bystroletov para-bel

— Кто его жена?

— Нет, господин Манинг, я не смею ка­саться личной жизни этого высокопостав­ленного лица. И почему меня должна ин­тересовать какая-то там итальянка?!

При последних словах Гай чуть не хлоп­нул собеседника по плечу. Ай да Рубин­штейн! Ничего не знает, советов не дает, справок не наводит...

— Да, печально все это, господин Ру­бинштейн... Коммерческие дела не должны страдать от чьих-то честолюбивых или мат­римониальных устремлений.

В ответ Рубинштейн только посмотрел на него хитро из-под своих свисавших на глаза густых бровей, придававших его лицу выражение неизбывной печали.

Обед был вкусный, вина хороши. Гай по­просил принести сигары, и Рубинштейн не отказался покурить, хотя по неумелости в обращении с сигарой было видно, что он некурящий. Может быть, именно это об­стоятельство сделало его более разговор­чивым: пожилой человек, пускающий дым ради баловства, невольно молодеет и, стало быть, обретает некоторое легкомыслие.

— Не хочу сыпать соль на раны, но не могу удержаться от вопроса... — друже­ским тоном начал Гай.

— Пожалуйста, — сказал Рубинштейн, и это прозвучало, как «Чего уж там, валяй­те!». Он еще ворчал, но тон заметно изме­нился.

— Для вас настали трудные времена?

— Что касается старика Шиммельпфенга, то вы несколько запоздали с соболезно­ваниями. Его вместе со всей семьей аресто­вали полгода назад. Директор фирмы те­перь я.

— Но ведь вы тоже?..

— Да, да... Но... видите стальной шлем у меня в петлице? Я фронтовик, два раза ранен. Это имеет большое значение.

— Но не настолько большое, чтобы вы осмелились дать мне маленький совет?

Господин Рубинштейн отставил подальше от себя дымящуюся сигару и заговорил сердито:

— Такие штучки еще действовали на меня, когда я торговал средством для уве­личения бюста, а хотел торговать машин­ками для стрижки травы на газонах. По­этому не затрудняйтесь. — Он победи­тельно посмотрел на Гая и продолжал: — На той неделе гестаповцы забрали у нас весь архив. Теперь он в подвале нашего до­ма, только вход не с Ляйпцигерштрассе, а с Фридрихштрассе. Там раньше размеща­лись архивы давно ликвидировавшегося оптового склада. Все лежит на полках в полном порядке. Дело Лифшица — деся­тое или одиннадцатое в стопке под лите­рой «Л». Я сам укладывал папки.

Гай внял совету Рубинштейна «не за­трудняться».

— А не можете вы взять это дело хотя бы на час?

— Решительно нет. Кто меня тогда будет спасать? Шлем в петлице?.. Но прежде все­го, я — честный человек.

— О, разумеется!

Глядя в сторону, Рубинштейн сказал ворчливо:

— Если бы вы имели гестаповский же­тон... Но такие жетоны стоят дорого, очень дорого, господин Манинг...

— Такова жизнь: все хорошее всегда стоит дорого...

Гай достал из кармана бумажник.

— Нет, нет, не здесь, — спокойно оса­дил его Рубинштейн.

В тот же день Гай осуществил еще два важных дела.

В главной городской больнице, учреж­денной, вероятно, еще во времена Фрид­риха Великого и носящей с тех пор фран­цузское название «Шарите», он договорил­ся о практике — администрация ничего не имела против того, чтобы голландец изучал больничный бюджет и доискивался, каким образом можно при минимальном кредите добиваться максимальных лечебных ре­зультатов.

Потом он снял помещение для своей кон­торы и квартиры. Состоятельному дельцу полагалось это сделать.

Красных бумажек с черными буквами «Zu miten» — «Сдается» на окнах и парад­ных дверях было много на всех улицах, по которым он ходил. Ему приглянулись две комнаты во втором этаже облицованного гранитом старого дома на Уландштрассе. Одна комната служила спальней, в другой стоял письменный стол, два мягких стула и книжный шкаф. Ему большего и не требо­валось. Телефон имелся.

Хозяйке, очень вежливой немке лет пяти­десяти пяти, прилично говорившей по-английски, он объяснил, что сидеть в своей конторе с утра до ночи не собирается и вообще жить по расписанию не умеет. Она была тем более довольна, что плату он отдал за три месяца вперед.

Модную машину последнего выпуска — шоколадный «хорьх» — он взял напрокат и сразу заплатил за год.

Блокварт Литке, когда Гай при встрече мимоходом обмолвился, что нашел посто­янную квартиру, тоже остался доволен — меньше ответственности.

...Через две недели Рубинштейн передал Гаю жетон гестапо. За это время Ганс ку­пил эсэсовское обмундирование, Альдона подогнала форму по его фигуре. Для Гая были куплены сапоги и черное кожаное пальто, в каких ходило эсэсовское началь­ство.

Поздним весенним вечером из темного подъезда большого углового дома на Фридрихштрассе вышла, дымя дешевой си­гаретой, Альдона. Вскоре ее обогнал Гай с портфелем в руках и в сопровождении эсэсовца с лакированной кобурой на поясе. Они подошли к запертой двери, ведущей в подвал, и Гай крикнул в слуховую трубку возникшему за зеркальным дверным стек­лом старенькому вахтеру:

— Гестапо. Отворите! — и показал жетон.

Старичок в сером мундире и в формен­ной фуражке отпер дверь.

— Где здесь подвал с делами фирмы Шиммельпфенг?

— Пожалуйте сюда, господин начальник, вниз по лестнице, потом направо. Дверь не заперта, я проверял там подачу света и воды.

Гай повернулся к Гансу.

— Никого не пускать...

Тот щелкнул каблуками.

Альдона перешла на другую сторону улицы и фланировала напротив.

Гай спустился вниз.

Ряды железных полок и сложенные на них папки. Вот литера «Л». Двенадцатое дело с надписью: «Лифшиц Иосиф. Немец­кие текстильные фабрики. Хемниц». Он раскрыл папку.

Между тем из ближайшего полицейского участка к подвалу спешил дородный вах­мистр.

— У нас сигнал! — набросился он на ста­ричка вахтера, прохлаждавшегося на ули­це. — Ты кому отпер дверь?

Старичок кивнул на стоявшего в дверях эсэсовца.

— Не видишь? Ищут какие-то документы в архиве.

Вахмистр сразу успокоился:

— Надо было тебе сигнализацию отклю­чить...

— Да не успел за ним! Быстро летает...

Тут из подвала поднялся Гай с портфелем в руке. Вахмистр козырнул ему.

— Вы что? — спросил Гай.

— Это мой участок...

— Все в порядке, вахмистр...

Примерно через час хозяин парикмахер­ской Шнейдер с книгой в руках вышел во двор подышать воздухом и оставил дверь черного хода незапертой. Туда вскоре скользнули две темные фигуры. Не зажи­гая света, они прошли через кухню в чу­лан, заперли дверь и зажгли тоненькую свечу. Сели на пустые бочки, склонились над папкой.

— Я уже просмотрел, Фриц, — сказал Гай. — Не будем терять время ка пустяки. Покажу главное. Вот Раушбергер.

Гай поднес свечу ближе. С фотографии смотрело грубое волевое лицо с жесткой складкой у опущенных углов рта.

— А вот его молодая жена...

На фотографии была изображена хоро­шенькая молодая брюнетка, почти девоч­ка.

Гай засмеялся.

— Что тебя так обрадовало? — спросил Фриц.

— Раушбергер говорит по-итальянски и до гитлеровского переворота представлял фирму Лифшица в Риме. По документам папки, то есть по секретным свидетельст­вам служащих канцелярии фирмы, Рауш­бергер давно сватался к Фьорелле Мональди. Но брак дочери с немолодым не­мецким коммерсантом не соблазнял про­консула итальянской фашистской милиции, и он отказал Раушбергеру. Однако после того, как этот соискатель захватил фабрики и стал штандартенфюрером СС, положение изменилось, и маленькая Фьорелла стала почтенной фрау Раушбергер.

— Ну-ну...

— Слушай дальше. В Дюссельдорфе супруги живут в сильно охраняемом до­ме... Как ты думаешь, очень весело двадца­тилетней итальянке в обществе пятидесяти­летнего штандартенфюрера?

— Всяко бывает... Только не говори мне, что собираешься за нею поухаживать.

— Нет, конечно! Фьорелле нужно под­вести женщину... Жалко, Альдона не годит­ся — не тот типаж... Тут нужна красивая, богатая аристократка...— Утопия...

— Но поискать можно?

— Поищи...

Погасив свечу, они разошлись. Папку с делом Лифшица Фриц взял себе.

Два месяца Гай и его помощники искали ту единственную, идеальную, неповтори­мую девушку, портрет которой — внешние данные, душевный склад и положение — нарисовали они сами и которая так была необходима. Гай не представлял себе, как впервые подойдет к ней, о чем заговорит, каким образом завоюет ее доверие, как подготовит ее к той роли, которая ей пред­назначалась. Он надеялся, что все это в нужный момент подскажет ему интуи­ция...

Альдона, Гай и Ганс заглядывали в церкви, посещали скачки, бывали на авто­мобильных гонках, в модных дансингах и даже два раза присутствовали на похоронах престарелых кайзеровских генералов. Увы, ничего подходящего не встречалось, и у Гая стало закрадываться сомнение.

В погожий теплый весенний день они слу­чайно проходили втроем мимо небольшого спортивного магазина в торговой, далеко не шикарной части Берлина — где-то око­ло Александерплац. Их внимание привлек­ла толпа молодых мужчин у витрины, оживленно что-то обсуждавших и смеяв­шихся. Гай подошел ближе, взглянул через головы.

В витрине, в узком пространстве между стендом с развешанным товаром и стек­лом, стояла девушка лет двадцати в белых трусиках и белой косыночке на груди. Она изображала спортсменку, по очереди бра­ла спортивные принадлежности и то играла в теннис, то гребла, то сражалась с вообра­жаемым противником на шпагах. Но для спортсменки она была слишком изящна, а для манекена — слишком серьезна, и улыбки, которые она посылала зевакам, не производили впечатления очень весе­лых.

— В чем тут дело? Дорогу! — прозвучал вдруг задорный голос, и молодой штурмфюрер СС плечом вперед протиснулся к витрине. В фарватере за ним следовал, ви­димо, его товарищ.

Гай остался посмотреть, что будет даль­ше. Альдона и Ганс ждали чуть поодаль.

Эсэсовец помахал девушке в витрине ру­кой, обернулся к приятелю:

— Ты знаешь, Пфуль, кто это? Маргари­та-Виктория Равенсбург-Равенау. Настоя­щая графиня! Да, из этого известного рода... Семью разорили спекулянты, роди­тели умерли, она сирота, и вот, видишь, перебивается. Я ее знаю... И не будь я Гюнтер Валле... — Дальше Гай не расслы­шал, потому что Гюнтер Валле остальное досказал приятелю на ухо.

Растолкав толпу, эсэсовцы исчезли. Гай все ждал чего-то.

В час дня наступил обеденный перерыв, и девушка ушла из витрины. Хозяин закры­вал магазин.

Гай присоединился к Гансу и Альдоне.

— Не знаешь, где найдешь... — сказал он.

— Странная картина, — откликнулся Ганс, — режет глаза.

— Не по клетке птица — ты это имеешь в виду? — спросила Альдона.

- Да.

— Ее зовут Маргарита-Виктория. Из семьи Равенсбург-Равенау. — Гай оглянул­ся на витрину, словно для того, чтобы еще раз почувствовать все несоответствие зву­чаний: такое громкое имя, и этот жалкий балаган во имя торговли. — Альдона, ты должна узнать в адресном столе, где она живет. Расспроси у дворничихи, у сосе­дей...

Гансу он велел вернуться к магазину перед закрытием, а потом последить за девушкой — куда пойдет, что будет делать...

Вечером, часов в десять, они собрались в кафе «Ам Цоо». Ганс и Альдона расска­зали, что им удалось выведать.

Живет Маргарита-Виктория на Кляйстштрассе, 21. Дом солидный. На двери квар­тиры медная табличка: «Граф Родерих Равенсбург-Равенау». После работы девушка зашла в дешевую закусочную, съела два бутерброда и выпила чашку кофе, затем прогулялась до кафе «Колумбус», около Ангальтского вокзала, и просидела там час. Потом пешком, через Ноллендорфплац и Виттенбергплац, отправилась домой.

Альдона познакомилась с соседкой Маргариты-Виктории. Этой старушке Альдона помогла собрать рассыпавшиеся яблоки. У нее разорвался пакет. Старушка оказа­лась в курсе семейных дел всех жильцов дома. У Маргариты был богатый жених, друг ее отца, некий господин фон Вернер. Он платил за старую квартиру графа, помо­гал девушке, пока она не окончила в про­шлом году гимназию. Затем, очевидно, потребовал, чтобы она вышла за него за­муж, или какой-то иной компенсации... Но Маргарита ему отказала, и господин фон Еернер перестал платить за квартиру. Те­перь она вынуждена переехать к своей бывшей кормилице и няньке, Луизе Шмидт, которая живет с сыном Куртом, молочным братом Маргариты, в Веддинге, по Оливаерштрассе, 101, на втором этаже. Курт слесарь. Квартира у них — одна комната. Муж Луизы погиб под Верденом. Старушка, между прочим, сказала, что Маргарита по дороге с работы домой всегда заходит по­сидеть в кафе «Колумбус».

На следующий день с утра Гай отправил­ся в контору «Информационного агентства Шиммельпфенг». Рубинштейна он встре­тил на улице — тот прохаживался по тротуару, заложив руки за спину, перед входом в свою контору. За три месяца, прошедшие после обеда в ресторане «Кемпинский», господин Рубинштейн сильно из­менился, и не в лучшую сторону. Небри­тый, под глазами синие мешочки. Гай не очень этому удивился, потому что уже стал привыкать к быстрым переменам в жизни берлинцев.

— Рад видеть вас, герр Рубинштейн!

Рубинштейн поднял к небу печальные глаза.

— Не спешите радоваться. Я больше не работаю в агентстве.

— Значит, все-таки?..

— Вот именно... Жену и сына арестова­ли... И как вы думаете, где мой штальгельм?

Стального шлема в петлице у него дей­ствительно не было.

— Отобрали?

— Выбросили на помойку.

— Но что вы здесь делаете?