманом окутанный, над водой клубы белые змеями вьются, ласково берега оглаживая, а водичка шепчется с деревьями, что над нею склонились, и солнце огромным цветком огненным распускается на пронзительно-синих небесах.

Неуютно Снежке стало, от жара летнего дышать тяжело, и кожу от лучей щипало слегка, так, словно она перегрелась, на солнцепеке целый день проведя.

— Ты как? Не плохо тебе? — спросила Таня, забеспокоившись. — Матушка говорила, что тебе нельзя долго в летнем лесу быть, потому что зимнее волшебство тебя после свадьбы окутало, ты теперь снегам и метелям принадлежишь!

А по ней видно, что хочется ей походить летними лугами, может, встретить артель рабочую, посидеть у костра да песни попеть.

И Снежка улыбнулась, отмахнувшись — мол, все в порядке.

— Пошли, поглядим, что за люди тут живут, если станет мне плохо, сразу уйдем на Иную Сторону, — ответила она и потянула Таню за руку, чтобы сбежать с полого склона — утес только с одной стороны отвесным был да скалистым, второй бок его был покрыт травой да сосенками кривыми.

Снежка быстро на солнце взглянула, подумав, что теперь нельзя ей долго в летних лесах гулять, все же зима в крови ее, в сердце оледеневшем. Но ради подруги можно пройтись недалеко, да и самой любопытно больно — когда еще доведется в прошлое этого края попасть?.. И ягод хотелось.

Снежка и Таня вышли к берегу, заросшему высокими лопухами, огляделись — тропинка есть, ведет куда-то за гору, значит, рядом и люди живут, а сюда, видать, ходят стирать или купаться. На речке мостки гнилые, а на них русалка сидит — вся в ряске да сетях порванных. Прищурилась, перебирает свои запутанные кудри, пристально так глядит на гостей Той Стороны.

— Сгинь, — Таня рукой махнула, и русалка, недовольно оскалясь, нырнула в горную речку, напоследок бросив в девушек кусок тины, воняющей дохлой рыбой.

— За что ты ее так? — удивилась Снежка.

— Балует много. Она здесь почитай лет триста живет, и все парней пытается сманивать, было такое, что и находили кости в этой речке, не один утоп, когда полез за негодницей. Озорует она больно, вот за то и не люблю ее.

И Таня повела Снежку по тропинке. Лес вырос вокруг густой да тенистый, ноги во мху тонули, и папоротники высокие дрожали в туманном мареве, опутанные паутиной. А она сверкала нитями своими на солнце, и капельки росы смотрелись алмазами. По стволам сосен медовыми потеками смола растекалась, и пряный, чуть горьковатый аромат ее, смешиваясь с хвойным духом, кружил голову. К запахам этим примешивалась чуть слышная кислинка ягод, и девушки со смехом принялись искать их в высокой траве. Вскоре набрели на полянку земляники, принялись рвать ее, наслаждаясь сладким вкусом. Когда наелись, дальше пошли, никуда от тропинки не уходя.

— Тебе не плохо? — Таня поглядывала на подругу, идя рядышком.

Та плечами пожала, улыбнулась. Солнышко, конечно, припекает, немного щиплет кожу, но терпимо. Душно, правда. Прежде она себя иначе в летнем лесу ощущала. А тут захотелось в сугроб нырнуть, чтобы остыть немного.

— Тебе ежели поплохеет, ты сразу говори, не молчи, — строго наказала Таня.

— А как мы назад вернёмся? — спросила Снежка, с тревогой назад обернувшись — показалось ей, что тропка разветвляется, и лес совершенно одинаковый, как понять потом, как к пещерам идти?

— А мы можем в гору войти с любой стороны, — отмахнулась Таня. — Матушка для меня путь всегда откроет, об этом не волнуйся!

— Так вот почему Морозко сказал с тобой к людям ходить, — поняла Снежка.

— Сама ты могла бы заплутать, — и Таня остановилась на миг, пристально на подругу поглядела. — Обещай одна не ходить за грань!

— Хорошо, — Снежка с легкостью дала обещание, ей и самой страшновато было без Тани по лесам бродить, она не знала местность эту, да и мало ли, что случиться может, вдруг снова Хозяин Золота ее отыщет?

Вспомнив злого горного духа, Снежка ощутила дрожь — и показалось ей на миг, что земля прозрачная стала, и там, в глубине подземелий, увидела она, как старик в обносках скалится, протягивая ей слиток золота размером с коровью голову. Снежка тряхнула головой и поскорее за Таней помчалась — та уже скрылась за кривой разросшейся елью, что казалась призраком лесным. Иглы ее, все в паутине и листьях росшей рядом березки, острыми были, колючими, и само дерево вызвало странные чувства. И будто черный дым вокруг него вился.

И запахло вдруг гарью, дымом понесло.

— Что, ощутила? — засмеялась Таня, когда Снежка ее догнала. — Елки наши — они приют дают бесовским духам всяким, нехорошее это дерево, злое. В елках кто угодно жить может, анчутки их любят, лешаки… Вот в этой живет черт лесной, видишь, лыбится, пучеглазый?

Снежка обернулась — и впрямь, на разлапистой нижней ветке сидит чертенок — волохатый, словно тулуп навыворот надел, с рожками да копытцами. Дулю скрутил и скрылся за стволом своей елки.

— Жуть какая, — вздохнула Снежка.

— Если это тебе жуть, то представь, как людям может быть страшно… Ты-то с детства мир духов видела! Я тебя тогда ещё заприметила — ты ягоды собирала, с родителями и дядькой вы приехали, и еще две девчоночки с длинными косами, на тебя похожие, были с вами…

— Сестры, Аришка с Дашкой, — кивнула Снежка, вспомнив ту поездку. — Я ещё ягод мало так нашла. Обидно было. А потом как чудо случилось — вокруг меня поднималась земляника, словно по волшебству.

Таня расхохоталась, побежав вперед.

— Догадалась, кто с ягодой помог?

— Ты, что ли? — Снежка за ней помчалась.

— А то! Я тогда уже знала, что мы подружимся!

Так, смеясь да балуясь, до опушки и добежали. А там замерли, друг в друга вцепившись, испуганно, в оторопи — с пригорка селение открылось, все в дыму да огне.

— Что там такое? — нахмурилась Таня. — Пожар?

— Пока только одна изба горит… — Снежка задыхаться начала — слишком близко было пламя.

— Тебе туда нельзя! — строго одернула ее подруга, заставив отойти назад.

— Но, смотри, людей-то там нет… некому тушить…

— Деревенька, видать, маленькая, могли на сенокос все уйти, а старухи что сделают? Ты права, спасать избы надо!

И Таня бросилась со склона, чтобы попытаться своими силами помочь — тут же как, с деревянными избами, стоит одной заняться, и все погорят. Пламя оно прожорливое. Жадное.