Пленницы судьбы

Екатерина Павловна: королева с именем императрицы

Ее рождение в 1788 году не принесло особого счастья ни наследнику престола Павлу Петровичу, ни его супруге великой княгине Марии Федоровне. Да и чему было радоваться: четвертая девка подряд! Да к тому же и роды у Марии Федоровны оказались тяжелейшими, и если бы у постели роженицы не была сама императрица Екатерина II, прикрикнувшая на оробевших было акушерок и врача, погибли бы и новорожденная, и мать.

Императрица писала Мельхиору Гримму: «Великая княгиня родила, слава Богу, четвертую дочь, что приводит ее в отчаяние». Чтобы утешить невестку, императрица дала внучке свое имя — авось станет тоже императрицей Екатериной!

Если бы государыня тогда знала, что и после Екатерины родится еще одна девочка — Ольга Павловна, а потом — о ужас! шестая уже! — Анна Павловна, и только потом, наконец-то, Николай, мужик, как с удовлетворением писала императрица, богатырь!

Я уже не буду цитировать высказывания мемуаристов о небесной красоте, образованности, уме, об искрящихся веселостью глазах юной принцессы. Глаза всех принцесс и непринцесс в шестнадцать лет искрятся веселостью, и все они обворожительны, изящны и грациозны. Одно можно сказать определенно — у Катиш (так ее звали в семье) рано обозначился решительный, целеустремленный, упрямый характер, в ней с юных лет были видны воля, расчетливость, прагматизм и огромное честолюбие, будто данные ей вместе с именем бабушки. А еще у нее был острый язычок, которого многие побаивались.

Но девица в царской семье — не только украшение балов, но и персонифицированная большая династическая проблема — все время нужно думать, как бы ее получше пристроить. Труд, как известно, нелегкий! Поэтому в середине 1800-х годов ее мать, тогда уже вдовствующая императрица Мария Федоровна, стала из Петербурга зорко озирать европейские дворы в поисках достойного для Катиш жениха, но с берегов Невы видно было плохо — европейский горизонт затягивали клубы порохового дыма: шли непрерывной чередой наполеоновские войны.

И вдруг был получен многообещающий сигнал из Хофбурга — в Вене, в апреле 1807 года овдовел австрийский император Франц I: умерла его супруга Елизавета — родная сестра Марии Федоровны. Горе, но не такое, чтобы особенно убиваться по покойной, и тотчас Мария Федоровна, отличавшаяся в этом немецким прагматизмом, решила ковать железо, пока оно горячо: вознамерилась выдать Екатерину за своего только что овдовевшего зятя, цезаря Франца — пусть ее дочь Катиш будет австрийской императрицей Екатериной! Какой шанс! Как это будет великолепно! В качестве свата из Петербурга в Вену отправился князь Куракин. Но вся эта затея не очень понравилась императору Александру I, старшему брату Катиш. Государю было явно неприятно, что его сестра ляжет в постель с немолодым человеком, который раньше жил с его, государя, родной теткой. Что-то в этом сентиментальному государю казалось гадким, нехристианским. Мария Федоровна эти сомнения пыталась развеять: обратилась к синодальным попам, и те, как и следовало ожидать, дали свое полное согласие на такой брак — каноны ведь не нарушены! Но Александр I, в делах касательно семьи обычно не возражавший матери, на этот раз проявил решительность и твердость. Для этого у него были резоны: из памяти Александра не изгладились свежие и очень скверные воспоминания о встречах с императором Францем. Дело в том, что в момент предполагаемого сватовства Александр I вел переговоры с Наполеоном в Тильзите, и воспоминания о Франце были ему тогда особенно неприятны. Куракин, ехавший в Вену через Тильзит, писал Марии Федоровне после встречи с императором следующее: «Государь все-таки думает, что личность императора Франца не может понравиться и быть под пару великой княжне Екатерине. Государь описывает его как некрасивого, плешивого, тщедушного, без воли, лишенного всякой энергии духа и расслабленного телом и умом от всех тех несчастий, которые он испытал; трусливого до такой степени, что он боится ездить верхом в галоп и приказывает вести свою лошадь на поводу». Александр I это видел сам — в 1805 году, проиграв Наполеону сражение при Аустерлице, им, союзникам — Александру и Францу — предстояло как можно быстрее бежать с поля боя, а союзник этот еле держался в седле, не бросать же его, убогого! «Он утверждает еще, — пишет Куракин, — что великая княжна испытает только скуку и раскаяние, соединившись с человеком столь ничтожным физически и морально».

Но матушка, сидевшая в Петербурге и пребывавшая во власти своей честолюбивой мечты, настаивала. Тут также оказалось, что и шестнадцатилетняя дочь ее оказалась весьма прыткой и не по годам прагматичной, что, конечно, понять можно: такое было дано ей воспитание и такая высокая ставка на кону — корона одной из великих мировых держав. Ради этого многое можно было простить, а когда нужно, то и потерпеть: «Брат находит, что император слишком стар. Но разве мужчина в тридцать восемь лет стар? Он находит его некрасивым? Но я не придаю значения красоте в мужчине. По его словам, он неопрятен? Я его отмою. Он глуп, у него дурной характер? Великолепно! Он был таким в 1805 году, впоследствии он изменится». Так передала речь дочери (а может, досочинила от себя?) Мария Федоровна в письме к Александру. Женщины были упорны, но и Александр был непреклонен...

Неизвестно, кто бы победил в этом семейном споре, но тут у Романовых пошла голова кругом от новой, обрушившейся на них напасти. Как черт из табакерки выскочил еще один жених Катиш, да какой! Набравший силу император Наполеон решил развестись со своей бездетной супругой Жозефиной и искал по всей Европе достойную своего положения партию. И вот, желая сделать приятное себе и своему новоявленному другу Александру, с которым они только что якобы подружились на плоту под Тильзитом, император французов стал (через посла в России Коленкура) зондировать возможность своего брака с... Катиш! Сам царь оказался в весьма щекотливом положении — сомнительная тильзитская дружба только начиналась, Франция была как никогда сильна, прямо отказывать Бонапарту было непросто, да и объективно говоря, для Александра было ясно, что родство с Наполеоном предполагало новый, выгодный России — после всех поражений и щипания французскими поварами нашего двуглавого орла в Тильзите — поворот в международных отношениях. Да, конечно, государь понимал: корсиканец — грубиян, парвеню, узурпатор, зато он — гений. Наконец, ставка тоже немалая и для Катиш — ведь она будет французской императрицей, это не хуже, чем быть австрийской. В общем, Александр не отказывал, но и не давал согласия — тянул и в разговоре с посланником Наполеона Коленкуром ссылался на волю матери, которая для него, послушного сына, была, как он утверждал, законом. А тем временем Мария Федоровна и Катиш встали, как гвардейцы, в каре и отчаянно отбивали атаки Александра и проклятого Буонопарте. И в первый раз Наполеон, к своей досаде, потерпел поражение в заочной битве с Марией Федоровной (забегая вперед, скажем, что будет еще одно победное для нее династическое «сражение»)...

Естественно, тактикой «обороняющейся» стороны была затяжка времени с ответом. А Наполеон между тем спешил — в семейных делах он поступал так же решительно, как и на поле боя. В конце концов ему надоело ждать, и после повторного сватовства (уже к другой сестре императора Александра — Анне Павловне) он плюнул на Петербург и посватался к принцессе Марии-Луизе, дочери того самого австрийского императора Франца, брак которого с Катиш из-за противодействия ее брата не состоялся. Но в те месяцы, еще сражаясь с «иродом», Мария Федоровна понимала: сопротивляться долго нельзя, нужно было срочно найти альтернативную партию для Екатерины, чтобы избежать французского сватовства. В итоге неожиданно в мужья Катиш был взят принц Ольденбургский Петер Фридрих Георг.

Современники удивились поспешности выбора Екатерины. Во-первых, законы церкви не приветствовали брак между близкими родственниками, а Георг приходился Екатерине кузеном. Во-вторых, как писал современник, «наружность герцога не представляла собой ничего привлекательного», он вообще не был яркой личностью, отличался смиренностью и добродушием, словом, был «простоват». Но это, может быть, как раз и привлекло решительную, склонную к диктаторству Екатерину Павловну, — недаром Коленкур писал, что она излишне честолюбива и мечтает стать Екатериной III. Не будем также забывать, что перед угрозой брака с ненавистным корсиканцем в Петербурге заспешили и особенно затягивать с выбором не могли...

Поэтому в семье Романовых закрыли глаза на то, что он приходился Екатерине кузеном, что беден, простоват, некрасив, но зато были рады, что он малый добрый и честный. Сардинский посланник Жозеф де Местр писал по этому поводу: брак великой княжны с принцем Ольденбургским, конечно, неравен, но в данной ситуации Екатерина Павловна поступает благоразумно, ибо «всякая принцесса из семьи, которая пользуется страшной дружбой Наполеона, поступает весьма дельно, выходя замуж даже несколько скромнее, чем имела бы право ожидать»... Он же отмечает, что жених проигрывает невесте в красоте и обходительности: «Ничто не сравнится с добротой и приветливостью великой княгини. Если бы я был живописцем, я бы послал вам изображение ее темно-синих глаз, вы бы увидели, сколько доброты и ума заключила в них природа... Что касается принца, то здешние девицы не находят его достаточно любезным для его августейшей невесты, по двум разговорам, коими он меня удостоил, он показался мне исполненным здравого смысла и познаний. Какая судьба в сравнении с судьбой многих принцев!»

Свадьба, со всей присущей свадьбам в царском дворце торжественностью, состоялась в апреле 1809 года. Впрочем, во время венчания в церкви и на свадебном балу все смотрели не столько на невесту, сколько на двух красавиц, которым, кажется, одновременно принадлежало сердце императора Александра: на заморскую гостью — бесподобную прусскую королеву Луизу и туземку — блистательную Марию Антоновну Нарышкину, фаворитку Александра I. Медовый месяц новобрачных прошел в Павловске, а осенью они уехали... не за границу — обычный путь царских дочерей, а в другую сторону — в Тверь, на Волгу...

Дело в том, что в царской семье было решено не выпускать в это страшное время Катит в Европу, в бедный замок ее супруга, а оставить в России вместе с ним. В итоге Георг был назначен императором Александром I тверским генерал-губернатором. Ему было поручено ведение водных путей: в подведомственных генерал-губернатору губерниях (Новгородской, Тверской и Ярославской) располагались главные водные системы — Мариинская, Вышневолоцкая, Тихвинская. И, надо отметить, что принц Георг оказался человеком ответственным, старательным и тотчас с головой погрузился в дела. А дел у него было много... Вообще в России всегда было важно, кто руководит губернией. Если это вор или болван — одно, если это человек совестливый, умный, хороший эконом или, как теперь говорят, «крепкий хозяйственник», — то дело совсем другое.

В Твери подготовились к приезду генерал-губернаторши и Георга, существенно перестроили екатерининский Путевой дворец. Отремонтировали его хорошо — император Александр хотел, чтобы дворец сестры был произведением искусства, для чего в Тверь командировали способного начинающего архитектора Карла Росси. Вместе с дворцом он, в сущности, перестроил весь центр Твери, сформировал ее генеральный план. Работали здесь и другие архитекторы. Словом, новый дворец стал роскошным, столичным...

Муж был занят делом, но и Екатерина времени даром не теряла, да и мужу помогала в его делах. Как писал секретарь Георга, «всего приятнее было то, что великая княгиня редкий день не входила в кабинет к принцу... Богатый, возвышенный и быстрый, блистательный и острый ум ее изливался с чарующей силой в ее речи». Екатерина унаследовала способности своей матери Марии Федоровны и прекрасно рисовала. Словом, супруги были счастливы. Герцог даже написал стихи о том, что «его не тянет к лучшим временам», что его манит «любви святое счастье», жена, «со взором светлым, с чистою душой!» Потом, уже после смерти принца, Екатерина издала стихи мужа, украсив книжку своими рисунками. Да и в Твери к ней относились хорошо. То, что царская сестра живет в провинции, обосновалась здесь навсегда, было лестно для тверичей. А какой восторг охватывал присутствующих во дворце, когда местное купечество давало бал и в первой паре полонеза шли блистательная принцесса Ольденбургская и бородатый, в русском платье, купец — местный купеческий голова: «Если бы видели ее... Как она была хороша! Приветлива! Внимательна!.. Этот человек был в восторге от такой чести, которой его удостоили, и никак не мог осмелиться держать великую княгиню за руку, так что танец для них заключался в том, что они несколько раз прошли по зале один подле другого. И все, что делает великая княгиня, она делает так, как будто больше всего удовольствия получала именно она... Ее обожают в этом крае». Это суждения современника.

Вскоре из Москвы к Тверскому двору стали приезжать гости. Сначала начали бывать у Георга его соплеменники — немецкие профессора Московского университета. Потом зачастил бывший сподвижник Павла I и будущий Герострат Москвы Федор Ростопчин. Это был интересный, оригинальный и совсем неглупый человек. Его шутки были известны всей России. Вот одна из них. Как-то раз император Павел спросил Ростопчина, правда ли, что его предки из татарского ханского рода. «Да, Ваше Величество», — отвечал Ростопчин. «Так почему же ты не князь?» — вопрошал с издевкой Павел. «Видите ли, Ваше Величество, когда татарские мурзы переходили к русскому великому князю или царю, то он их летом награждал княжеским титулом, а зимой — шубой со своего плеча. Так вот, мои предки, к несчастью для меня, перешли под скипетр московского царя зимой и получили шубу, а не титул!» Ростопчин находился в добрых, дружеских отношениях с Екатериной Павловной: «Жаль умершего губернатора Ланскова, жаль, что говядина дорога, жаль, что идет снег, жаль, что я не буду свидетелем вашего душевного счастья, достойный награды (ваших) добродетелей» (из письма Ростопчина великой княгине от 30 мая 1811 года).

Еще одним гостем салона Екатерины Павловны был Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий, прославившийся песнями, ставшими народными. Одну из семнадцати сочиненных им песен пели в Тверском дворце, а порой поют и сейчас:

Выйду я на реченьку, Погляжу на быструю...

Эти песни Нелединского-Мелецкого высоко ценили Карамзин, Жуковский, Пушкин. Он был украшением каждой компании — остроумнейший собеседник, образованный, начитанный, легкий и веселый человек. Словом, постепенно в Тверском дворце сложился интеллектуальный кружок, этакие «тверские Афины». И душой кружка стала Екатерина Павловна... Особое место в нем занял Николай Михайлович Карамзин. Его привез в Тверь Ростопчин, приходившийся родственником Карамзину, познакомил его с Екатериной Павловной, и Карамзин зачастил в Тверь в дом «тверской полубогини».

Здесь, в Твери, в салоне Екатерины Павловны, Карамзин начал читать отрывки из своей знаменитой «Истории государства Российского». Это был эпохальный научный труд, к тому же написанный легким для того времени языком. Иногда Карамзина принимали в «тверских Афинах» вместе с женой, он там жил подолгу и бывал в полном восторге от приема: «Только в нынешнюю ночь, — писал он приятелю из Москвы, — возвратились мы из Твери, где жили две недели как в волшебном замке. Не могу объяснить тебе, сколь великая княгиня и принц ко мне милостивы. Я узнал их несравненно более прежнего, имев случай ежедневно говорить с ними по нескольку часов во время наших исторических чтений. Великая княгиня во всяком состоянии была бы одной из любезнейших женщин в свете, а принц имеет ангельскую доброту и знания, необыкновенные в некоторых областях».

Карамзин так понравился Екатерине, что она предложила ему пост гражданского губернатора Твери. Но Карамзину все же была близка история, и он вежливо отвечал на заманчивое предложение: «Или буду худым губернатором, или худым историком». Уже тогда, в свои приезды в Тверь, Карамзин начал осваивать роль наставника царей. В салоне Екатерины Павловны велись разговоры о политике. Иначе было невозможно: как и в другие времена, Россия тогда стояла на перепутье — куда дальше идти и с кем. Карамзин высказывает мысли, согласные мнению Екатерины Павловны. А взгляды ее были между тем довольно консервативны. Это видно из переписки Екатерины Павловны и отзывов ее современников о великой княгине. По ее заданию Ростопчин сочинял записку об истории масонов в России. По тону этой записки видно, что ни автор, ни читательница мартинистов не уважали, считали, что они дурно влияют на государя... Слушая частое чтение глав «Истории» Карамзина, Екатерина предложила историку написать размышления о прошлом и будущем России. Тот согласился. Так появилась публицистическая «Записка о древней и новой России». История этого небольшого произведения Карамзина уникальна. Написанное в 1811 году, оно было опубликовано только в начале XX века. Но так получилось, что среди самиздата XIX века «Записка» Карамзина занимала одно из первейших мест, вместе с мемуарами француза Кюстина. Тогда не знать «Записку» Карамзина мог только невежда.

В чем же ее значение? В ней Карамзин оспаривал взгляды западников на историю России, полемизировал с политическими концепциями М. М. Сперанского. Многие места «Записки» важны для русского человека и до сих пор. Карамзин размышляет над тем, что реформы Петра Великого прервали развитие России, ее медленное, но поступательное движение к Европе. Карамзин был убежден, что Петр Великий «не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому. Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев, он есть ничто иное, как уважение к своему народному достоинству, ничто иное как привязанность к нашему особенному... Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. А презрение к себе располагает ли гражданина к великим делам?.. Мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России». Но все же, признает Карамзин, «сильною рукою дано новое движение России, мы уже не возвратимся к старине». Так о великом реформаторе никто в России еще не говорил.

Когда в марте 1811 года в Тверь приехал император Александр, он благосклонно слушал главы «Истории», а ночью, перед отъездом, Екатерина дала ему почитать карамзинскую «Записку». Это сочинение государю не понравилось: Александр был отъявленным западником, Россию не любил, взгляды Екатерины и Карамзина на ее прошлое и будущее не разделял.

При этом, в отличие от других членов семьи, Екатерина Павловна имела с Александром очень близкие, сердечные отношения и оказывала на него определенное (сколько это возможно в отношении со скрытным императором) влияние. Многие историки убеждены, что в немалой степени благодаря интригам Екатерины Павловны был свергнут и отправлен в ссылку первейший советник Александра, идеолог западнических реформ Михаил Михайлович Сперанский. Известно, что Екатерина, как и другие члены придворной камарильи, люто ненавидела этого поповича-выскочку, забравшего такую большую власть. Родовитая спесь соединялась в Екатерине Павловне с ожесточенным неприятием западнических идей Сперанского, с его желанием увести самодержавную Россию на путь конституционного правления. Была тут и месть разгневанной честолюбивой женщины: в 1808 году из Швеции приехало посольство приглашать на трон в Стокгольме Георга, но Сперанский уговорил государя отклонить это предложение — ситуация в Швеции была запутанной. А Катиш могла бы стать даже королевой!

Свержение Сперанского произошло накануне нашествия Наполеона в 1812 году, заслонившего все другое. Екатерина Павловна оставалась в Твери, организовывала народное ополчение, даже сформировала свой егерский батальон. На киверах солдат был помещен ее герб с короной. Екатерина потом писала: «Всего более сожалею я в своей жизни, что не была мужчиной в 1812 году!» Но и в Твери было много дел. Французы шли к Москве, Тверь и окрестные губернии с их водной системой оказались крайне важны для связи с Петербургом. Тверь вдруг оказалась ближним тылом, сюда хлынули потоком тысячи раненых. Катиш с мужем с головой ушли в заботы о них.

Отступление русской армии сильно огорчило Екатерину Павловну и ее друзей. Конечно, они обвиняли генералов в беспомощности, подозревали масонский заговор и даже осуждали императора. Осенью 1812 года Екатерина даже написала брату письмо, в котором фактически обвинила его в трусости, корила его за назначение главнокомандующим неудачника Кутузова и т. д. Император был вынужден отвечать ей и, в сущности, отчитываться перед сестрой в том, что он делал этим летом и осенью: «Перейду теперь к предмету, касающемуся меня гораздо ближе — моей личной чести. Если я доведен до унижения останавливаться на этом, то скажу вам, что гренадеры Малорусского и Киевского полков могут засвидетельствовать вам, что я не хуже всякого другого спокойно выдерживаю огонь неприятеля. Но мне... не верится, чтобы речь шла о подобной храбрости, и я полагаю, что вы говорите о храбрости духа. Останься я при армии, может быть, мне удалось бы убедить вас, что я не обделен и таким мужеством... После того, как я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред, снимая с генералов всякую ответственность, не внушаю войску никакого доверия. Ведь я поступил, как того желали...»

Конец 1812 года оказался трагичным для Екатерины: 27 декабря, заразившись во время посещения воинского госпиталя тифом, неожиданно умер Георг. От него у Екатерины к тому времени было уже два сына. «Я потеряла с ним все», — писала Екатерина Павловна. Она впала в глубокую депрессию, и ее увезли в Петербург... Так кончилась ее тверская жизнь, так закрылись тверские Афины...

А переписка Екатерины Павловны с братом продолжалась. Екатерина и Александр, разделенные расстоянием, оказавшись в одиночестве, будто заново обрели друг друга, будто влюбились друг в друга. К этому времени Александр разорвал отношения с фавориткой Марией Нарышкиной, а Екатерина никак не могла освоиться с печальным положением вдовы. Они переписывались так часто и писали так помногу, что письма их образовали огромный том. О чем эти письма? Обо всем, что волновало их, — не будем забывать, что век тот был тогда болтливый и многословный. Но, может быть, только в этой переписке с сестрой Александр раскрывается по-настоящему, становится искренним и даже беззащитным. Екатерина великолепно чувствовала брата, они понимали друг друга с полуслова. Впрочем, честолюбивая Екатерина была верна себе и в этой переписке проявляла склонности политика, мечтая играть свою особую политическую роль в Европе, благо победа над Наполеоном подняла престиж России и возвысила ее шансы занять место более высокое и почетное. Недаром, вслед за победоносной русской армией, вошедшей в Европу, Катиш уезжает из России и почти все время проводит в столицах западных держав — там теперь делается политика, там ей теперь место. В какой-то момент влияние сестры на политику Александра стало заметно для многих, и это беспокоило политиков — они знали, сколь решительна и пристрастна честолюбивая сестра царя. Особенно запомнился всем ее визит в Англию. Екатерина вела себя на островах как полномочный представитель императора, причем была высокомерна и капризна, не всегда считалась со своеобразными нравами Британии и сразу же нажила себе врагов среди английской знати. Когда же на остров высадился Александр, оказалось, что на все происходящее в Британии царь смотрел глазами своей сестрицы, которая регулярно сообщала ему подробности о «злокозненных британцах».

А жизнь шла своей чередой — Катиш была женщиной красивой, страстной. В Англии у нее начался скандальный и бурный роман с наследным принцем Вюртембергским Фридрихом Вильгельмом. Он так увлекся Катиш, что не ограничился обычной интрижкой, а развелся с женой и предложил руку и сердце Екатерине Павловне. Она подумала-подумала, а потом и согласилась. И вот в 1816 году Катиш стала женой наследника и в том же году — королевой Вюртемберга, хозяйкой Штутгарта. Наконец обосновавшись во вновь отвоеванном у жизни гнезде, она показала себя деятельной, энергичной и щедрой властительницей, изо всех сил стремилась, как и ее сестра Мария, стать для немцев своей, настоящей немкой (что, в принципе, было нетрудно: немкой была ее бабка Екатерина Великая, немкой была и ее мать). Как и все государыни того времени, Екатерина Павловна занималась благотворительностью, просвещением — даже создала в Штутгарте немецкий вариант Смольного института и, подобно своей бабке и матери, лично пестовала его. Как и другие дочери Павла I, она была образованна, воспитанна, ее окружали толковые, знающие люди. Впрочем, в ней не было развитого эстетического чувства и склонности к искусствам. Как-то, разговаривая с великим Гёте, она стала безапелляционно утверждать, что мало ценит искусства из-за их прагматической бесполезности, разве только хороша архитектура, благодаря которой строятся полезные сооружения и дома. Суждения эти не делали чести сестре и повелительнице Гёте Марии Веймарской, отличавшейся как раз тонким эстетическим вкусом. Но вообще-то Екатерина была особа активная, честолюбивая, с широкими планами, благо деньги из России в поддержку ее амбициозных проектов приходили большие. Она вообще лелеяла мечту сделать Штутгарт — в противовес Берлину или Мюнхену — новым центром политической жизни Германии, а уж в этом центре истинным центром притяжения всех сил была она, королева, хотя и не ставшая императрицей.

Брак ее с Фридрихом Вильгельмом удался. Екатерина родила ему двух дочерей, жизнь в семье складывалась вроде бы замечательно. И полной неожиданностью для всех явилась внезапная смерть Екатерины Павловны в декабре 1818 года. Началось все с пустяка — однажды на лице королевы, в углу губ, вскочил прыщик. Ни придворные врачи, ни сама Екатерина не придали значения этой болячке. Королева даже сковырнула прыщик иголкой. Вскоре вместе с мужем она отправилась на подгородный конный завод — оба были заядлыми любителями лошадей. Целый день королева провела на холодном ветру, и к вечеру неожиданно прыщик превратился в сыпь, и она стала разрастаться, захватывая часть лица. Словом, болячка эта оказалась прогрессирующей рожей, страшным инфекционным воспалением. Лицо Екатерины Павловны покраснело, опухло, и очень быстро инфекция попала в мозг. Смерть королевы, которой не исполнилось и тридцати одного года, оказалась мучительной, но скорой. Супруг ее Фридрих Вильгельм был в шоке: «Король с каким-то упрямством отчаяния долго не хотел и не мог верить своей утрате, долго сидел он над бездыханным телом своей супруги, сжимавши в руках своих охладевшую руку ее и ждал, когда она откроет глаза...»

Анна Павловна: причудливый путь нашей крови

«Более всего мы любили Петергоф и Павловск. Мы были так привязаны к этим местам с братом Михаилом, что когда приходилось оттуда уезжать, то мы исхаживали все любимые наши места, со всеми прощались весьма нежно и препоручали свои садики, осликов, кораблики и прочее приставленному солдату...»

Так писала впоследствии королева Нидерландов Анна Павловна. По этим дорожкам Анна бегала вместе с братьями Николаем и Михаилом. Она родилась в 1795 году в Гатчине, в семье наследника престола Павла Петровича и Марии Федоровны, следом, в 1796 году, родился брат Николай, ставший потом императором, а в 1798 году — брат Михаил. Это были последние дети императора Павла I, и он особенно их любил, говорил, что если старших отобрала у него мать, то эти с ним будут всегда, и часто ласкал младших, называя их «мои барашки», «мои овечки». Это были приятнейшие воспоминания Анны о человеке, которого страшилась вся Россия... Анна помнила как смутный сон страшный день 11 марта 1801 года, когда погиб ее отец, а также ту радость, которая их охватила при известии, что они возвращаются из холодного и сырого Михайловского замка, куда их за месяц до этого перевез отец, в свои уютные детские комнаты в Зимнем дворце, где они втроем — Анна, Николай и Михаил — самозабвенно играли, причем Анна любила изображать императрицу, а братья «скакали верхом» на палочках рядом с ее «каретой», составленной из стульев. Навешивала девочка на себя и «бриллианты» — хрустальные подвески с дворцовых люстр. В отличие от своего брата Николая, ненавидевшего «несносных учителей», Анна училась с охотой и в учебе делала большие успехи. А летом их ждал зеленый рай Павловска, Гатчины или Петергофа.

Шли годы, девочка выросла в красивую, стройную девушку и в 1809 году неожиданно для всех в свои четырнадцать лет оказалась в центре внимания всей Европы. «Она высока ростом для своего возраста и более развита, чем обыкновенно бывает в этой стране, так как, по словам лиц, посещающих двор ее матери, она вполне сформирована физически вот уже целых пять месяцев... у нее прекрасные глаза, нежное выражение лица, любезная и приятная наружность, и хотя она не красавица, но взор ее полон доброты. Нрав ее тих и, говорят, очень скромен. Доброте ее отдают предпочтение перед умом». Кто же этот любопытный, который интересуется, когда у девушки начались месячные? Этот любопытный — император Франции Наполеон, который осенью 1808 года потребовал от своего посланника в Петербурге Армана де Коленкура подробнейших сведений о великой княжне Анне Павловне. Дело в том, что после того, как сватовство Наполеона к Екатерине Павловне провалилось (о чем уже рассказано), он вдруг решил избрать себе в жены ее сестру Анну. Если сватовство к Екатерине Павловне можно было как-то понять, то желание Наполеона взять себе в жены четырнадцатилетнюю девушку как громом поразило и императора Александра I, и Марию Федоровну. Что делать? Опять отказать императору Франции? Или обречь невинную девочку на жертву? Именно как жертву воспринимала этот возможный брак Мария Федоровна. Она писала сыну-императору: «Если у нее не будет в первый год ребенка, ей придется много претерпеть. Либо он разведется с нею, либо он захочет иметь детей ценою ее чести и добродетели. Все это заставляет меня содрогаться! Интересы государства — с одной стороны, счастье моего ребенка — с другой... Согласиться — значит погубить мою дочь, но одному Богу известно, удастся ли даже этой ценою избегнуть бедствий для нашего государства. Положение поистине ужасное! Неужели я, ее мать, буду виной ее несчастья!» Мария Федоровна с волнением спрашивала сына, может ли Россия сопротивляться Франции, или все же придется пожертвовать младшей дочерью. Александр был откровенен с матерью — сил у России для новой войны с Бонапартом пока нет!

Но Бог тогда был милостив — если не к России, то к Анне. Неожиданное предложение с трудом, с помощью проволочек, удалось отклонить. Здесь свое веское слово сказал сам император Александр, взвесивший все за и против: «Мое мнение таково, что, принимая во внимание все неприятности и придирки, а также недоброжелательство и злобу, с какой относятся к этому человеку, лучше ответить отказом, нежели дать свое согласие против воли». А за Наполеона, как уже сказано выше, пошла дочь австрийского императора восемнадцатилетняя Луиза, которая действительно стала жертвой и после рождения сына была фактически оставлена мужем.

У Анны Павловны судьба была иная. До 1816 года она жила дома с матерью и братьями Николаем и Михаилом, которых очень любила. В день открытия Царскосельского лицея, 19 октября 1811 года, царская семья пришла к лицеистам. И, как вспоминал лицеист и друг Пушкина Иван Пущин, они во все глаза смотрели на прелестную императрицу Елизавету Алексеевну, а в это время Михаил Павлович (ему было тринадцать лет) у окна щекотал Анну Павловну, потом подвел ее к Гурьеву, своему крестнику, и, стиснувши ему двумя пальцами обе щеки, третьим вздернул нос, сказал ей: «Рекомендую тебе эту моську».

В 1816 году Анна вышла замуж за одного из победителей Наполеона на поле Ватерлоо нидерландского принца Вильгельма (Виллем). Это был настоящий воин, бился с Наполеоном в Испании, а потом под командованием герцога Веллингтона вышел на поле Ватерлоо, где и отличился во главе голландской армии. «Юный лягушонок» — так называли, из-за зеленого цвета мундиров голландской армии, ее юного военачальника. Принц уже давно — еще в 1812 году — посватался за Анну, но тогда Петербург молчал: принц, как и его отец, король Виллем I, были для России никем — еще в 1795 году их выгнал из Голландии Наполеон, а на ее престол посадил своего братца. Победа союзников над Наполеоном все изменила. Голландия обрела независимость, и короля Виллема I и его сына-наследника голландцы встречали с энтузиазмом. Как рассказывала сама Анна, «после сражения при Ватерлоо все дело сдвинулось: принц просил руки великой княжны у императора Александра», причем прямо на месте бывшего сражения, во время встречи с императором Александром на ферме Белль-Альянс — на месте отчаянного боя в 1815 году, в котором принц и был ранен в плечо. Дело было в принципе улажено, прекрасный союз почти состоялся, но слово Анны все равно считалось решающим. По этому поводу Мария Федоровна писала: «Если моя дочь, познакомившись с принцем, будет питать надежду на то, что она будет с ним счастлива, то она сама решит свою судьбу добровольным избранием, на которое я в таком случае дам свое согласие». Поэтому принц Виллем был приглашен в Петербург, он приехал в 1815 году, понравился Анне и произвел на всех хорошее впечатление.

Свадьбу сыграли в начале 1816 года, и празднества продолжались до лета: 6 июня в Павловске был устроен роскошный праздник в честь новобрачных в любимом Марией Федоровной Розовом павильоне Павловска и в Царском Селе. Во время ужина были прочитаны стихи, которые написал сам Пушкин, за что получил в награду за них от императрицы Марии золотые часы, сохранявшиеся до конца его жизни. Молодожены отправились в Голландию, и опять, как всех своих дочерей, Мария Федоровна долго провожала Анну — до Каскова — второй почтовой станции на Нарвской дороге.

Женитьба Виллема была одобрена Штатами — парламентом Нидерландов. В принятом ими постановлении с откровенным прагматизмом отмечалось, чем выгоден голландцам этот брак: политическая и династическая связь «с могущественной Россией желательна для Нидерландов, ибо другие нации теперь не смогут посягнуть на благополучие и независимость Нидерландов...» Кроме того, «Штаты надеются, что расширение и упрочение связей с Российской империей приведет к увеличению успехов и благополучия нидерландской коммерции».

Голландия... Анна мало знала об этой стране, совсем не похожей на Россию. Как писал ее современник Николай Бестужев, побывавший в Нидерландах, «я увидел море, висящее над землею, увидел корабли, плывущие выше домов и вместо болот возделанные поля, тучные пажити, чистые и красивые городки... Чрезвычайная чистота, домы маленькие, но красивые, с блестящими стеклами, мостовая, на которой не видно и соринки, довольный вид жителей... Ласковый прием страннику в земле чуждой примиряет его с разлукой. Прекрасное место!»

Голландия сразу понравилась Анне. Она полюбила эту удивительную страну, выучила голландский язык, много путешествовала по Голландии и Бельгии, которая входила в состав королевства Нидерланды, и хорошо узнала шумный, торговый Амстердам, песчаный Гелдерланд, зеленую Зеландию, провинциальную столицу Гаагу, даже не имевшую тогда статуса города, пастбища Фрисландии, город знаменитого Времейера Делфт, старые аббатства Миддельбурга, похожий на Париж Брюссель, суровый средневековый Гент. Летом молодые жили под Утрехтом, а зимой перебирались в Брюссель — вторую после Гааги столицу Нидерландов. Там Анна блистала на балах и в ложе театра.

Довольно скоро стало ясно, что супруги — очень разные люди. Чопорная, строгая, исполненная имперского духа, Анна по воле судьбы оказалась в демократической стране и поэтому оставалась чужой для голландцев. Как-то раз на церемонии с участием Анны начался страшный ливень, все побежали в укрытие или спрятались под зонты. И только одна Анна, как ни в чем не бывало, стояла под дождем — она не могла допустить, чтобы зонт над ней держал просто лакей, а придворных поблизости не было. Муж хотя и говорил по-голландски хуже нее (детство и юность он провел в эмиграции в Англии), но слыл настоящим голландцем, был неприхотлив, как солдат, и мог жить в военном шатре, крестьянском доме, наслаждаться деревенским застольем, увлекаться порой простыми поселянками... А Анна хотела, чтобы все было, как в Петербурге.

Когда в 1840 году, после отказа отца от престола, Виллем стал королем Виллемом II и был коронован в Амстердаме, Анна Павловна отдала все свои бриллианты, чтобы сделать мужу путную корону, и потом все время поддерживала в нем дух честолюбия и королевской чести.

Рождались дети, вырастали, по духу, воспитанию, языку и вере они становились голландцами и, став взрослыми, отходили от матери, которая была с ними холодна и церемонна, как некогда ее мать Мария Федоровна с Анной и ее братьями и сестрами. Ее связь с Россией никогда не прерывалась. С детства Анна дружила с братом Николаем, который, став императором, переписывался с ней, и даже — в ответ на ее жалобы на измены мужа — выговаривал Виллему суровые слова упрека. А когда в 1830 году вспыхнуло восстание бельгийцев, Николай I был готов бросить на помощь сестре армию, но помешало Польское восстание, и в ходе неудачной для голландцев войны Бельгия, к великому сожалению королевы Анны, отделилась от Нидерландов.

Поселившись в окрестностях Утрехта в усадьбе Сустдейк, Анна начала строить дворец — копию Павловского дворца — и такой же, как на берегах Славянки, парк. Когда ныне проходишь по залам дворца или по аллеям этого парка, то ощущение дежавю не покидает петербуржца, кажется, что гений строителей Павловска — Чарлза Камерона и Винченца Бренна — давным-давно переселился сюда вместе с бывшей русской принцессой. По стенам висели портреты русских государей, Анна садилась за стол, украшенный уральским малахитом, на него выставляли тарелки сервиза Петербургского фарфорового завода с видами родного города на Неве. По тенистым дорожкам парка, мимо пруда, как некогда ее мать в Павловске, она вела уже своих детей к укрытым зеленью павильонам или ферме...

В 1828 году Анна была потрясена смертью матери, императрицы Марии Федоровны, с которой все годы разлуки сохраняла связь. В письме к Николаю, узнав о смерти Марии Федоровны, Анна писала: «Какая потеря, какая бездна открывается перед нами всеми; дорогой брат и друг, совершенно правильно говоришь, что для нас начинается новая жизнь и для меня — в особенности. Мама всегда была моим убежищем, моей поддержкой. Я могла открыть ей мое сердце, и она всегда поддерживала меня добрыми советами. Теперь все кончено, поэтому я чувствую себя одинокой в целой вселенной».

Да, Анна часто была одинока. Муж фактически переселился к армии — в Тилбург (сейчас в чемпионате Голландии даже играет команда из Тилбурга «Виллем II») и жил там с какой-то трактирщицей. Одиночество Анны было следствием ее характера, совсем не легкого для окружающих. Сохранилось Евангелие на русском языке, принадлежавшее королеве Анне, и многие годы на его полях она делала пометки по-русски — видно, чтобы не смогли прочитать слуги. Тоска и печаль — основные чувства Анны Павловны, державшей в руках карандаш.

В 1855 году, уже после смерти мужа, при ставшем королем ее старшем сыне Виллеме III, она вдруг решила вернуться в Россию. Дело в том, что сразу после Крымской войны Виллем наградил голландским орденом не только Александра II, но и его врага — Наполеона III. Как же это можно было стерпеть русской принцессе! И она сообщила племяннику, императору Александру II, о своем намерении приехать. Получив известие об этом, Александр вошел к жене, императрице Марии Александровне, со словами: «Вот, милая моя, черепица нам сваливается на голову» — едет тетушка! Фрейлина Тютчева записала в дневнике по этому поводу: королева «имеет репутацию особы столь же неуживчивой и трудной в общежитии, сколь хорошей патриотки, и мысль иметь ее навсегда при себе, кажется, не очень улыбается их величествам».

Анна приехала в Гатчину в ноябре 1855 года и снова увидела пейзаж любимого парка, мостики, озера. Но прошли десятилетия с тех блаженных лет, когда она с братьями бегала взапуски по тенистым аллеям этого парка, — вернуть прошлое было уже невозможно. Придворные с удивлением вслушивались в речь королевы. Как писал Владимир Соллогуб, королева Анна говорила «чисто карамзинским слогом начала [XIX] столетия» и ее почти не понимали. Утомительными и старомодными для окружающих казались ее манеры. «Королева... — писала Тютчева, — говорила массу любезностей и делала бесконечные реверансы: из одного ее реверанса можно было выкроить десяток наших. Королева Анна — очень почтенная женщина, полная старых придворных традиций и преданности этикету, и еще не отправила приличия ко всем чертям, как принято в наше время. Наши молодые великие князья и княгини покатываются от смеха и делают забавные ужимки за спиной своей тетушки».

Анна побывала в Москве и, помолившись в ее соборах, уехала назад, в Голландию, давно ставшую ее домом. Она была последней дочерью Павла и Марии, еще жившей на свете, и довольно скоро поняла, что здесь, в новой России, она никому не нужна со своими старомодными привычками и карамзинским слогом.

Анна прожила еще десять лет и умерла в Гааге в 1865 году. Ее похоронили в Делфте, в усыпальнице нидерландских королей. Так была поставлена последняя точка в длинной истории пяти дочерей Павла I, выданных за границу. Но история эта, в сущности, не кончилась. Распались империи, забылись битвы, войны, но прелестный «династический десант» дочерей Павла I на Европу не пропал даром.

Не будем забывать, что кровь Анны (или, как ее зовут в Голландии, Аннаполоне) по-прежнему струится в жилах нидерландской королевской семьи. Благодаря своим дочерям Россия навсегда связала себя с европейскими династиями, с европейской культурой, с Европой. Женщины побеждают всегда! А наши — в особенности!

Настасья Минкина: хозяйка «гнезда проклятого змея»

«Глаза ее горели как угли, но смуглые черты рано утратили свою красоту», — так описывал знаменитую Настасью Минкину писатель Сухово-Кобылин, побывавший в Грузино — «столице» владений Аракчеева. Не только он замечал ее необыкновенные глаза ведьмы: «Дама эта обращала на себя внимание своим гренадерским ростом, дебелостью и черными, огненными глазами». Так писал другой посетитель Грузина, А. Г. Гриббе.

Происхождение ее точно не известно — ведь простолюдины нечасто оставляют следы в документах: разве только в переписных сказках или если совершили какое-нибудь преступление. Минкину в разных источниках называют дочерью или женой кучера, женой матроса, мелочного торговца. Возможно, что она была дворовой девушкой, которую Аракчеев купил около 1800-х годов по газетному объявлению. Вот, может быть, по такому: «Продается шеснадцатилетняя девка весьма доброго поведения, весьма здоровая, умеющая мыть белье и гладить, также и стряпать. И немного поезженная, немецкой крепкой работы, на новых колесах двухместная карета. Все сие видеть и о цене договориться можно против Каменного театра во втором от угла небеленом доме». Как бы то ни было, эта женщина очаровала Аракчеева, подчинила его себе, несмотря на всю силу, грубость этого человека, его страшное могущество над миллионами людей... Грузинские крестьяне были убеждены, что Настасья — цыганка и волшебством приворожила их господина... Порой кажется, что они недалеки от истины.

Сам граф Алексей Аракчеев был, как теперь говорят, знаковой фигурой царствования императора Александра I. Поднявшись наверх из бедного провинциального дворянства, он долгие годы был первейшим человеком империи. Родился Аракчеев в 1769 году под Бежецком Новгородской губернии. Поэтому любил называть себя «новгородским русским дворянином». Семья была бедна, отец служил в Преображенском полку, вышел в отставку в 1762 году, вернулся домой и женился на бедной девице. Мамаша Аракчеева (в отличие от отца) была женщиной с характером, добиваясь приличия в доме, аккуратности, чистоты и опрятности. Алеша пошел характером в мать и был ее любимцем. Сам потом говаривал, что учен на медные деньги — «все его воспитание обошлось в пятьдесят рублей ассигнациями, выплаченных медными пятаками» дьячку сельской церкви. Потом он попал в Кадетский корпус. Там была хорошая программа занятий, иностранные языки, но Аракчеев не блистал образованностью и вообще способностями. Зато выделялся он прилежанием, исполнительностью, целеустремленностью. «Товарищи ненавидели его за мрачный и уединенный характер, и не было дня, чтобы они его не били. Но старшие любили его и ставили в образец другим...» — писал биограф Аракчеева Маевский. Начальство оценило усердие Аракчеева и вскоре произвело в капралы, затем в сержанты. Окончив курс, он получил чин поручика, потом попал в гатчинское войско цесаревича Павла Петровича. С этого началось, как он писал сам, «тридцатилетнее счастие». После воцарения Павла Аракчеев, как все гатчинцы, получил награду — две тысячи душ, был произведен в генерал-майоры, стал комендантом Санкт-Петербурга, генерал-квартирмейстером армии и командиром Преображенского полка. И тут же проявил себя страшным жестоким солдафоном, что после либеральной эпохи Екатерины II особенно бросалось в глаза: «На просторе разъяренный бульдог, как бы сорвавшись с цепи, пустился рвать и терзать все ему подчиненное...» (Вигель. Записки). При Александре I карьера его стремительно развивалась: он стал военным министром, и, как писал современник, «на сем поприще он оказал необыкновенную и непомерную строгость, сделавшую его ужасом армии...». Всех, кто лично знал Аракчеева, поражала редкая даже для того времени жестокость и ограниченность. Секрет успехов Аракчеева был в особой преданности государю, который нуждался в нем, считал его единственным человеком, который действительно ему без лести предан (это девиз герба Аракчеева, переделанный людьми в иное: «Бес, лести предан) в мире измен и интриг, которые окружали Александра. Да, он не был умен и красив, но он был верен и тверд в этой верности, любил государя больше, чем кто-либо. Он не воровал, говорил правд)', не умничал, никогда не учил Александра. Императору было важно видеть искреннюю любовь подданного, верного раба, который в письмах писал не «Ваше Величество», а «Батюшка».

Да, его ненавидели тысячи, зато любили цари — вначале Павел I, а потом Александр I. И это решало все! В существовании, в успехе таких людей, как Аракчеев, есть своя тайна. Аракчеевы всегда нужны обществу. Это особая непрерывно возрождающаяся порода людей, работай они чиновниками, военными, учителями, профессорами, журналистами. Они — апологеты полицейского начала, единомыслия, слепого повиновения начальству, а порой и ксенофобии. Они составляют часть каждого поколения, и такие люди нужны власти. И не личные дарования, не талант, а именно этот зов власти становится причиной их успешных карьер, именно благодаря потребности власти они становятся страшными не только для смутьянов, вольнодумцев, но и для самых обыкновенных людей...

Всякий раз, отправляясь на доклад к Александру, он трепетал, как мальчишка. Входя в кабинет государя, Аракчеев бледнел, вздрагивал и крестился, как робкий проситель. Зато выйдя оттуда, временщик преображался. От этого пожилого, гнусавого человека, похожего на гарнизонного майора в потертом камзоле, с волосами, подобранными на затылке в пучок, исходила такая эманация власти, что встречавшиеся ему на пути люди немели от ужаса, как перед драконом, — в его глазах они видели «странную смесь ума и злости».

У Аракчеева было два дома. В Петербурге он жил в собственном особняке на Литейном проспекте. Не многие допускались (да и то лишь по приглашению хозяина) в этот мрачный, похожий на крепость, дом, а потом с облегчением покидали это жилище змея. Аракчеев жил там в одиночестве. Легко угадать, что личная жизнь такого тяжелого человека не могла сложиться благополучно. Он женился на Наталье Хомутовой, но брак продержался недолго: «Характер его был настолько вспыльчив и деспотичен, что молодая особа, на которой он женился, находя невозможным жить с таким человеком, оставила его дом и вернулась к своей матери... Впрочем, — продолжает мемуарист А. И. Михайловский-Данилевский, — он не во всех поступках своих был стойким, он имел у себя любовниц, из коих известнее прочих была Пукалова, поведением и корыстолюбием своим напоминавшая распутную Дюбарри...» Эта Дюбарри была Варварой Петровной Пукаловой, женой чиновника Коллегии иностранных дел, а впоследствии, с 1801 года, обер-прокурора Синода, уволенного в конце концов за мздоимство. Некоторые считают, что с его помощью Аракчеев наладил систему взяток за представление к государственным наградам: за получение ордена плати десять тысяч рублей, хочешь медаль — пять тысяч рублей.

«Я знавал ее лично, — сообщает нам Вигель, — эту всем известную Варвару Петровну, полненькую, кругленькую, беленькую бесстыдницу». Она тоже, пользуясь своим фавором у царского фаворита, бесстыдно принимала и вымогала всяческие подношения у искателей фортуны или справедливости, нагло вела себя в свете, и все перед ней заискивали. Причина проста: Варвара Петровна была нужна Аракчееву, в нем кипели страсти, он был не по летам чувственным и похотливым. Известно, что после тяжких государственных трудов он любил почитывать порнографические книжонки.

Но при первом же удобном случае Аракчеев летел в свой второй дом — любимое загородное имение Грузино под Новгородом, на берегу Волхова. Вот там-то и властвовала Настасья Федоровна, «занимавшая, — как писал современник, — высокий пост в качестве ДРУГА Аракчеева». Имение это стараниями Настасьи Федоровны содержалось в образцовом порядке — крестьяне перед своими домами даже разравнивали метлами песок после каждого проехавшего экипажа. Аракчеев не мог нарадоваться успехам своего «друга» — вот бы такие порядки да по всей России! Хозяйка Грузина часто в отсутствие Аракчеева сама принимали посетителей, и многие рвались поцеловать у нее ручку — влияние Минкиной на графа было огромно. Правда, откланявшись, люди покидали Грузино без сожаления, потому что гостить там было тяжко, казалось, что в воздухе имения растворено насилие. Да и хозяева были на удивление скупы: порции хлеба отмерял сам Аракчеев, а рюмка водки, которую подносила Минкина, едва виднелась на подносе. При этом одевалась она всегда чрезвычайно парадно: бархат, кружева, бриллианты составляли ее обыкновенный наряд.

Всюду в имении у нее были шпионы, точнее, шпионки, благодаря которым она знала, кто чем дышит и что происходит в округе. Этот «дар» Минкина ловко использовала для усиления своего влияния на Аракчеева. Будто бы гадая на картах, она «заранее предсказывала» ему какие-то предстоящие события, которые потом действительно случались. Поэтому без совета с Минкиной Аракчеев не делал и шага. Как-то раз в Грузино «забрела» монахиня, которая предсказала хозяину: «Береги Настасью; пока она жива, и ты счастлив, а с ее смертью и оно кончится». Впечатление графа от этого «пророчества», вероятно, было сильным.

...Бывал в Грузино и сам император Александр I, который чаевничал с Минкиной. В народе ходил слух, что она варила некий волшебный суп и угощала им государя, чтобы якобы «внушить благоволение и дружбу к графу». Для самого Аракчеева суп был не нужен, ибо нет сомнений, что он глубоко любил Минкину и, как каждый любящий, не видел в ней неприятных и даже отвратительных черт. Впрочем, это сейчас они кажутся отвратительными, но раньше, в эпоху крепостничества, беспредельная власть над крепостными развращала даже самых высоконравственных людей.

Сохранилось десятка полтора писем Минкиной к Аракчееву. Они рабски почтительны, подобострастны, полны мелких подробностей о делах в имении. Но вдруг в них прорывается романтическая струя: «О друг! Сколь любовь мучительна, прости, три дня еще ожидать вас. Прошу Мишу поцеловать — если он заслуживает ваших милостей. Я занимаюсь домашним — при вас некогда будет — как вареньем, так и сушкой зелени, и бельем, и постелями; все хочется до вас кончить, мой друг, чтобы видели, что Н. вас любит». Письма убеждают — отношения эти были не без взаимной любви. Впрочем, историк М. И. Семевский сомневался в ее авторстве, так как их литературный склад казался ему «слишком уже высоким для такой личности, как Настасья Минкина».

Кроме того, Аракчеева и Настасью объединяла еще и любовь к Мише, как писала Минкина, «нашему сыну общему». Вокруг этого мальчика, получившего позже фамилию Шумский, — туман слухов. Говорили, что он вообще не был ни сыном Аракчеева, ни ребенком Минкиной. Существует версия, что бездетная Минкина, стремясь привязать к себе Аракчеева, пустилась на хитрость — носила на животе подушку, симулируя беременность, а затем отняла у крестьянки новорожденного сына, окрещенного Михаилом. «Очень странно, — писал знавший ее современник, — что простая баба успела обмануть такого человека, как Аракчеев...» Что же? Любовь знает и не такие обманы и самообманы.

Несмотря на эти слухи, та любовь, которую испытывал к ребенку Аракчеев, была неподдельна, искренна и всепрощающа — он сделал Мишу камер-пажом, потом устроил его флигель-адъютантом императора — только служи! Вон Кутайсов был брадобреем императора Павла, а сын его стал генералом, героем войны 1812 года, все возможно! Да и чувства самой Минкиной к мальчику не кажутся фальшивыми: «Я посылала к Мише и слышу, что Миша... будет представляться государыне. Ах, отец мой, какая радость разлилась по моему сердцу! В два часа послала я лошадей за ним, когда мы увидели друг друга, одне слезы были благодарностию к Богу и к вам, мой отец. Он похудел, но все хорошо...» Так могла писать только любящая женщина, заботливая мать.

Когда Аракчеев бывал в Грузино, Настасья будто несла круглосуточный караул при господине, не только возле его двери, постели или стола, но и у кабинета: «Граф потребовал меня к себе. В приемной, на плетеном диванчике, сидела и вязала чулок знаменитая Настасья Федоровна...» (Свиязев. Воспоминания). Так было всегда. Уже после гибели Настасьи Аракчеев писал: «Двадцать два года спала она не иначе как на земле у порога моей спальни, а последние пять лет я уже упросил ее ставить для себя складную кровать...» Если верить этому описанию, она вообще не смыкала глаз, потому что подбегала к повелителю на каждый вздох и стон, готовая употребить все меры, лишь бы сберечь его покой. «Я... никогда не мог упросить ее сидеть в моем присутствии... Если я покажу один неприятный взгляд, то она уже обливалась слезами...» Настасья и вправду, вероятно, поначалу спала на войлоке — обычай этот древний, холопы всегда спали у порога спальни господина, чтобы грабитель или убийца не прошел к нему незамеченным. Минкина же, скорее всего, ложилась на войлок для того, чтобы в спальню не проникла другая женщина, — сластолюбец Аракчеев женский пол любил не меньше фрунта. Известно, что Настасья постоянно мучила его ревностью. Особенно тяжела жизнь была у молодых ее прислужниц. С ними Минкина обходилась особенно жестоко. Раз, одна из них, припекая ей щипцами волосы, обожгла ее в висок. Настасья вырвала у нее из рук горячие щипцы и ухватила ими губу бедной девушки. От природы безжалостная и мстительная, она вымещала на несчастных сенных девушках, совершенно беззащитных и слабых, свое дурное настроение. Кроме того, стареющая Минкина, наверное, таким образом мстила жестокой природе за уносившие ее красоту годы. Словом, служанки ее постоянно ходили в синяках от побоев и дрожали за свою жизнь.

В Грузино был всюду разлит страх, который и гнал гостей подальше от этого гнезда дракона. Историк В. М. Глинка, побывавший в Грузино до войны, в огне которой и погибло имение, пишет, что как-то хранитель оставил его одного в антресолях дворца, чтобы командированный ученый смог спокойно поработать с документами аракчеевского архива. Внизу, пишет Глинка, был слышен шум — шла экскурсия, и «вдруг на меня напал страх. Мгновенно, до предела ясно представил себе, что я, стоящий здесь, замерев в неподвижности и напряженно слушающий человек, совершил нечто такое, за что должно неминуемо последовать жестокое телесное наказание... Честное слово: у меня в эту минуту болезненно сжалось и застыло все тело, похолодела спина и взмокли ладони. Я мучительно ждал, что меня позовут, изругают, пошлют на боль и стыд. И этот приказ отдаст сейчас кто-то, находящийся вон за той дверью, чей голос уже звучит в моих ушах... Рука дрогнула, я уронил жестянку с окурками и пришел в себя. Зажег потухшую папиросу, затянулся, отер вспотевший лоб. Экое наваждение! И с чего бы? Верно все от того все-таки, что не раз говорили о жестокости, царившей в этом доме. Но почему именно здесь, сейчас? Я нахожу на это только один ответ. Видно, когда-то, на этом самом месте некто пережил что-нибудь подобное. Чем-то провинился и ждал, стоя у этого окошка, неминуемого наказания. И вот что-то от его ощущений дошло до меня, оказавшегося здесь, может статься, в тот же час, при том же освещении, в такой же выжидательной тишине, и заставило ужаснуться и замереть, как замирал он, бедняга, этот неведомый мне дворовый человек больше ста лет назад». Когда хранитель вернулся на антресоли, Глинка спросил его, что находилось здесь при Аракчееве? «Здесь? Сервизная кладовая. Шкафы с фарфором и хрусталем стояли. А что? — Так, ничего... — А сам подумал: наверное, он, бедный, разбил что-нибудь в тот раз. Выскользнула из рук стопка тарелок, например...»

Летом 1825 года Аракчеев говорил генералу Маевскому: «Я убедился, что Бог любит меня... Мое Грузино и этот сад каждый миг приносит мне радость». Как жестоко он ошибался! 10 сентября Аракчеев, узнав из письма о болезни Настасьи (так управляющий готовил барина к несчастью), заподозрил неладное и полетел в Грузино. Не доезжая имения, встретил он на мосту строительного отряда капитана Кафку, домашнего человека в доме, но который не знал о принятой управляющим предосторожности. Граф, остановил коляску и спросил Кафку: «Что Настасья Федоровна?» — «Нет никакой помощи, ваше сиятельство; голова осталась на одной только кожице». Услышав это, граф понял, в чем дело, и заревел диким голосом. В Грузино он явился совершенно неузнаваемым... «Вид плачущего Аракчеева, — писал очевидец, — представлял зрелище до того поразительное, что... стало жутко, стало даже жалко его».

Мысль об убийстве Минкиной созрела в людской Грузина давно — тиранство фаворитки стало превосходить все возможные пределы. Как-то одна из горничных рассказала подругам, что видела, как в спальню к Настасье прилетел... змей. На девушку донесли, и разъяренная Минкина хотела вырвать у сплетницы язык. Но не успела — ее брат, поваренок, зарезал госпожу. Он, в отсутствие Аракчеева, напал на спящую Минкину и стал бить ее ножом. Она отчаянно сопротивлялась, но убийца был упорен и вскоре превратил тело Настасьи в кровавое месиво и отрезал у нее голову.

Когда Аракчеев добрался до Грузина, всем показалось, что он обезумел. Он ревел как раненый зверь, часами валялся на залитом кровью полу, стонал и рыдал. Затем граф самолично взялся расследовать убийство. Правда, при этом он боялся, как бы и его не зарезали, и, будучи трусоват, старался спать в окружении множества людей. И в обычное время он менял места ночевок даже в своем доме и, боясь отравы, приказывал готовить на особой, закрытой для всех кухне. А тут такие события... Когда же хоронили Минкину в усадебном соборе, он рвался прыгнуть в склеп и остаться там навсегда.

Повар и сестра его были засечены до смерти. После зверских допросов десятки дворовых-заговорщиков ждал скорый и неправедный суд: их также секли на площади. Целые реки крови были пролиты в память погибшей. Все это походило на страшное языческое жертвоприношение. Сам Аракчеев носил на груди платок, пропитанной кровью Минкиной. Позже, уже после всех этих зверских беззаконных казней в Грузине, новгородский губернатор, допустивший многочисленные нарушения закона в угоду мстительному Аракчееву, был разжалован и сослан в Сибирь.

Как раз незадолго перед этими событиями, в июне 1825 года, к Аракчееву явился доносчик на будущих декабристов Шервуд, который доложил о зреющем заговоре графу, но впечатления на Аракчеева, кажется, не произвел. Временщик послал Шервуда дальше, на юг, для уточнения заговора там, но в это время зарезали Минкину, и Аракчеев забросил все дела. Сам Шервуд считал, что именно из-за этой проволочки со стороны Аракчеева не удалось предотвратить бунт на Сенатской площади: «Не знаю чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев... пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь государя и спокойствие государства для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься». Видно, Шервуду было недоступно чувство любви, и, кроме того, упреки в адрес Аракчеева несправедливы — император Александр был им извещен о тайных обществах, но сам ничего не предпринимал.

А вскоре рухнул и второй столп благополучия временщика — в сентябре 1825 года в Таганроге скончался император Александр I. Новый император Николай I от услуг Аракчеева отказался. Он его недолюбливал и, возможно, презирал за малодушие и трусость. В решающий для династии день 14 декабря 1825 года все военные из дворца ушли на Сенатскую площадь, где в эти часы решалась судьба России и династии, а в Зимнем остались только «князь Лобанов-Ростовский по старости... и граф Аракчеев по трусости... на него жаль было смотреть», — писал современник. Дело не только в трусоватости временщика. В страшный день 14 декабря он, вероятно, осознавал и свою вину за происшедшее. Потом, видя к себе немилость нового царя, Аракчеев отправился за границу и был уволен в отставку , бессрочно. Когда он решил вернуться в Петербург, ему передали мнение государя о том, что «кратковременное пользование водами не могло совершенно излечить его, а если же граф полагает окончить курс своего лечения в России, то советует ему воспользоваться деревенским воздухом и, не приезжая в столицу, остаться в Грузине». Так улетели от Аракчеева и власть, и влияние...

Вообще он любил за всю свою жизнь только трех людей — императора Александра, Минкину и Шумского. Согласимся, что для многих людей и это много! Но, потеряв государя и своего «друга», он в конце концов потерял и Шумского, который, несмотря на все благодеяния папаши, его ненавидел. Еще во времена могущества Аракчеева баловень Миша сбился с пути истинного: вел себя неподобающим образом, буйствовал и пьянствовал. Да и странно было бы, если бы такие люди, как Аракчеев и Минкина, сумели воспитать сколько-нибудь приличного человека.

Шумский был назначен флигель-адъютантом, но «поведением своим, — писал Н. И. Шениг, — срамил это высокое звание, являясь часто пьяным, и раз даже свалился на разводе с лошади. Это жестоко огорчило графа, который любил его без ума». Пьянство Шумского дошло до того, что однажды, когда он был в карауле на дворцовой гауптвахте, Аракчеев заехал посмотреть, все ли в порядке, и, застав его совершенно пьяным и раздетым, тут же увез с собой как внезапно заболевшего. Много проказ сходило с рук Шуйскому, но погубила его следующая безобразная проделка: он явился пьяный в театр с арбузом, рукою вырывал мякоть и ел, а опорожнив арбуз, надел его на плешивую голову сидевшего впереди купца со словами: «Старичок! Вот тебе паричок». Шумского арестовали. Дошло до государя, и тот сослал Шумского на Кавказ в гарнизонный полк, а потом приемыша Аракчеева в 1830 году уволили в чине поручика, «за болезнию».

Шумский так позорил имя Аракчеева, что в какой-то момент тот с болью вырвал эту свою любовь из сердца и забыл о нем, даже не упомянул в завещании. Нищий и опустившийся, сын Аракчеева несколько лет в жил в новгородском Юрьевом монастыре, а потом был в Соловецком монастыре до 1851 года, откуда попал в Архангельск, там и умер в больнице приказа общественного призрения.

«По возвращении в Россию, — писал знавший Аракчеева А. Ф. Львов, — граф Аракчеев жил безвыездно в Грузине. Сколько прежде всякий поступок, всякое слово его занимало всех, столько тут никто не помышлял о его существовании. Могущество его исчезло совершенно... Нельзя не обратить внимания на ужасный конец этого могущественного человека. Даже доктор и архитектор Минут, прожившие с ним несколько десятков лег, его оставили и из Грузина выехали; и граф Аракчеев остался один, совершенно один, потеряв все и всех. Он с горем и подавленным самолюбием доживал в Грузине последние дни жизни...» Одинокий и угрюмый, он бродил по имению. Каждое утро он приходил с букетом цветов в собор к могиле Минкиной. На вызолоченной доске ее захоронения было написано: «Здесь погребен двадцатипятилетний мой друг, Настасья Федоровна, убиенная своими людьми в сентябре 1825 года». Спустя тринадцать лет после гибели Минкиной, забытый всеми, Аракчеев умер и был похоронен рядом со своей возлюбленной. Сейчас от роскошного имения Аракчеева абсолютно ничего не осталось. Нет ни величественного собора, ни дома, ни сада, ни пристани. Только на берегу Волхова, несущего свои воды в Ладогу, видны небольшие холмы да шумит на ветру всесильная трава — вечный символ забвения — ведь она побеждает все и всех. Может быть, это и справедливо. В. М. Глинка писал: «Грузинские красоты невозможно было оторвать от памяти их хозяина, диктовавшего зодчим и скульпторам свою волю, свои вкусы, свои чувства. Над Грузином даже в самые солнечные дни всегда сумрачным облаком лежала та ненависть, которой десять лет окружали это место все лучшие русские люди 30-х годов XIX века. “Гнездо проклятого змея” — писали тогда о Грузине. Тысячи людей думали о нем с ненавистью и презрением, как о логове ненавистного всем временщика, желали ему провалиться сквозь землю. Так уж, если чему-то было суждено погибнуть в огне войны, то именно этой усадьбе...»

Княгиня Голицына: пиковая дама

«Я пришла к тебе против своей воли, — сказала она твердым голосом, — но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка и туз выиграют тебе сряду, но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл...»

Так пушкинская Пиковая дама выполняет волю потусторонних сил, открывая Германну карточный секрет. После издания повести Пушкин писал: «Моя “Пиковая дама” в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза». И уже с явным облегчением: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Н. П. и кажется не сердятся». Беспокойство автора можно было понять. Повесть, как и многие художественные произведения, находилась на грани вымысла и правды, и это, как известно, способен оценить не всякий читатель. Повесть вышла в 1834 году, когда прототип героини — княгиня Наталья Петровна Голицына была жива и обладала тем влиянием в высших сферах, которое — при неодобрительной оценке повести, кончавшейся, как известно, скверно для героини, — могло навлечь верховный гнев на «щелкопера». Ведь в основе сюжета лежал подлинный факт: внук старухи — князь Сергей Голицын — сам рассказал Пушкину о том, что, проигравшись однажды в пух и прах, он попросил у бабки денег. Та внуку в деньгах отказала, однако велела ему вечером поставить на три карты, которые и позволили шалопаю отыграться и вернуть долги. Мистическое же продолжение повести, ее романтический герой, любовный сюжет — все это создано блистательным воображением Пушкина.

В России, независимо от суровости режима, всегда существовало особого рода общественное мнение. Его носителями были прежде всего высокопоставленные старухи, сидевшие на придворных и великосветских балах вдоль стен и за карточными столами, поставленными так, чтобы видеть танцующих. (Позже, уже на нашей памяти, подобную функцию стали выполнять старушки у подъезда — носительницы советской морали.) Екатерина II описывает, как, будучи юной великой княгиней, она завоевывала общественное признание, прокладывая себе тем самым путь к престолу: «И в торжественных собраниях, и на простых сходбищах, и вечеринках я подходила к старушкам, садилась подле них, спрашивала об их здоровье, советовала, какие употреблять им средства в случае болезни, терпеливо слушала бесконечные их рассказы об их юных летах... сама спрашивала их совета в разных делах, а потом искренне их благодарила. Я узнала, как зовут их мосек, болонок, попугаев, дур; знала, которая из этих барынь именинница. В этот день являлся к ней мой камердинер, поздравлял ее от моего имени и подносил цветы и плоды... Не прошло и двух лет, как самая жаркая хвала моему уму и сердцу послышалась со всех сторон и разлилась по всей России».

Такой же влиятельной старухой стала с годами и Наталья Петровна Голицына. В. Соллогуб писал о ней: «В городе она властвовала какою-то всеми признанною безусловною властью. Перед представлением ко двору каждую молодую девушку везли в ней на поклон; гвардейский офицер, только надевший эполеты, являлся к ней, как к главнокомандующему». Читатель! Вспомни старых актрис МХАТа или Малого театра и представь себе их низкие, звучные голоса:

— Кто это?

— Внук Андрея Петровича, ваше сиятельство.

— Внук Андрея Петровича? Помню, помню, большой был шалун...

Наверное, и вправду Андрей Петрович был в юности шалуном, но помнила об этом уже одна Наталья Петровна. Спускаясь по лестнице из спальни мертвой графини, Германн думал: «По этой самой лестнице, может быть, лет шестьдесят назад, в такой же час, в шитом кафтане, причесанный “королевской птицей”, прижимая к сердцу треугольную свою шляпу, прокрадывался молодой счастливец, давно уже истлевший в могиле».

Впрочем, не всегда же Наталья Петровна была старухой устрашающего вида, с бородой и большими усами, за что и получила прозвище Princesse Moustache («княгиня Мусташ») — «Усатая княгиня». Усы были такие большие, что один из светских шалунов и «затейливых проказников» пушкинской поры, а заодно и родственник княгини корнет де Сен-При дерзко подарил Голицыной к Новому году пару бритв, что почему-то всем показалось необыкновенно остроумным. Отметим, что Наталья Петровна родилась в 1741 году, пережила шесть царствований и умерла девяноста шести лет от роду в 1837 году. В молодости она, урожденная графиня Чернышева, была обворожительна. Детство и юность Наташа провела за границей, в Англии, где служил ее отец Петр Григорьевич — крупный русский дипломат. Там она получила прекрасное образование, много путешествовала, долго жила в Париже и приобрела тот неподражаемый французский шарм, о котором мечтали все петербургские дамы. С началом века Екатерины Великой, в 1762 году, фрейлина Наталья Петровна стала яркой звездой екатерининского двора. Она славилась как прекрасная танцовщица и изумительная наездница. В 1766 году она отличилась во время карусели — состязании всадников и всадниц. Зрелище этой карусели, которую устроили на Дворцовой площади в Петербурге, было потрясающим. Карусели того времени, пришедшие на смену жестоким рыцарским турнирам, представляли собой костюмированное состязание на лошадях и колесницах со всеми красочными атрибутами рыцарских турниров: с девизами и эмблемами, нарядами разных народов (в карусели 1766 года было четыре части — кадрили: римская, славянская, индийская и турецкая). Вокруг рыцарей толпились оруженосцы, пажи, звучала музыка, на ветру развевались знамена и штандарты. За всем этим наблюдала знатная нарядная публика, сидевшая на специально возведенных для этого зрелища трибунах. Состязания же были, в отличие от церемоний, настоящие, не маскарадные. Нужно было проявить себя и понравиться судьям в выездке или управлении колесницей, а мужчинам — в стрельбе с ходу по мишеням из лука или пистолета. Непросто было попасть на полном скаку копьем в кольцо или саблей срубить «башку» манекену. Да и красиво промчаться на колеснице, запряженной четверкой или шестеркой лошадей, было тоже непросто. И вот Наталья Чернышева дважды (!) завоевывала первый приз «за приятнейшее проворство», несмотря на конкуренцию множество достойных ее, элегантных и ловких наездниц.

Да и умом Наталья Петровна была проворна, отличаясь расчетливостью и энергией. Ее, женщину волевую, лишенную привычных для того века женских слабостей, называли «великой мастерицей устраивать свои дела». Она вышла замуж за князя Владимира Голицына, тотчас превратила его, человека мягкого и слабого, в подкаблучника, смело взяла в свои руки управление его разоренными имениями, в которых жили шестнадцать тысяч крепостных душ, и, разумно распоряжаясь делами огромного хозяйства, постепенно привела его в порядок.