bystroletov para-bel

— Подстерегаю бывших заказчиков. Они дают мне возможность подработать.

Гай вынул бумажку, на которой он за­ранее написал вопросы.

— Это касается частной жизни одной де­вушки. Можете?

Пока Рубинштейн читал бумажку, Гай при­готовил деньги.

— Придется побегать, но это не Раушбер­гер. — Рубинштейн спрятал деньги в порт­моне. — Графиня имела нянек и горнич­ных. Где есть женщины, там нет секретов. Через десять дней я буду ждать вас на этом месте в это же время...

Мимо с тяжелым грохотом кованых са­пог прошла рота эсэсовцев. Рубинштейн грустно проводил их глазами.

— Целую жизнь я думал, что деньги мо­гут купить все. И ошибался: деньги не мо­гут купить арийскую кровь. В мире хозя­ин — кованый сапог, господин Манинг!

— Нет, господин Рубинштейн: в мире хо­зяин — правда. Но в силу правды надо ве­рить...

Рубинштейн покачал головой:

— А я не верю.

Все эти десять дней Гай готовил знаком­ство с Маргаритой. Каждый вечер часов около семи он являлся в «Колумбус» и за­нимал столик слева у окна, второй от вхо­да. За третьим всегда сидела она — это было ее любимое место. Он приносил с со­бой и читал какой-нибудь из медицинских журналов, чаще английский «Ланцет», — в расчете, что Маргарита обратит на это вни­мание. Он давно усвоил, что человек, если он сам не медик, как правило, относится к врачу с бессознательным, как бы врож­денным доверием. Такое доверие не огра­ничивается отношениями лечащего доктора и пациента, часто оно простирается за сфе­ры собственно медицины очень далеко.

Будучи по образованию врачом, Гай все же не разделял мнения тех своих коллег, которые лишали физиогномику достоинств точного познавательного метода, и поэтому украдкой, но очень внимательно изучал внешность Маргариты.

Лицо ее всегда было бледным, но эта бледность не вызывала представления о не­здоровье. В платье она казалась излишне худой и хрупкой; однако он видел ее там, в витрине магазина, почти раздетую и от­лично помнил, что впечатления худобы у не­го не было. Гибкая — да, изящная — да, но не худая.

По выражению лица можно было пред­положить, что Маргарита обладает задат­ками решительного характера и чужда предрассудков. Впрочем, об этом легко до­гадаться и без изучения ее лица: тот факт, что девушка из столь аристократического семейства не сочла для себя зазорным до­бывать честный хлеб столь неаристократи­ческим занятием, сам по себе говорил о многом. Не всякая девушка захочет пока­зывать себя из витрины за несчастные две марки в день.

Несколько раз он был свидетелем, как с нею пытались завязать знакомство. Она разговаривала с этими назойливыми моло­дыми людьми очень просто и вежливо, и они отставали быстро, не испытывая при этом никакой обиды, а только сожаление.

Учтя уроки этих неудач, Гай попытался было составить детальный план собствен­ных действий, пробовал прикинуть, как он подойдет к ней, как поклонится, как заго­ворит. Но вовремя одумался, справедливо сочтя это занятие бесплодным и даже вред­ным. Тут больше следовало полагаться на вдохновение. С такой девушкой фальши­вить нельзя: любой отрепетированный жест может быть замечен, и тогда уж пропало все и навсегда.

Но эти десять дней прошли не в одних только наблюдениях. Однажды он, на пра­вах постоянного соседа по столику, молча поклонился ей, покидая кафе, и она отве­тила поклоном. На следующий вечер он с нею поздоровался, когда вошел, и она улыбнулась ему, — с тех пор они обяза­тельно здоровались и прощались друг с другом. А один раз, когда она хотела ку­пить вечернюю газету и у газетчика не ока­залось сдачи, Гай разменял ей бумажку мелочью. Бумажка пахла духами, какими — он не мог вспомнить, но запах был прият­ный. Бумажку эту он положил в портмоне в отдельный маленький кармашек — без всяких умыслов, просто захотелось ее со­хранить.

Так их отношения потихоньку налажива­лись, но Гай не хотел ничего предприни­мать, пока всезнающий Рубинштейн не во­оружит его исчерпывающими данными о жизни и быте семьи графа Равенсбург-Равенау, о ее расцвете и упадке...

И вот наконец Рубинштейн выполнил за­каз. Гай буквально наизусть выучил семна­дцать страниц убористого машинопечатного жизнеописания семьи Равенсбург-Равенау за последние двадцать лет, содержавшего такие интимные подробности, которые мог­ли быть известны разве лишь домашнему коту, который ходит, где хочет.

А на следующий вечер он с нею позна­комился как следует.

Все произошло просто: он пригласил ее танцевать, а после танца они сели за ее столик. При этом он забыл свой журнал, она ему напомнила, и разговор начался с профессии.

— Вы врач? — спросила она.

— Да, психиатр. Но не только.

Она покосилась на его бриллиантовые за­понки.

— Я чуть не приняла вас за профессио­нального танцора, которых нанимают...

Он засмеялся:

— Нет, я приехал сюда из глубин Азии...

Чутье говорило ему, что Маргарита еще очень наивна, она пребывает пока в том блаженном состоянии, когда человек оди­наково охотно верит и во всемогущество науки, и в предопределения судьбы. Он ре­шил ее поразить.

— Кроме того, я — йог.

— Значит, вы знаете все? — Теперь за­смеялась она.

Он сделался серьезным.

— Люди всегда склонны шутить над тем, чего они не понимают, фрейлейн... — он запнулся, потер лоб и закончил неуверен­но: — фрейлейн Маргарита-Виктория... э-э-э... графиня Равенсбург-Равенау?

То, что изобразилось на ее лице в этот момент, можно было назвать недоверчи­вым удивлением. Как будто человеку пока­зали фокус, он чувствует, что его ловко ми­стифицируют, а как именно — понять не может.

Не давая ей опомниться, Гай взял руку Маргариты в свои руки и заговорил глухим ровным голосом, словно читая по невиди­мой книге:

— Вижу улицу... это Кляйстштрассе... Вхо­жу в подъезд серого дома... Надпись на медной табличке: «Граф Родерих Равенс­бург-Равенау». Отворяю дверь. Пустые ве­шалки. Направо зеркало, закрытое серой материей. Отворяю двери... Пустые комна­ты... Мебель и люстры в чехлах... Пыль... Вхожу в дальнюю комнату. Она чиста. Здесь живет последняя представительница рода, молодая девушка... В прошлом году она окончила гимназию. Сейчас за ней ухажи­вает пожилой господин, некий генерал в от­ставке фон Вернер... Комнату заботливо убирает старая кормилица и няня, матушка Луиза, единственное в мире существо, ко­торое обожает девушку... Она в детстве звала ее Мави — от первых слогов двойно­го имени. Так звала девушку и мать, гра­финя Августа-Тереза Эстергази, умершая при родах в фамильном замке на берегу Шуссена...

Маргарита выдернула свою руку из его рук и смотрела уже с испугом. Он вдруг подумал: а не принимает ли она своего но­вого знакомого за шпика? Порылся в каком-нибудь тайном досье, посплетничал с прислугой и теперь преподносит все в форме ясновидения... Но опасения исчезли, когда он услышал ее тихий, сразу отчего-то сделавшийся хриплым, голос:

— Не надо, прошу вас...

Она больше не смотрела на него, замк­нувшись и боясь поднять глаза от скатер­ти. Положение становилось странным: надо было как-то разрядить возникшую напря­женность, и Гай вернулся к своему естест­венному тону. Спасти его могла только от­кровенность и неподдельная чистосердеч­ность.

— Простите меня, фрейлейн Маргарита, я просто дурачусь.

Она покачала головой, и он продолжал извиняющимся голосом:

— Я действительно много о вас знаю. Специально интересовался.

— Зачем? — Она наконец подняла глаза.

— Если я скажу: чтобы обеспечить себе успех при знакомстве с вами — это ведь не очень вас обрадует?

Сказанное можно было понимать как угодно. Гай расчетливо взвешивал каждое слово в отдельности и общий смысл фра­зы в целом, и оттого совесть его восстава­ла при виде полной беззащитности сидев­шей перед ним девушки. Мефистофель во вкусе берлинских мюзик-холлов весны 1938 года — такая роль была ему не по душе... Однако Маргарита, кажется, отлично раз­глядела двоечтение в слове «успех».

— Все-таки — зачем? — повторила она свой вопрос, и голос ее вновь обрел обыч­ное звучание.

Гай решил рискнуть. Нет, выкладывать все до конца он не собирался, до этого еще далеко, но момент был таков, что или он сделает сейчас же, перескочив сразу че­рез несколько запланированных им этапов, самый радикальный шаг к сближению, или эта девушка потеряна раз и навсегда.

— Мне нужна помощница, которой бы я мог доверять, как себе, — сказал он серьезно.

— Но кто вы?

— Я действительно приехал в Берлин из Азии.

И Гай изложил вкратце биографию наследника богатого плантатора-голландца и под конец показал Маргарите свой пас­порт, украшенный множеством различных виз, который, впрочем, она смотреть не за­хотела.

— Вот теперь вы откровенны, — наивно сказала она, и Гай объяснил ей, для чего ищет помощницу.

В настоящее время он изучает банков­ское дело, а также финансовую сторону деятельности крупных германских медицин­ских учреждений. В условиях острой конку­рентной борьбы, чтобы рассчитывать на ус­пех, необходимо досконально знать конъ­юнктуру и хотя бы в общих чертах — перс­пективы. Для этого надо уметь разбираться в сложном механизме экономики, пружиной которого, как известно, является политика (а может быть, наоборот, но от этого не легче). А чтобы, в свою очередь, правильно понимать изгибы политики, надо иметь до­ступ за ее кулисы.

Очертив таким популярным образом круг проблем и забот, которые одолевают начи­нающего предпринимателя, Гай свел речь к просьбе: не согласится ли фрейлейн Мар­гарита поступить к нему на службу, ска­жем, в качестве референта? Ее обязанно­сти он сам представляет себе еще доволь­но смутно, но одно может обещать уве­ренно: работа будет нескучная, даже твор­ческая, Маргарита сумеет проявить все свои способности. Во всяком случае, речь идет не об унылом секретарстве. И, разу­меется, платить он будет гораздо больше, чем получает она в спортивном магазине.

Маргарита слегка покраснела:

— Вы и об этом знаете?

— Впервые я увидел вас именно там. — Ему очень приятно было говорить ей прав­ду. — Вот только не понял, кто такой Гюн­тер Валле?

Они долго молчали, потом она вздохну­ла как-то легко и коротко и сказала с не­ожиданной улыбкой:

— Валле? Ах, да!

— Знакомый?

— Он живет на одной улице с моей кор­милицей. Вернее, жил... У его отца была мастерская и магазинчик... Делал пугови­цы, пряжки... Все из металла... Я иногда за­казывала у них кое-что...

— Похоже, вы ему очень нравитесь...

Она пожала плечами:

— Это смешно... Герр Шульц объявил мне, что с понедельника могу больше не выходить. Выдал жалованье за две недели вперед.

— Это хозяин спортивного магазина?

— Да.

— Недоволен вашей работой?

— Не столько он, сколько фрау Шульц.

Гай счел уместным пошутить:

— Вот видите, вы уже разбираетесь в тайных пружинах, движущих торговлю. Это лучшая рекомендация при поступлении на новую службу.

Он испытывал уверенность, что Грета со­гласится на его предложение, и имел все основания считать ход дела удачным. Но его порою жгло нетерпение, он еще не до конца отшлифовал в себе одно бесценное при его теперешней работе качество — умение безошибочно чувствовать ритм со­бытий и точно соизмерять с ними собст­венные действия, так, чтобы ни в коем случае ни на секунду не опередить собы­тия, но и ни на секунду не опоздать. Это сродни жокейскому чувству пейса. Если жо­кей хорошо чувствует пейс — то есть точ­но знает в каждый данный момент скачки, с какой резвостью идет его лошадь и ка­кой посыл она еще может выдержать до призового столба, — значит он мастер, он может выиграть и не загнать понапрасну свою лошадь. Нет этого чувства — лучше не садиться в седло, а мирно чистить ко­нюшню...

Сверх всяких надежд и ожиданий, Грета позвонила утром на следующий день, и, видно, радость его так явно прорывалась в голосе, что она спросила после обмена при­ветствиями:

— У вас сегодня праздник?

Банальный комплимент сам напрашивал­ся на язык, но он давно научился отказы­ваться от всего, что лежит сверху, и пото­му тоже спросил:

— А у вас?

— Я переезжаю. Не хотите помочь?

— Ну конечно!

— Вещей совсем мало...

— Я сейчас же выезжаю!

Через десять минут он был у нее.

Вещей действительно оказалось мало: три кожаных чемодана, большой, в чело­веческий рост, лакированный кофр для верхнего платья, тюк с постельным бельем и подушками и связка книг. Остальное — мебель и прочее — как объяснила Грета, было продано оптом перекупщику и ушло на уплату долгов.

Гай подрядил на улице посыльного в красном кепи с медным номером, тот по­грузил вещи, и они поехали к матушке Луи­зе. Ехали долго: кормилица жила на Оливаерштрассе. Говорили о пустяках, Грета все время подсказывала дорогу.

Выгрузиться и перенести вещи в тесную квартиру им помогал Курт, молочный брат Греты. Матушку Луизу можно было бы и не называть матушкой. Она, правда, имела усталый вид, лицо в морщинах, но когда взглянула на Грету и улыбнулась, ей мож­но было дать лет сорок пять, не больше. Курт произвел на Гая впечатление парня основательного. Они не разговаривали, Курт спешил. Работал он, как сказала Гре­та, слесарем на каком-то машиностроитель­ном заводе.

Еще больше, чем утренним звонком, Гре­та удивила его предложением поехать на озеро Ванзее — ей хотелось подышать воз­духом, чего она не делала, кажется, уже сто лет...

Эта поездка запомнилась Гаю надолго. И вовсе не потому, что по глади озера сколь­зили под парусами белые яхты, а над озе­ром парили чайки, что небо было голубое и солнце светило ласково. И лишь наполо­вину потому, что, когда они катались на лодке — он на веслах, она перед ним, ко­лени в колени, — Грета была прямо-таки счастлива, и когда глядела на него, ее се­рые глаза блестели, что после, когда они ужинали на веранде летнего ресторана и когда возвращались на электричке в Бер­лин, она так искренне, от души, смеялась его шуткам. Главное состояло в том, что он узнал и понял ее в этот день.

Она не умела врать, хотя ей в высшей степени было присуще женское искусство скрывать истинные чувства, придавая про­износимым вслух словам обратный смысл.

Его поразил ее серьезный взгляд на не­которые вопросы бытия. От представитель­ницы аристократического рода было до­вольно неожиданно услышать суждения, суть которых лучше всего можно передать в лаконичной, концентрированной форме пролетарских лозунгов.

Оказывается, она и до этой проклятой витрины успела кое-что понять. Ее отца, че­ловека, совершенно лишенного практичес­кой жилки, бесчестные спекулянты недви­жимостью обобрали до нитки, и он умер нищим, лишь перед самой смертью сооб­разив, что мир, в котором он так несчаст­ливо жил, устроен крайне несправедливо. Разумеется, у него не возникло бунтарских мыслей, но свой протест он все-таки выра­зил, как умел, отказавшись от причастия. Это, между прочим, потрясло двенадцатилетнюю Грету до глубины души. После смерти отца, оставшись круглой сиротой, девочка могла бы пропасть, если бы не Луиза Шмидт. Эта простая женщина стала ей матерью и воспитывала наравне со сво­им сыном. Мытьем полов и стиркой зара­батывать на хлеб и маргарин она могла, но не больше. Кое-какие вещи, оставшиеся после отца, продавались постепенно ради того, чтобы маленькая графиня могла кор­миться получше, но Грета устраивала заба­стовки, если Луиза не клала на тарелку Курта такого же куска, какой давала ей. Чтобы закончить гимназию, Грете пришлось подрабатывать. Она побывала и продавцом газет, и горничной, и посудомойкой. А ког­да в один прекрасный день старый друг отца фон Вернер по какой-то своей прихо­ти навестил ее и с приятным удивлением обнаружил перед собою красивую девуш­ку, он вознамерился обеспечить ей суще­ствование, достойное происхождения. Была возвращена старая квартира с мебелью, назначено месячное пособие. Но Грета очень скоро поняла, что фон Вернер от­нюдь не бескорыстен и не дружеские чув­ства к ее отцу питают его благотворитель­ность. Сначала он попросил Грету стать его женой — он был вдовец. Она решительно отказалась. Тогда он предложил ей сде­латься его содержанкой. Грета, наверное, покончила бы с собой, если бы не матуш­ка Луиза. Ну, а потом она поступила в спортивный магазин...

Гай прямо спросил ее: «А как вы отно­ситесь к новой власти?». И она так же пря­мо ответила: «Я ненавижу гитлеровцев и их свастику». Она недостаточно понизила при этом голос, и лишь по счастливой случай­ности никого не оказалось рядом. Он посо­ветовал никогда впредь не произносить та­ких вещей вслух.

В городе он подвез ее к дому, где жила Луиза Шмидт и где отныне будет жить и она. И на прощание Грета сказала, что со­гласна работать у него.

Гай был твердо убежден, что в честно­сти и порядочности Греты можно не сомне­ваться. Нужно только привести в систему ее собственные мысли и взгляды, и она самостоятельно сделает правильные вы­воды.

На следующий день он заключил с нею джентльменский договор — без всяких письменных обязательств, — суть которого заключалась в том, что фрейлейн Маргарита-Виктория Равенсбург-Равенау в качестве референта голландского предпринимателя Ганри Манинга должна исполнять его от­дельные поручения, а он, в свою очередь, обязуется выплачивать ей жалованье в раз­мере 200 марок в месяц.

Из конторы они отправились обедать. И с того обеда на протяжении недели расста­вались лишь на ночь — он отвозил ее до­мой и возвращался к себе, чтобы наутро увидеться в конторе.

Когда он в один подходящий момент со­общил ей, что приехал в Германию не только для того, чтобы изучать финансовое дело, но и для того, чтобы ознакомиться кое с какой негласной деятельностью гитле­ровцев, она не очень-то удивилась, сказа­ла лишь: «Что-то в этом роде я и предпо­лагала». Он спросил, не побоится ли Гре­та теперь исполнить одно необычное пору­чение. Она ответила, что верит ему во всем и готова слушаться. Напоследок Гай объя­вил, что, по всей вероятности, ей придется поехать в Дюссельдорф.

И вот после этого он встретился с Фри­цем, чтобы доложить обо всем и догово­риться насчет действий в Дюссельдорфе, где правил власть штандартенфюрер СС Раушбергер, обожавший свою юную супру­гу Фьореллу.

Что касается Маргариты, Фриц целиком полагался на разум и чутье Гая, но содер­жание предстоящей операции существенно менялось: Фриц тоже не терял времени. Из достоверных источников ему стало из­вестно, что отец Фьореллы, проконсул пер­вого легиона милиции Мональди, приезжа­ет из Италии в Дюссельдорф повидаться с дочерью регулярно два раза в месяц. Ездит он на итальянской армейской маши­не и под охраной. По дороге в Берлин че­рез Дюссельдорф и обратно останавлизается на отдых в Базеле, на вилле, которую ему «подарил» Раушбергер.

— Не исключено, что именно папа Мо­нальди и есть тот фельдкурьер, которого мы ищем, — сказал Фриц.

— Значит, Грета тут не нужна?

— Это решать тебе. Я ведь ее не знаю... Пока сделай вот что... Ганса и Альдону не­медленно перебрось в Базель. Пусть най­дут виллу проконсула и разведают систему охраны. Нужно определить, так сказать, ритм жизни обитателей виллы. Пусть изучат город и прилегающие шоссе. Трех недель им на это хватит. — И добавил, видя, что Гая не отпускает какая-то мысль: — А на­счет Греты подумай...

Раздумья Гая кончились тем, что через две недели Грета с богатым набором пла­тьев, шляпок, туфель и прочего и с белой болонкой по имени Коко, которую матуш­ка Луиза приобрела щеночком три года назад и в которой не чаяла души, отправи­лась на поезде в Базель, где она, еще бу­дучи маленькой девочкой, при жизни отца, училась два года в частном пансионе для благородных девиц...