Пленницы судьбы

Доходы с процветающих имений позволяли княгине жить безбедно как в России, так и за границей, куда она удалились, по-видимому, недовольная своим положением при дворе Екатерины II. Княгиня жила на широкую ногу поочередно в Лондоне и в Париже, имея по обе стороны Ла-Манша богатые дома и принимая многочисленных гостей. Напомню, что вся эта история происходила в то время, когда предреволюционный Париж грезил идеями Просвещения, а Версаль стремительно разлагался в бесчисленных празднествах и маскарадах. Голицына часто там бывала, и за «русской Венерой» волочились самые знатные придворные. Доводилось ей сиживать за карточным столом и с королевой Марией-Антуанеттой.

В те времена господства масонских идей и мистики появилась мода на различных медиумов и авантюристов вроде графа Калиостро. Авантюрист и алхимик, граф Сен-Жермен, часто бывал в парижском салоне Голицыной и даже сдружился с хозяйкой. Это был умный и обходительный господин, несший в себе некую тайну, которая и составляла суть его обаяния. А дальше — уже легенда, отраженная в повести Пушкина. Как-то раз, проигравшись при дворе и не имея возможности на следующий день заплатить долг, Голицына обратилась к Сен-Жермену, который денег ей не дал, но открыл тайну знаменитых трех карт, позволивших княгине отыграться и вернуть долг.

Французская революция застигла Наталью Петровну в Лондоне. В 1790 году, лишенная привычного образа жизни — лето в Лондоне, зима в Париже, — она вернулась в Россию, поселилась в Петербурге, в доме на Малой Морской, который до сих пор показывают туристам как дом знаменитой Пиковой дамы. При дворе она быстро вернула свое влияние и заняла, сообразно своему уже немолодому возрасту, тот самый «пост» в креслах у стены бального зала или за карточным столом, где сидели почтенные дамы и где складывалось мнение света о каждом человеке. У Натальи Петровны были прекрасные отношения с великой княгиней, а впоследствии императрицей Марией Федоровной. Считается, что благодаря своим связям с ней Голицына смогла спасти от казни или ссылки некоторых декабристов: своего племянника Чернышева, а также одного из братьев Муравьевых.

Шло время. Оно, как известно, идет на пользу лишь благородному вину, но не человеку. Слова Екатерины II, писавшей под конец жизни, что она знает в некоторых семьях пятое и шестое поколение, могла бы повторить о себе в пушкинское время и княгиня Голицына. Не без основания она считала всех кругом молодежью, а своих детей до седых волос называла Катеньками, Бореньками, Митеньками. Этот самый Митенька — князь Дмитрий Владимирович Голицын — был московским генерал-губернатором, но мать, как в детстве, селила сына на антресолях своего дома и предупреждала дворецкого, чтобы он присмотрел за Митенькой: не дай Бог, ребенок упадет с лестницы. Впрочем, может быть, для почтенного, величественного шестидесятилетнего сановника, к тому же близорукого, это предупреждение (во избежание перелома шейки бедра) было уже и нелишним. Незаметный муж Натальи Петровны умер в 1798 году, два сына делали карьеру, двух дочерей княгиня удачно выдала замуж, они уже имели собственных детей и внуков, но все равно все родственники Натальи Петровны трепетали перед старухой — всесильной и богатой. Горе было тем из них, кто дерзал ослушаться или просто имел несчастье чем-либо не угодить «княгине Мусташ». Так, она долго тиранила свою невестку — супругу Митеньки Татьяну Васильевну за то, что та происходила из не очень знатного рода Васильчиковых, а мать ее вообще была какая-то Овцына! Другой сын Натальи Петровны, Борис, вероятно, во избежание подобных проблем, вообще не женился. Когда он умер в 1813 году, то выяснилось, что у него две незаконнорожденные дочери, и их взяла на воспитание Татьяна Васильевна, но всю жизнь скрывала это от своей грозной свекрови.

Казалось, старуха будет жить вечно — время было не властно над ней, как над египетскими пирамидами, а ее сыновья и внуки так никогда и не станут самостоятельными и состоятельными — всех своих близких Голицына держала на «голодном пайке», полагая, что, например, московскому генерал-губернатору на жизнь достаточно пятидесяти тысяч рублей в год. Эту сумму она увеличила только по просьбе самого государя. По воле судьбы, Н. П. Голицына пережила самого Пушкина, который и родился-то, когда она уже была старухой. Так что напрасно он тревожился о том, как примут при дворе литературное пророчество о гибели Пиковой дамы...

Идалия Полетика: четыре смертных греха

Великая вещь — традиция. В истории дуэли и смерти А. С. Пушкина в пушкинистике каждому персонажу навсегда отведены свои роли. Идалия Григорьевна Полетика традиционно фигурирует в черном списке недоброжелателей нашего гения.

Она слывет сводней, интриганкой и злодейкой, совесть которой обременена несколькими антипушкинскими смертными грехами. Словом, как пишет об Идалии одна современная пушкинистка, «для России она сыграла роль злого, падшего ангела, словно черная птица с дьявольски привлекательным лицом, она искусила всех, решив участь лучшего из русских».

Кто же она такая и как посмела? Идалия была побочной дочерью графа Григория Строганова и португальской графини Жюли д’Эга, в которую влюбился Строганов, когда был русским посланником в Мадриде. Родилась то ли в 1807, то ли в 1811 году и вместе с отцом оказалась в России. Строганов официально не признал Идалию своей дочерью, ее называли воспитанницей графа. Это, впрочем, не помешало ей занять видное место в обществе. Ведь в те времена к побочным детям знатных персон относились вполне благосклонно — вспомните Пьера Безухова из «Войны и мира». В 1829 году девица вышла замуж за кавалергарда Александра Михайловича Полетику, ставшего в 1836 году полковником и командиром Кавалергардского полка, и с годами превратилась в довольно заметную даму петербургского света. Мемуарист писал об Идалии: «Она была известна в обществе как очень умная женщина, но с очень злым языком, в противоположность своему мужу, которого называли “божьей коровкой”. Она олицетворяла тип обаятельной женщины не столько миловидностью лица, как складом блестящего ума, веселостью и живостью характера, доставлявшего ей всюду постоянный, несомненный успех».

Первым грехом Полетики перед пушкинистикой традиционно считается ее ненависть к Пушкину. Это справедливо, но только в отношении последних месяцев жизни поэта. До этого все было иначе. Строгановы и Гончаровы — родственники, и когда Пушкин привез молодую жену в Петербург, выяснилось, что ближе Идалии — троюродной сестры — у Натальи Николаевны в столице никого нет. Идалия стала частой гостьей в доме Пушкиных на правах близкой подруги и родственницы молодой хозяйки. Дружелюбен к ней был и сам Александр Сергеевич. В 1833 году из Болдино в письме к жене Пушкин писал: «Полетике скажи, что за ее поцелуем явлюсь лично, а что-де на почте не принимают». Но потом что-то произошло: Пушкин и Идалия стали врагами. В чем же дело? «Причины этой ненависти нам неизвестны и непонятны», — писал крупный пушкинист П. Щеголев. Другой пушкинист, предшественник Щеголева, П. Бартенев, в 1880 году, ссылаясь на слова княгини В. Ф. Вяземской, заметил: «Кажется, дело было в том, что Пушкин не внимал сердечным излияниям невзрачной Идалии Григорьевны и однажды, едучи в карете, чем-то оскорбил ее». Иначе говоря, ненависть Идалии возникла из ее оскорбленного Пушкиным сердечного чувства. Приметим это наблюдение! Спустя восемь лет Бартенев, уже со слов Е. Г. Шереметевой, написал, что Идалия рассказала Шереметевой, «что однажды они ехали в карете, и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе взять ее за ногу. Наталья Николаевна пришла в ужас, и потом, по ее настоянию, Пушкин просил прощения у нее». Из этого Бартенев сделал вывод: «Есть повод думать, что Пушкин, зная свойства госпожи Полетики, оскорблял ее и что она, из чувства мести, была сочинительницей анонимных писем, из-за которых произошел роковой поединок».

Стоп-стоп! По-бартеневски получается так: со слов Полетики (переданной Шереметевой), она обиделась на Пушкина за то, что он схватил ее за ногу. Далее Бартенев уже от себя добавляет: Пушкин, зная вредный нрав Идалии, сделал это сознательно, чтобы оскорбить ее, и она, мстя за то, что он ухватил ее за ногу, села сочинять диплом рогоносца, которым был страшно оскорблен Пушкин. Поэтому Пушкин стрелялся на дуэли и погиб. Вопрос первый: мог ли поэт так поступить с женщиной в карете, да еще в присутствии своей жены? Все зависит от характера отношений. Одно дело публично похлопать ниже спины незнакомую светскую даму на балу, другое же дело — фамильярно ущипнуть за ляжку сидящую рядом с женой приятельницу и рассказать ей что-нибудь из гусарского фольклора. Думаю, что Пушкин, при всей нашей любви к нему, так поступить вполне мог. Но вряд ли только из-за этого можно было возненавидеть его на всю жизнь.

Можно предположить, что Идалию смертельно оскорбили какие-то слова поэта, а ведь он обладал языком еще более острым, чем она, и кого угодно мог смертельно обидеть. Возможно, что эти слова касались человека, о котором без ненависти не мог говорить Пушкин, но которого любила Идалия и к которому была неравнодушна сама Наталья Николаевна. Речь идет о Дантесе. Он был своим человеком в доме Идалии, она не скрывала восторженных и нежных чувств к красавцу кавалергарду. После злосчастной дуэли, когда Дантеса посадили под арест, Идалия посылала ему записочки, а он, на прощание, подарил ей свое кольцо. Когда же Дантеса выслали за границу, его новоиспеченная жена Екатерина, урожденная Гончарова, писала, что Полетика была «в отчаянии, что не простилась с тобой. Она не могла утешиться и плакала, как безумная». Точно известно, что по Пушкину Идалия так не убивалась. Вот этого ей и не могут простить пушкинисты. Как пишет с осуждением С. Абрамович, «после гибели Пушкина Полетика, не таясь, выражала свои симпатии к убийце поэта». Как будто выражать симпатии к любимому человеку, раненному в честной дуэли, — преступление. Ведь он же не из-за угла убил Пушкина.

Вторым смертным грехом Идалии является сводничество: это она, пригласив Наталью Пушкину к себе домой, подстроила ее встречу с Дантесом, а сама ушла в другую комнату или даже уехала из дому. Дантес тотчас начал приставать к Пушкиной, но не тут-то было — Наталья Николаевна сумела бежать от соблазнителя, явилась к Вяземским и там с возмущением рассказала об этой провокации. Некоторые пушкинисты непосредственно связывают эту историю с пасквилем, оскорбившим Пушкина, и с дуэлью. Другие оспаривают детали, но все они одинаково плюются в сторону Идалии — сводня, хотела опозорить нашу «косую мадонну», но та целомудренно избежала западни! Между тем источником этих сведений являются записанные полстолетия спустя два рассказа: один — со слов А. П. Араповой, дочери Наталии Николаевны от генерала Ланского, а второй — со слов упомянутой выше княгини Вяземской. Смысл этих мемуаров понятен: обе дамы хотели удалить с памяти Пушкиной малейшее пятнышко, поэтому и представили всю историю свидания как подлую интригу Полетики. Примечательны два факта. Во-первых, все признают, что жена поэта принимала ухаживания Дантеса и, несмотря на раздражение мужа, открыто кокетничала с французом на балах и приемах, в том числе в доме у Вяземских и Полетики, причем делала это как будто назло супругу. Вяземская сама говорила Бартеневу, что Пушкин, решивший драться с Дантесом, спрашивал жену, «по ком она будет плакать. По том (в смысле — по тому. — Е. А.), отвечала Наталья Николаевна, кто будет убит. Такой ответ бесил его: он требовал от нее страсти, а она не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в нее влюблен красивый и живой француз». В общем, сама Пушкина явно играла с огнем и, наверное, заигралась. Во мнении потомков во всем оказалась виновата одна Идалия, хотя ее вина не так уж очевидна. Во-вторых, вся эта история не отразилась на отношениях приятельниц. Полетика бывала в доме Пушкиной, после гибели поэта они встречались, правда, о старом уже не поминали.

Третьим грехом Идалии Полетики считается ее причастность к пасквилю, посланному кем-то Пушкину 4 ноября 1836 года. Как известно, ему прислали «диплом» члена «Ордена рогоносцев», поздравляя с приобретенными рогами. Логика ряда пушкинистов такова: Идалия и барон Геккерн — приемный отец Дантеса — заманили Пушкину на тайное свидание в дом Полетики, и хотя Наталья вырвалась из рук соблазнителя, через день после этого свидания они организовали рассылку по городской почте позорного диплома по многим адресам, включая адрес на Мойке, 18. Будем целомудренны, как император Николай I, и не станем утверждать, что диплом получен супругом Натальи Николаевны по праву. Хотя обращает на себя внимание то, что госпожа Пушкина страшно нервничала после этого случая и что старик Геккерн начал чем-то ее шантажировать. Чем же ее можно было шантажировать, если она была чиста, да еще о встрече с Дантесом в доме Полетики сразу же рассказала Вяземским и тем самым дезавуировала интригу? Можно ли было шантажировать, привести в замешательство только самим фактом случайной, известной всем встречи?

Суждение Бартенева об Идалии как авторе пасквиля так и не закрепилось в пушкинистике. Долго считали, что писание этого пасквиля — дело рук князя И. С. Гагарина или князя П. В. Долгорукова — светских шалопаев, причем последний был всем известен еще и как скандалист и фальсификатор. Экспертиза 1927 года показала: пасквиль написал князь Долгоруков, точно! Однако позже выяснилось, что автор документа — все же не Долгоруков. Поэтому вернулись к прежней версии: «Автором и вдохновительницей пасквиля, — пишет современный пушкинист, — могла быть именно Идалия Полетика. А написан он мог быть кем угодно. И скорее всего — малоизвестным лицом, которого установить было трудно. У Идалии, жены кавалергардского полковника, поклонников — целый полк». На эту тему даже спектакль готовится к постановке...

Мнение общества обо всей этой истории отразил Николай I в письме к младшему брату, великому князю Михаилу Павловичу от 3 февраля 1837 года из Петербурга. Этот взгляд со стороны кажется наиболее взвешенным и лишенным экзальтации. Император не упоминает вовсе Полетику, зато последовательно обвиняет во всей происшедшей трагедии Геккерна: «С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать должно, что дуэлью кончится их неловкое положение, но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний письменно отрекся от требованной сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено. Дотоль Пушкин себя вел как каждый бы на его месте сделал, и хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса и в особенности гнусного его отца Геккерна. Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Геккерну, сделал Дантеса правым в сем деле. C’est le cas de dire, chasser le naturel, il revient au galop (Вот когда по истине можно сказать: «Гони природу в дверь, она влетит в окно». — Е. А.). Пушкин погиб — и, слава Богу, умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшею частию самых глупых, из коих одно порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривая жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и все это тогда открылось, когда после первого вызова на дуэль Дантеса Пушкиным, Дантес вдруг посватался на сестре Пушкиной, тогда жена Пушкина открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всем совершенно невинна. Так как сестра ее точно любила Дантеса, то Пушкин тогда же отказался от дуэли. Но должно ему было при том и оставаться — чего не вытерпел. Дантес под судом равно как и Данзас, секундант Пушкина и кончится по законам, и, кажется, каналья Геккерн отсюда выбудет».

Наверное, все бы как-то успокоилось, поросло быльем, об Идалии забыли бы — она мирно доживала свои годы в Одессе, где умерла в 1890 году. Но тут она позволила себе (правда, со слов какой-то дамы) страшную бестактность или четвертый антипушкинский грех, который уж точно пушкинисты всех времен не простят ей никогда. Якобы, узнав, что благодарные одесситы хотят поставить свой знаменитый памятник Пушкину, старушка собралась поехать на бульвар, к памятнику, «чтобы плюнуть на него». Плевать на солнце нашей поэзии?! Ну уж знаете! Впрочем, неизвестно, ездила ли старушка на бульвар, но это намерение теперь упоминается во всех трудах как одно из свидетельств ее неблаговидного участия в истории смерти Пушкина. Зато какой был бы сюжет для картины: «Митьки уговаривают восьмидесятилетнюю Идалию Григорьевну не плевать на памятник А. С. Пушкину». Так и мы не будем тыкать в нее пальцами, пока ничего не доказано.

Юлия Самойлова: царица балов или верный друг Бришки

В 1846 году графиня Самойлова, по своей давней привычке, путешествовала по Италии. В одном маленьком городке у нее внезапно сломалась карета. К немалой досаде графини, ей, увы, предстояло провести остаток дня и ночь в этом захолустье. Чтобы как-то убить время, Юлия Павловна вечером отправилась в местный театр на премьеру оперы и...

И тут из-за пыльных занавесей убогой ложи ее ловко подстрелил меткой золотой стрелой непоседливый Амур: Самойлова услышала божественный тенор. Он принадлежал скромному и болезненному молодому человеку, дебютировавшему в этот вечер на театральной сцене. Сорокатрехлетняя Юлия мгновенно в него влюбилась. А вскоре она обвенчалась с певцом, после чего молодая пара отправилась на медовый месяц в Венецию.

Подобная история типична для пылкой, сумасбродной Юлии Павловны. Она прожила необыкновенно бурную жизнь, и, наверное, этому способствовала кровь ее непутевых предков, так и кипевшая в ее жилах. Судите сами. По материнской линии она принадлежала к роду графов Скавронских — потомков лишенной комплексов «лифляндской полонянки» Екатерины I. Мать Юлии, Екатерина Скавронская, необыкновенно красивая девица, приходилась племянницей светлейшему князю Григорию Потемкину и состояла в его небольшом гареме, звездами которого были еще три его племянницы. В гедонический век Екатерины Великой над этим лишь снисходительно посмеивались.

В 1802 году к этой девице Скавронской посватался бравый вояка, генерал граф Павел Пален, сын знаменитого Палена убийцы императора Павла I. Встретив решительный отказ родителей выдать за него дочь, генерал, как горец, выкрал возлюбленную из дома ее родителей, обвенчался с ней и, как говорится, убыл по месту действительной службы вместе с молодой женой. В одном из походов, в 1803 году, Екатерина и родила нашу героиню. А через год супруги расстались, и Юлия воспитывалась в доме бабушки. Второй муж бабушки, граф Литта, итальянец по происхождению, так привязался к милой девочке, что подарил ей огромное состояние, которое она, счастливая наследница, благополучно и проматывала долгие годы. В 1825 году фрейлина Юлия Пален считалась первейшей невестой — красоты она была необыкновенной. Современники писали: «Красива, умна, прелестна, обворожительно любезна». Можем даже добавить неведомое тогда определение «сексуальна», хотя вряд ли даже оно сможет полностью отразить ее редкие женские достоинства. Современники отмечали (и это мы можем подтвердить, разглядывая ее портреты кисти Карла Брюллова), что у нее, как и у Смирновой-Россет, был «итальянский тип» красоты — жгучая брюнетка с глазами, «облитыми влагой сладострастья». Это особенно поражало на фоне распространенного в высшем обществе славянского типа женской красоты:

Ей нет соперниц, нет подруг Красавиц наших бледный круг В ее сиянье исчезает...

Вскоре для прекрасной Юлии отыскался жених — флигель-адъютант, преображенец, граф Николай Александрович Самойлов, тоже красавец писаный. Это была самая элегантная пара в Петербурге. Их брак благословил сам государь Александр I, а императрица Мария Федоровна устроила им блестящий свадебный бал в своем знаменитом Розовом павильоне в Павловске. Но счастье молодоженов оказалось кратким, Самойлов оказался замешен в деле декабристов, но его причастность к заговору доказана не была, и он вышел на свободу. Большей неприятностью для него стала измена Юлии: она сошлась то ли с сыном французского посланника де Баранта, то ли с другом и собутыльником своего мужа по фамилии Мишковский, который имел заемных писем Самойловой на фантастическую сумму — 800 тысяч рублей. С грандиозным скандалом супруги Самойловы разъехались в разные стороны... Юлия оказалась свободна и с головой погрузилась в светскую жизнь Петербурга, став подлинной царицей балов...

Имение Графская Славянка под Петербургом Юлия унаследовала от Скавронских, и архитектор А. П. Брюллов возвел для нее чертог с великолепным интерьером и садом. Петербургский свет частенько собирался здесь на балы и музыкальные вечера. Гостей встречала графиня Самойлова — прелестная, щедрая и изысканная хозяйка. В те времена празднества в частных домах не уступали в пышности придворным балам и маскарадам, но превосходили их свободой, отсутствием придворных условностей, сковывавших гостей. Особенно славились маскарады в Графской Славянке: дамы в масках интриговали кавалеров, и разгадать, какая из этих масок — сама хозяйка, было непросто. Чтобы их не узнали, дамы прибегали к разным ухищрениям: меняли походку, подкладывали в платья вату, говорили, держа во рту орех... У Самойловой начался бурный роман с графом Сен-При, гусаром, известным повесой, гулякой и остроумнейшим карикатуристом. Альбом карикатур Сен-При считался настоящей ценностью — в нем не было пощады никому, разве только государю. Не раз эти карикатуры становились поводом для вызова художника на дуэль. Он без ума влюбился в Самойлову, но тут его шалости окончательно вывели начальство из себя — Сен-При исключили из гвардии и выслали за границу. Приехав в Рим, он якобы узнал об изменах своей возлюбленной и покончил с собой. Впрочем, Пушкин считал, что причина самоубийства в другом: он договорился с одним англичанином, который обещал заплатить все долги Сен-При, если тот застрелится на его глазах. Так француз и сделал. Истинно романтическая, «аглинская» смерть...

Веселые вечера в Графской Славянке, которые казались в чинном Петербурге родом вакханалий и сатурналий, вызывали раздражение властей. Вообще к этому времени у Самойловой, которая вела жизнь «по велению сердца», уже сложилась не очень лестная репутация. Вечера в Графской Славянке породили легенду: будто бы император Николай I, недовольный тем, что Графская Славянка Самойловой «оттягивала» гостей от Царского Села, через посланца предложил Юлии продать имение в казну. В сущности, такое предложение означало высочайший приказ, не подлежащий обсуждению. Однако Юлия Павловна дерзко отвечала посланнику: «Скажите государю, что ездили не в Славянку, а к графине Самойловой, и где бы она ни была, станут ездить к ней».

И хотя все с продажей Славянки было несколько иначе (см. далее), царь все-таки «выдавил» Юлию из Славянки. Она переехала в Петербург, где зажила открытым домом. Весной и летом, в блестящем окружении кавалеров и дам, она отправлялась на Стрелку Елагина острова, любоваться закатом у Финского залива и слушать пение соловьев в окрестных рощах. Увлечение это привилось в свете, и вскоре поездки знати «на Острова» вошли в моду. «Елагинские гуляния» в живительной тени деревьев и близости вод были истинным отдохновением и для других, менее знатных петербуржцев, страдавших в зловонной духоте летнего города. Так, графиня Самойлова стала родоначальницей славной петербургской традиции, которая сохраняется и по сей день.

Впрочем, Юлия Павловна ездила на острова недолго — в 1832 году она отправилась в Италию, в Рим, Милан, где у нее начался бурный, истинно романтический роман со знаменитым художником Карлом Брюлловым. К моменту знакомства с Самойловой его, модного художника, снедали жестокие угрызения совести — только что утопилась влюбленная в него, но отвергнутая итальянская девица. Явление блестящей Юлии Павловны изменило жизнь Брюллова, как и... судьбы русского искусства. Чтобы это понять, достаточно лишь только остановиться у знаменитых картин Брюллова, включая знаменитое полотно «Гибель Помпеи» в Русском музее. Мимо красавицы, что в ужасе простирает руки в левой части полотна, пройти равнодушно нельзя — все это она! она! истинная богиня, написанная кистью любви... Гоголь, глядя на эту женщину, написал в статье об этой картине: «Женщина его блещет, но она не женщина Рафаэля, с тонкими, незаметными, ангельскими чертами. Она женщина страстная, сверкающая, южная, италианская во всей красоте полудня, мощная, крепкая, пылающая всей роскошью страсти, всем могуществом красоты — прекрасная как женщина». Глядя на эти картины, понимаешь, почему биограф писал о Брюллове, что художник «питал к ней чувства более нежные, чем дружба»... Не менее, а даже более выдающимся стал портрет «Графини Самойловой с воспитанницей Джованной Пачини и арабчонком». Сила живописи влюбленного Брюллова была такова, что итальянские любители искусства сгоряча стали сравнивать Брюллова с Ван Дейком и Рубенсом...

Роман блистательной вакханки и экстравагантного художника тянулся довольно долго, — может быть, благодаря полной свободе, которую они предоставили друг другу в промежутках бурной совместной жизни, наполненной путешествиями и гульбой. Переписка их сердечна, хотя и вполне тривиальна: «Мой друг Бришка, — писала она.— Люблю тебя более чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе привержена». По поводу гроба — это преувеличение: никому, кроме своего каприза, Самойлова не была верна. Но и этот роман подошел к своему концу. Так получилось, что Брюллова отозвали в Россию вслед за отправленной еще ранее картиной «Гибель Помпеи», которая потрясала всех. Но по возвращении в Россию у Брюллова начались неприятности. Вообще Юлия приносила несчастье своим возлюбленным — многие из них плохо кончали. Один из приятелей предупреждал Брюллова: «Бойся ее, Карл! Эта женщина не похожа на других. Она меняет не только привязанности, но и дворцы, в которых живет. Не имея своих детей, она объявляет своими чужих. Но я согласен, и согласитесь вы, что от нее можно сойти с ума». И действительно. Что-то не заладилось в жизни Брюллова. Для начала он потерпел катастрофу в семейной жизни. Сразу же после свадьбы ему изменила жена, красавица и пианистка Эмилия Тимм. Пришлось разводиться с ней, причем с большим скандалом. Тогда же начались творческие неудачи: Великий Карл, так его звали льстецы, не вписался в художественный конвой русского императорского двора, как-то неуважительно разговаривал с членами царской семьи, тянул с заказанным портретом Николая I, а главное — его как будто постигла творческая немощь. Он замахнулся написать картину на русскую тему, которая бы превзошла масштабами и славой «Гибель Помпеи». Многим было видно с самого начала, что это творческая неудача великого художника. Новой сенсации не получилось: работа над задуманной патриотической картиной «Оборона Пскова» шла вяло, конца ей не было видно, художник хандрил, отвлекался на портреты под заказ. Но в этот тяжелый период жизни Брюллова Юлия Самойлова показала себя одним из его преданнейших друзей. Она писала, что «никто в мире не восхищается тобою и не любит тебя так, как твоя верная подруга», что всегда боготворит его как одного из «величайших, когда-либо существовавших гениев».

Юлия возвращалась в Россию несколько раз: в 1839 году, когда получала наследство дедушки Литты, потом в начале 1840-х годов, когда вдруг задумала воссоединиться с мужем, который и сам был не прочь продолжить столь нелепо прерванный брак — обворожительная Юлия, как и в молодости, сияла красотой. Но затея с восстановлением супружества провалилась — этому воспрепятствовала судьба: в 1842 году граф Самойлов внезапно умер. В те дни Юлия писала, что «в Петербурге никто не поверит, как мне грустно». И правильно делали, что не верили! Современник видел, как Юлия Павловна, наплакавшись, катала вокруг стола на шлейфе своего траурного платья детишек приятелей и громко хохотала вместе с ними... Как раз в начале 1840-х годов в Петербурге Брюллов пишет свой знаменитый «Парадный портрет графини Юлии Павловны Самойловой с приемной дочерью Амацилией Пачини» — один из своих шедевров, в которых он с любовью, вспыхнувшей как и в Италии, прежде, воспел ослепительную, теплую красоту Юлии. Она застигнута художником в тот момент, когда вместе с девочкой поспешно покидает пышущую жаром, светом и музыкой бальную залу. Картина осталась неоконченной — Юлия, так же поспешно, как и на картине, покинула Петербург.

Климат Севера стал опять вреден ей, и Юлия Павловна вновь укатила в Италию. Там она поселилась в Милане, где у нее был роскошный дворец, прекрасно обставленный редкостной мебелью и произведениями искусства. Там была великолепная коллекция картин, посмотреть которую приезжали все знаменитости, попадавшие в Милан, особенно соплеменники графини. Не менее богатая коллекция была и в ее доме под Парижем. Великолепна была и ее загородная, на озере Комо, вилла «Юлия». И в Милане, и на вилле в салоне прекрасной русской графини собирались литераторы, художники, поэты, дипломаты. И тут звучала божественная музыка — не забудем, что это было время невиданного расцвета итальянской оперы. Ручку русской графини, изящнейшей ценительницы искусства, со страстью целовали такие гении, как Доницетти, Беллини, Россини, Верди. Еще бы: она была не просто ценительницей искусства, но и щедрой меценаткой — финансировала постановки опер в Ла Скала. Но она сделала иной выбор: войдя в скромный провинциальный театр, Юлия вышла оттуда простой госпожой Пери — так звали тенора, вскружившего голову графине...

В Петербурге, получив известие о скоропалительном браке графини Самойловой, изумились. Модест Корф писал по этому поводу: «Графиня Самойлова, пользовавшаяся большой, но не совсем лестной репутацией, по смерти первого мужа, вышла вторично за иностранца, что лишило ее русского подданства (а также графского титула. — Е. А.) и заставило продать недвижимые имения, в том числе Графскую Славянку». Вот тогда-то имение и купил император Николай.

Недолгим был и этот последний роман Юлии — ее обожаемый тенор, которого она пристроила в Ла Скала, в 1846 году умер от чахотки. Вдова похоронила его в Париже, на кладбище Пер-Лашез. Скорбела она и о «любимом, незабвенном Бришке», умершем в 1852 году вдали от нее.

Потеря графского титула угнетала аристократку, и в 1863 году она фактически купила новый (уже французский) титул у обнищавшего пожилого графа де Морнэ. Это был подлинно фиктивный брак — молодожены из-под венца разъехались в разные стороны: Юлия с графским титулом — в одну, а новоявленный муж с богатствами своей супруги (таковы были его условия) — в другую. Но обедневшая Юлия не унывала. На ее столе стояли два портрета: на одном был изображен Самойлов, на другом — Пери, и Юлия не могла решить, кто же из них красивее. Она умерла в 1875 году и лежит в склепе рядом со своим обожаемым тенором из неведомого итальянского городка.

Елена Павловна: «ученый нашей семьи»

Ее появление в России сопровождалось скандалом. Когда в 1824 году она, очередная немецкая принцесса, приехала в Петербург в качестве невесты царского сына династии Романовых, ее жених, великий князь Михаил Павлович, наотрез отказался венчаться...

Фредерика Шарлотта Мария, принцесса Вюртемберг-Штутгартская, которой было тогда семнадцать лет (родилась в 1806 году), сразу же не понравилась великому князю — уж слишком она была высокого мнения о себе, слишком умна, скучно рассудительна, словом, не нашего поля ягода. С большим трудом вдовствующей императрице Марии Федоровне (которой девица приходилась внучатой племянницей) удалось уговорить принцессу повременить, не уезжать. Тем временем на Михаила давили со всех сторон, и он, как самый младший в семье, подчинился воле матери и братьев — императора Александра I и великих князей Константина и Николая, вздохнул и в феврале 1824 года пошел-таки под венец с великой княгиней Еленой Павловной — такое православное имя получила немецкая принцесса Вюртембергская.

Трудно представить себе более разных людей, объединенных в одной семейной паре, чем Михаил и Елена. Она воспитывалась в Париже, получила блестящее образование в знаменитом своими выпускницами парижском пансионе госпожи Кампан. С ранних лет она, от природы талантливая и любознательная, проявляла необыкновенные способности к точным и естественным наукам и увлекалась ими. Выдающийся французский зоолог Жорж Кювье даже хотел видеть ее своей ученицей, но принцессе от рождения был уготован иной удел. В пятнадцать лет узнав, что ей предстоит стать женой великого князя Михаила, принцесса самостоятельно, имея только словарь и грамматику, быстро выучила русский язык, чем, приехав в Россию, поразила придворных. Да и впоследствии Елена Павловна интересовалась наукой, заметно выделялась умом и образованностью среди Романовых. Недаром император Николай I в разговоре с французским путешественником Кюстином с гордостью сказал о ней: «Это — ученый нашей семьи», и что к ней он отправляет иностранных путешественников, чтобы они убедились в учености русских дам.

«А это — бурбон нашей семьи», — так мог бы сказать царь о супруге Елены Павловны, своем родном брате Михаиле. Действительно, в сравнении с ним даже такие страстные любители фрунта, как Константин и Николай, выглядели мягкотелыми либералами. Император Николай I каждый раз горько вздыхал, слушая жалобы офицеров на удручающий мелочный педантизм и крайнюю вспыльчивость брата — командира гвардейского корпуса. Потускневшая пуговица или незастегнутый крючок вызывали у Михаила целую бурю начальственного гнева. Впрочем, несмотря на это, военные любили своего командира, называя его «добрым угрюмцем»: как писал биограф Михаила, «под личиной строгости великий князь, однако, таил доброе сердце», был отходчив. О нем сохранилось множество забавных историй. Однажды в театре, из своей ложи, он заметил в партере офицера, с которым перед поездкой в театр виделся в полку — тот как раз был на дежурстве. В перерыве великий князь быстро выскочил из ложи, побежал к выходу из театра, сел в возок и помчался на полковой двор. И там его встречал... этот самый офицер. Так было несколько раз, пока Михаил Павлович, заинтригованный происходящим, не уговорил офицера рассказать, как ему это удается, и не бояться наказания. Офицер сказал, что не только великий князь наблюдал за ним из ложи, но и он наблюдал за великим князем из партера. Как только Михаил выскакивал и ехал в полк, офицер успевал вскочить на запятки его возка и выпрыгивал, как только возок великого князя въезжал на полковой двор. Михаил Павлович засмеялся и простил ловкача — он и сам был необыкновенно остроумен, каламбуры и высказывания Михаила Павловича любили повторять в обществе как анекдоты.

Дети (а у Елены и Михаила было пятеро дочерей, но до старости дожила только одна) всегда чувствовали доброе сердце отца. Как только он появлялся вечером в их спальне, они вскакивали с постелей и с визгом повисали у него на шее. Зато когда заходила мать, они чинно лежали под одеялами, подставляя лобик под ее холодный поцелуй. Нужно признать, что, несмотря на ученость и высокий ум, в Елене Павловне не было доброты, сердечности и непосредственности Михаила Павловича, в поступках ее всегда чувствовалась внутренняя дисциплина, сдержанность, порядок, рационализм и взвешенность. Естественно, что супруги ладить не могли. В год двадцатипятилетия их брака Михаил пошутил: «Еще пять лет такой жизни и наш брак можно назвать Тридцатилетней войной». Но он не дожил до конца этой «войны» и внезапно умер в 1849 году.

После этого жизнь вдовствующей великой княгини не претерпела резких изменений, и, прерванная на положенное время трауром, вереница приемов и празднеств в ее Михайловском дворце (каждый ныне знает его как современный Русский музей) продолжилась. Эти празднества не уступали царским и даже превосходили их: Елена Павловна отличалась высочайшим вкусом и изобретательностью. Как писал М. Корф после одного из праздников в Михайловском дворце, «подобного соединения в одно прекрасное целое всех обаяний роскоши, изобретений воображения и изящного вкуса мне никогда не случалось видеть даже при нашем блестящем дворе. Для достойного описания этого праздника надо было совокупить живопись с поэзией, кисть Брюллова с пером Пушкина». Такого же мнения был и французский путешественник Кюстин, особенно потрясенный зимним садом, под душистыми кронами экзотических растений которого прогуливались гости. Посредине, сверкая всеми цветами радуги, бил огромный фонтан, отражаясь в зеркальных стенах. Кюстин записал: «Я не понимал, сон это или явь. Во всем была не только роскошь, но — поэзия». Чтобы покинуть этот рай, Кюстину пришлось пройти через рощу цветущих апельсиновых деревьев... И это — в Петербурге!

С годами Михайловский дворец стал не только чертогом непревзойденных по красоте празднеств, за что его хозяйку высоко ценил Николай I, но и местом встреч в салоне великой княгини Елены Павловны. Она, как писал Модест Корф, «мало находит удовольствия в праздниках и блестящих балах придворных. Она более расположена к тихому и более скромному образу жизни и любит окружать себя умственною аристократией столицы: науки, художества, политика составляют любимые ее занятия». Для того чтобы быть истинной хозяйкой салона, у нее были все данные. Ведь это была эпоха светских салонов, которые — особенно для думающих людей — были подчас интересней придворной жизни. Салоны (от названия зала для приема гостей) могли называться по-разному: «гостиными», «вечерами», «средами», «четвергами», «пятницами» (по дню их еженедельных сборов), но суть оставалась неизменной — это была одна из распространенных форм неформального (как при дворе) общения дворянства, а потом и интеллигенции. Устройство вечеров (почти всегда салоны устраивались по вечерам, и гости получали заранее приглашения) обычно предполагало некую программу вечера. Кроме свободного общения гостей по произвольным группам устраивались музыкальные концерты, литературные чтения, старики играли в карты, а рядом, в танцевальном зале, веселилась молодежь.

Было общепризнано, что главой этих вечеров была хозяйка. Она собирала гостей, учитывая их характер, склонности, продумывала темы для беседы и — в меру своего такта, ума и способностей — направляла беседу, меняя ее направление. Читатели помнят, как вела такой вечер в своем салоне героиня романа Л. Толстого «Война и мир» Анна Павловна Шерер: «Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, — так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину». Так и великая княгиня Елена Павловна была истинной хозяйкой и королевой своего салона. Кюстин отмечал глубокий ум, необыкновенное обаяние и такт хозяйки, ее умение, как писал другой очевидец, беседовать с гостями «по приличности каждого». Иван Тургенев образно писал о своей первой встрече с Еленой Павловной: «Она женщина умная, очень любопытствующая и умеющая расспрашивать и — не стеснять. На конце каждого ее слова сидит как бы штопор — она все пробки из вас вытаскивает».

Тут видно и знание людей, и большая, разнообразная образованность хозяйки. Так, Кюстин в разговоре с Еленой Павловной поразился прекрасной осведомленности великой княгини в современной ему французской литературе. Да и русскую словесность она знала не хуже. Дважды Елена Павловна виделась с Пушкиным, разговаривала с ним о Пугачеве, он даже давал великой княгине почитать тогдашний самиздат — запрещенные «Записки» Екатерины II. В своем дневнике Пушкин записал, что она «сходит с ума от них», она же отмечала, что беседа с ним «кажется мне очень занимательной». Дружила Елена Павловна и с Василием Жуковским, который помогал ей совершенствовать русский язык, и с Федором Тютчевым. Особенно увлечена она была прозой Гоголя — явное свидетельство неординарности этой читательницы. Она же добилась издания первого собрания сочинений великого писателя.

Елена Павловна славилась как истинная меценатка — с чувством прекрасного, изящным вкусом, обширными знаниями, тонким слухом. Хорошо разбираясь в живописи, великая княгиня помогала художникам А. Иванову, К. Брюллову, И. Айвазовскому. В ее салоне устраивались концерты, велись содержательные беседы. Кроме писателей сюда приходили ученые (один из них, Н. Миклухо-Маклай, посвятил великой княгине свои исследования о Новой Гвинее), а также музыканты. Самой яркой звездой среди них был талантливый, энергичный и честолюбивый Антон Рубинштейн, выступавшей на ее концертах поначалу в качестве аккомпаниатора, а потом взявшийся за организацию музыкальных вечеров в Михайловском дворце. Он, при полной поддержке Елены Павловны, основал Русское музыкальное общество, а потом и Консерваторию, первым выпускником которой стал П. И. Чайковский. Развитие этого, явно прозападного (в пику кругу Балакирева и «Могучей кучке»), направления в музыке шло под эгидой Елены Павловны, известной космополитки среди Романовых. Она не любила православие, считала его «религией беспрестанных поклонов», выступала сторонницей эмансипации женщин, основала знаменитую Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия. А о ее благотворительности и щедрости, как писал один из авторов в 1881 году, «нечего повторять, это знает каждый нищий».

С началом царствования Александра II, казалось, наступило самое подходящее время для Елены Павловны: начались Великие реформы. Молодой император ценил свою тетку, прислушивался к ее мнению и всегда соглашался посмотреть переданные через нее записки и проекты — иначе они застревали в бюрократическом частоколе. Но вдруг оказалось, что заведенный еще при жизни Михаила Павловича салон Елены Павловны стал «территорией реформы», как и Мраморный дворец — резиденция брата царя, великого князя Константина Николаевича. Все началось с тех ограничений, которые накладывал придворный ритуал на Елену Павловну. Согласно церемониальному счету в придворной иерархии она находилась на втором месте после императрицы Александры Федоровны, а после смерти Михаила в 1849 году — на третьем месте, сразу же после цесаревны Марии Александровны, супруги наследника престола Александра Николаевича. Этот высокий статус требовал от нее соблюдения всех жестких норм придворного ритуала, вынуждал вращаться только в придворном кругу, что ее раздражало. Елена Павловна придумала, как обойти все эти писаные и неписаные законы. Помимо знаменитых и пышных празднеств, примерно с конца 1840-х годов в ее дворце стали устраивать «четверги» от имени ее фрейлины (потом — гофмейстерины великокняжеского двора) княжны Е. В. Львовой, особы тихой, неяркой, но воспитанной и тактичной. Именно она приглашала гостей, и среди них оказывалась и сама Елена Павловна.

Наряду с великой княгиней видную роль в салоне играла фрейлина Эдита Раден — личность исключительная, не уступавшая своей госпоже ни в образованности, ни в воспитанности, ни в музыкальности, но превосходившая ее особой духовностью, глубоким и искренним религиозным чувством. Другой уловкой стало назначение вечеров для развлечения болезненной дочери Елены Павловны — великой княжны Екатерины Михайловны. Для молодых устраивались танцы, шарады, фанты, а в соседних уютных гостиных пили чай и спокойно разговаривали, обсуждали политические вопросы люди, которые в ином месте (а тем более при дворе, куда лиц ниже первых четырех классов табели о рангах и близко не подпускали) встретиться не могли. Высокопоставленные сановники, да и сам царь Александр II, могли в салоне Елены Павловны, без ущерба для светских приличий, избегая обязательных и тягостных норм придворного церемониала, встретиться с так называемыми либеральными бюрократами — тогда еще скромными чиновниками и профессорами, которых переполняли новые идеи, столь важные для власти, искренне желавшей перемен. Не будем забывать, что всегда реформы придумывают и осуществляют не полупомешанные прожектеры и публицисты (хотя «для затравки» и они нужны!), а либеральные ученые и бюрократы, так или иначе вмонтированные в систему власти на ее, порой довольно невысоком, уровне, — вспомним Гайдара, Чубайса и других наших «молодых реформаторов». Одним из первых новых людей в салоне великой княгини стал чиновник Министерства юстиции Д. А. Оболенский, который потом привел Н. А. Милютина и других молодых чиновников. «Часто в разговорах, — вспоминал Оболенский, — великая княгиня расспрашивала и о молодых способных людях, служащих в разных ведомствах, с целью ознакомиться с молодежью, не придворною, и не военною». Один из этих новых людей, Борис Чичерин, писал потом, что напрасно обвиняют Елену Павловну в честолюбии, в желании вмешиваться в государственные дела: она хотела добиться, «чтобы царствующие особы привыкали видеть известные физиономии», — словом, способствовала сближению власти и мыслящей части общества.

Это была встреча двух миров: «В небольшом, тщательно избранном кругу обычных четвергов дипломаты и государственные деятели, светские красавицы и изощренные царедворцы встречались со скромными, дичащимися, ни в какой гостиной не показывавшимися учеными; русский писатель обменивался здесь речью с иностранным собратом, с путешественником, только что вернувшимся из какого-нибудь неведомого угла вселенной (может быть, имеется в виду упомянутый выше Миклухо-Маклай или другой экзотический гость салона — Семенов Тян-Шанский. — Е. А.), многообещающий художник внимал поучительной для него беседе патентованного специалиста со много видевшим любителем или меценатом искусства». И всем этим дирижировала великая княгиня. Сама она, говоря о пользе общения за пределами привычного и даже комфортного круга, писала: «Поверьте, нет такого тупого или невежественного человека, от которого нельзя бы было узнать чего-нибудь полезного, если хочешь дать себе труд поучиться». В итоге постепенно власть (невиданное в России дело!) привыкла обращаться к независимым от нее экспертам, специалистам, прислушиваться к их мнению. С конца 1850-х годов «четверги у фрейлины Львовой» стали называться «морганатическими вечерами», то есть вечерами, на которых члены императорской фамилии могли видеться с людьми, не представленными ко двору и не имеющими никакого права туда попасть. «С изумительным искусством умела она группировать гостей так, чтобы вызвать государя и царицу на внимание и на разговор с личностями, для них нередко чуждыми и против которых они были предубеждены; при этом все это делалось незаметно для не посвященных в тайны глаз и без утомления государя» (Оболенский). Частый гость ее салона, Юрий Самарин, как и другие, отмечал умение Елены Павловны «разговорить» стесняющегося собеседника, «выслушивать, проникаться каждою мыслью и потом передать ее выше в форме, приспособленной к пониманию той среды, в которой она жила». Так она стала своеобразным «медиумом» между либералами и той частью правящей элиты, которая понимала необходимость перемен, но не знала, как их осуществить.

Но Елена Павловна была не только гостеприимной и просвещенной хозяйкой салона, которая умеет слушать и не забывает о чае для спорщиков. Она шла своим путем и в 1856 году решила освободить от крепостной зависимости крестьян собственных имений. Один из видных членов салона в Михайловском дворце, а потом крупный реформатор, Н. А. Милютин написал для Елены Павловны проект освобождения ее крестьян имения Карловка, и в этом проекте было сказано главное: освобождение крестьян надо проводить с землей, за выкуп. Это предложение стало главной идеей освобождения крестьян в 1861 году. Неудивительно, что Елена Павловна одной из первых прочитала еще не опубликованный манифест 19 февраля 1861 года — уж к нему она имела непосредственное отношение.

Еще долго в Михайловском дворце сохранялись традиции и щедрых угощений, и роскошных балов, и музыкальных вечеров, где можно было увидеть Бисмарка и послушать скрипку Г. Венявского, виолончель К. Давыдова, игру на фортепиано Антона Рубинштейна или Гектора Берлиоза. Однако шли годы, таяло здоровье великой княгини, все чаще она уезжала лечиться на воды. Постепенно отошла она и от политики. Умерла Елена Павловна в 1873 году. Но ее вклад в реформы не был забыт: Александр II удостоил великую княгиню Елену Павловну медали «Деятелю реформ», которую она заслужила по праву...

Анна Тютчева: к чему приводит «русская болезнь»

«У меня не было ни одного из тех органов, которые необходимы для того, чтобы там наслаждаться и иметь успех, или приносить пользу», — так писала в 1880 году Анна Тютчева о времени, проведенном при императорском дворе.

Но поначалу все выглядело иначе: указ 1853 года о зачислении двадцатичетырехлетней Анны Федоровны Тютчевой во фрейлины супруги наследника престола Александра Николаевича (будущего Александра II), великой княгини Марии Александровны, был с восторгом встречен в семействе Ф. И. Тютчева. Знаменитый поэт и дипломат был беден, и его очень беспокоила судьба трех дочерей. Федор Иванович пытался пристроить ко двору одну из младших девочек — симпатичную Дарью, но цесаревна неожиданно выбрала немолодую (по тем временам) и некрасивую Анну. Сделано это было не без умысла — молодые и красивые фрейлины нередко оказывались в центре придворных интриг, излишне волнуя кровь мужчин Романовых, что приводило к жутким скандалам. Поэтому, писала Тютчева, «великая княгиня больше не хотела иметь около себя молодых девушек, получивших воспитание в петербургских учебных заведениях... меня выбрали как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую».

По существу, с указа царя начался третий этап в жизни девушки. По происхождению Анна была наполовину немкой: родилась в 1829 году в Мюнхене, в семье Тютчева, служившего в русской дипломатической миссии при Баварском дворе, и графини Ботмер. До 18 лет Анна жила в Мюнхене, училась в католическом Королевском институте и смутно представляла себе далекую Россию. Но в 1847 году баварский период ее жизни резко сменился орловским: отец покинул службу, вернулся на родину и поселился в своем имении в Орловской губернии.

«Мой отъезд из Германии, — писала потом Тютчева, — навсегда оставил во мне грустное воспоминание. Меня так внезапно, как бы с корнем, вырвали из того мира, в котором протекло все мое детство, с которым меня связывали все мои привязанности, все впечатления, все привычки, — для того, чтобы вернуть в семью, совершенно мне чужую, и на родину, также чуждую мне по языку, нравам, даже по верованиям; правда, я принадлежала к этой (православной. — Е. А.) религии, но никто меня ей не обучал».

И тут у выпускницы женского католического заведения, почти не говорившей по-русски, открылась «русская болезнь» — необъяснимая и сильная любовь к России, стране неблагоустроенной и совсем неласковой даже к своим детям. Эта «болезнь» настигает многих иностранцев, впервые попавших в Россию. Каждого тут покоряет что-то свое, особенное. Для Анны Тютчевой подлинным открытием стали необозримые степные и лесные пейзажи ее второй родины, создававшие «самую поэтическую обстановку для моих юных мечтаний», звуки русской речи, песни, которые повсюду слышались в деревне и в городе. Русская половина крови Тютчевой закипела, и она проснулась патриоткой России. А отсюда два шага до славянофильства — увлечения, страсти, идеологии Тютчевой до гробовой доски.

Второй основой, на которой сформировалась личность Тютчевой, была православная религия. Сама Тютчева — в зрелые годы завзятая славянофилка — так объясняет истоки своей религиозности. В Мюнхенском королевском институте, где она получила образование, ей было дано католическое религиозное воспитание, которое, при всех его недостатках, «внушило нам душеспасительный страх перед тщеславием, легкомыслием, светскими удовольствиями, спектаклями, нарядами, чтением дурных книг... в течение всей своей молодости я никогда не стремилась ни к развлечениям, ни к нарядам... никогда не находила удовольствия в французской литературе, оказавшей такое развращающее влияние на мысли многих молодых девушек. Ко времени моего приезда в Россию, благодаря полученному мною воспитанию и природным склонностям, религиозный интерес был во мне преобладающим...».

Увлечение природой, религией было не случайным. Судя по описанию семьи, которое содержится в ее мемуарах, Анне там жилось не тепло и не радостно: «Мое несчастье — это моя семья. В ней господствует дух уныния, отрицания и сплина, благодаря которым жизнь превращается в непрерывную пытку. Никто из нас не умеет пользоваться маленькими радостями жизни, но зато мы превосходно умеем, благодаря неуживчивости и резкости характера, превращать мелкие жизненные невзгоды в настоящие несчастия».

Но религиозная страсть зрела постепенно, а пока началась придворная служба Тютчевой. Так случилось, что цесаревна Мария Александровна (урожденная принцесса Дармштадтская) — женщина тонкая, умная и добрая — нашла в своей некрасивой, задумчивой фрейлине родственную душу. Совместные прогулки, чтение вслух, а главное, беседы на религиозные темы очень сблизили этих женщин. Оказалось, что обе были очарованы православием. Правда, сначала, как писала Тютчева, «не понимая по-русски, я не могла следить за нашей службой, которая казалась мне длинной и утомительной». Но потом она прочитала написанное по-французски сочинение славянофила Хомякова о православии и у нее открылись глаза — в душу к ней как будто вошел мистический дух русского православия. Это было не истерическое увлечение неофитки, а глубокая искренняя вера: «Потребность в молитве постоянно приводила меня в церковь, и я постепенно стала понимать наши молитвы и проникаться красотой православных обрядов».

Вообще Тютчева была необыкновенной женщиной. Каждый, кто читал ее переведенные с французского языка записки «При дворе двух императоров», с этим согласится. Волевая, решительная, прямая, честная, с твердыми принципами в жизни (при дворе ее за неуступчивость называли «Ершом»), она была великолепно образованна, обладала цепким аналитическим умом, хотя и склонным к догматизму. Вместе с тем Анна Федоровна жила насыщенной эмоциональной жизнью, тонко чувствовала искусство, поэзию. Словом, она резко выделялась среди прочих вполне заурядных обитательниц Фрейлинского коридора Зимнего дворца. Она оставила после себя множество точных, глубоких наблюдений и характеристик. А ее оценка личности императора Николая I, которого она хорошо знала, является общепризнанно классической: «Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения... сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века — такова была священная миссия... ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву... Повсюду вокруг него в Европе под влиянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему... лишь чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало... Глубоко искренний в своих убеждениях... Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом... Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарский характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты... мог быть для России тираном и деспотом, систематически душившим... всякое проявление инициативы и жизни. Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом...»

Немудрено, что влияние умной Тютчевой в придворной среде резко возросло со вступлением на престол в 1855 году императора Александра II и императрицы Марии Александровны, чьим доверенным человеком и любимицей считалась Тютчева. «В свете, — писала Тютчева, — ко мне относятся как к важному лицу, мужчины ищут моего общества, желают знать мое мнение и приписывают мне значение большее, чем я имею в действительности». Она явно была в фаворе и с 1858 года стала гувернанткой царской дочери Марии Александровны, а потом и младших сыновей императора — Сергея и Павла Александровичей. Тютчева оказалась замечательным педагогом, царские дети очень к ней привязались.

Но к началу 1860-х годов оказалось, что благополучие Тютчевой при дворе зыбко. В отношениях Анны Федоровны и императрицы назревал кризис, имевший отчасти личные, а отчасти политические причины. Тютчевой становилось все труднее и труднее жить при дворе. «Свет и светский образ жизни, — писала она позже, — возбуждали чувство пустоты. Среди блестящей толпы, наряженной и оживленной, среди улыбок и банальных фраз, среди кружев и цветов мною овладела какая-то тоска, чувство пустоты и одиночества». Кстати, это чувство испытывали многие умные люди (и государи в том числе), обреченные, в силу своего положения, непрерывно вращаться в круговороте придворных празднеств и церемоний.

Одновременно, как женщина с высочайшим чувством достоинства и гордости, Тютчева страдала от двойственности своего положения друга и одновременно высокопоставленной прислуги своей повелительницы: «С охотой и достоинством невозможно одновременно играть роль друга и холопа, чтобы легко и весело переходить из гостиной в лакейскую, всегда быть готовым выслушивать самые интимные поверенности владыки и нести за ним его пальто и галоши». Впрочем, благодаря необыкновенной доброте и такту Марии Александровны эти особенности придворной жизни как-то смягчались, делались не столь заметными — ведь государыня искренне любила Анну Федоровну.

Но были и более серьезные причины для разногласий, которые в конечном счете привели к болезненному для обеих женщин разрыву. Проще говоря, в их отношения вмешалась политика. К началу 1860-х годов Тютчева все глубже и глубже погружалась в раскаленную атмосферу политических дебатов, характерную для того времени. Поражение России в Крымской войне 1853 — 1856 годов, позорный Парижский мир, начало Великих реформ, отчетливо ориентированных на западноевропейскую модель, — все это чрезвычайно волновало и беспокоило Тютчеву. Во многом, несмотря на довольно критическое отношение к отцу, она придерживалась его взглядов на геополитические цели, которые должна ставить перед собой Россия. Анна Федоровна, как и ее отец, считала Парижский мир 1856 года естественным результатом порочной внешней политики Николая I: «Мы дорого расплачиваемся за наше стремление играть роль полиции в Европе, и нас ненавидят, как вообще всегда ненавидят полицию». Но ей не нравилась и политика нового самодержца Александра II с его неприкрытым западничеством, попытками установить союзные отношения с великими державами. Ведь у России иной удел: она должна объединить славян — братьев по вере и крови. А отсюда вывод: «Крест на Святую Софию!» Еще во времена Николая I Ф. И. Тютчев написал стихотворение с такими строками:

И своды древние Софии Вновь осенит Христов алтарь Пади пред ним, о, царь России, И встань, как всеславянский царь!

На полях стихотворения император Николай строго написал: «Подобных фраз не допускать!» — и Тютчев, сам же служивший тогда цензором, подчинился. Зато при либеральном Александре II славянофилы уже не боялись высказывать свои мысли. Тютчева прониклась к ним особой любовью, ведь «они... были первыми мыслящими людьми, дерзнувшими поднять свой протестующий голос во имя самобытности России, и первые поняли, что Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским; они верили, и они доказали, что Россия есть живой организм, что она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад...» Этих идей придерживалась и полунемка Анна Федоровна, которая поначалу вообще считала, что в царе воплощается русская национальная идея. Она все чаще и откровеннее внушала свои взгляды императрице, хотя и видела, что ее суждения раздражают государыню, погруженную в семейные проблемы. Но Тютчева непреклонно стояла на своем, полагая, что «обязанность тех, кто приближен к государям, быть выразителем общественного мнения, чтобы правда могла дойти до них», а молчание — свидетельство недостатка лояльности государю. Словом, наступил момент, когда Тютчевой пришла пора покинуть двор.

Она нашла выход, который отвечал ее давним устремлениям: в 1865 году тридцатишестилетняя Анна Федоровна вышла замуж за известного славянофила Ивана Сергеевича Аксакова, с которым уже давно вела высокоидейную, а потом и любовную переписку, и уехала к мужу в Москву — тогдашнюю столицу славянофильства. Этот поворот в жизни Тютчевой оказался самым решительным. Нельзя сказать, что она порвала с двором — царские дети ее любили и не забывали. Да и она писала им пространные письма, стремясь повлиять на юные умы в славянофильском духе. Но все-таки жизнь уводила Анну Федоровну все дальше и дальше от двора. Она погрузилась в атмосферу московских дискуссий о будущем России, стала идейной сподвижницей мужа — в то время популярного лидера славянофилов, издателя газеты «День». Да и сама Тютчева как полемист не уступала своему супругу, за что получила прозвище «неумолимой громовержицы». В 1878 году супруги даже пострадали: за резкое выступление И. С. Аксакова в Славянском комитете по поводу «предательского» (по отношению к балканским славянам) Берлинского конгресса, которым закончилась русско-турецкая война 1877 — 1878 годов, власти сослали Аксаковых в ссылку, правда, недалеко — в подмосковное имение, и ненадолго — при дворе еще помнили «Ерша». Тем не менее отношения с императрицей расстроились окончательно, исчезла даже память о прежней, такой теплой и искренней дружбе...

В начале 1886 года скончался Иван Сергеевич. Потеря его оказалась для Тютчевой невосполнимой. Она занялась тем, чему обычно посвящают себя верные вдовы-сподвижницы: приводила в порядок архив супруга и публиковала его сочинения и переписку. Но в августе 1889 года Анна Федоровна умерла и сама...

Мария Николаевна: царский подарок любимой дочери

Рождение великой княжны Марии 6 августа 1819 года ее отец — великий князь Николай Павлович (будущий император Николай I) — поначалу признавал нелепой ошибкой природы. Ведь первым в его семье с Александрой Федоровной родился сын Александр (1818), а следом, по мысли Николая, должен был появиться на свет, конечно, второй сын, и имя его — Константин. Ведь так было у батюшки императора Павла I и матушки императрицы Марии Федоровны!

Но природе не прикажешь. После Марии (Мэри) родилась еще одна девица — Ольга (1822), в 1825 году — вновь особа женского пола — Александра, и только потом наконец-то пошли мальчики, которым давались имена братьев Николая в той же последовательности: Константин, Николай, Михаил.

Тем временем старшая дочь Николая цвела как майский цветок. Отец ее не долго сетовал на ошибку природы и всем сердцем полюбил Мэри — таким стало ее семейное имя. Вообще император Николай I любил детей, и они отвечали взаимностью этому доброму гиганту. У Николая Павловича был природный педагогический дар, основанный на искренней доброте. С детьми он всегда находил общий язык, порой самозабвенно играл. Как вспоминал воспитанник Гатчинского сиротского института, как-то раз царь, очаровавший детей своей добротой, позволил шумной, гогочущей толпе расшалившихся воспитанников вынести себя, огромного и могучего богатыря, на руках из подъезда института и посадить в сани. И тут один из мальчиков, вероятно на пари, ущипнул самодержца сзади — Николай только погрозил шалуну пальцем.

Мэри росла живым, непоседливым ребенком, склонным к проказам. Однажды царю доложили, что пятилетняя великая княжна... пристает к часовым — гвардейцам, стоявшим на постах возле Екатерининского дворца в Царском Селе. Оказывается, она обожала, когда часовые отдавали ей честь, что без ее родителей они, естественно, не делали. И тогда Мэри повадилась подбегать к часовому с апельсином в руках. Приседая перед ним в книксене, девочка тонким голоском просила: «Миленький солдат! Сделайте мне честь, а я подарю вам апельсин». Естественно, Сердце гвардейца таяло, и он, несмотря на строжайший устав (ведь это время Николая I!), брал ружье на караул. Современник писал: «Слишком хорошенькая, слишком остроумная, чтобы не вызывать неудовольствия своих учителей, она могла бы... преодолеть все препятствия и быстро наверстать потерянное» в учебе, но так и не сделала этого, словом, училась плохо.

Шли годы, дочери выросли, и явление в обществе красивейшей царственной четы Николая и Александры Федоровны вызывало всеобщей восторг, ибо за ним следовали три дочери: Мария, Ольга, Александра — одна краше другой, с лицами мадонн Возрождения, изящные, грациозные. Они были дружны и любили друг друга. Ольга так писала о Марии: «Ее особого рода красота соединяла строгость классического лица и живую мимику. Лоб, нос, рот были абсолютно правильны, плечи и грудь прекрасно развиты, талия так тонка, что ее мог обвить обруч ее греческой прически». При этом дети в императорской семье (в том числе и девочки) воспитывались в спартанской простоте, «без телячьих нежностей», не были избалованными — эта традиция, кстати, сохранялась в семье Романовых до конца. У детей был самый простой стол, жесткие постели, скромная одежда, их приучали к самоограничению, дисциплине, уважению к другим людям. Придворные вспоминали случай, происшедший во время приема Николаем I и Александрой Федоровной какого-то дородного сановника. В это время расшалившийся великий князь Константин Николаевич вдруг выхватил стул из-под гостя, и тот рухнул на пол. Тогда император Всероссийский встал, попросил подняться жену и сказал потерпевшему: «Просим прощения, что мы плохо воспитали своего сына!» Для мальчика это стало уроком на всю жизнь.

Наступило время дочерям Николая Павловича подыскивать за границей хорошие партии. Так уж получилось, что почти всегда замужество дочерей Романовых было связано с неминуемой разлукой. Обычно после долгих поисков находили подходящую кандидатуру, тщательно изучали ее, а потом намеченного принца приглашали в Петербург на смотрины. Если он подходил, следовало лестное ему предложение, играли пышную свадьбу, а потом — расставание, подчас навсегда, с родными. Так произошло с Ольгой и Александрой, но не с Марией. Ей нашли иностранного жениха... в России.

В 1837 году на маневры в Красное Село от баварского короля Людовика приехал его племянник герцог Лихтебергский. Его звали Максимилиан Евгений Иосиф Август Наполеон. Упоминание имени Наполеона в имени герцога отражало дальнее родство с великим императором: Максимилиан был лишь сыном пасынка Наполеона, вице-короля Италийского Евгения Богарне — ведь супруга Наполеона Жозефина до брака с Наполеоном была замужем за Александром Богарне. Словом, герцог был не царского рода, хотя сам Евгений Богарне был славным воином, маршалом Франции. Это он в 1812 году, после поспешного отъезда Наполеона, выводил остатки Великой армии из России. Сын же его породнился с Романовыми. Макс сразу же понравился Мэри и императорской чете своим мужественным видом, обходительностью, умом, что для женихов русских великих княжон не было особенно характерно — многие из них не выдерживали придирчивого экзамена при церемонном русском дворе. Сразу же было видно, что Макс — личность яркая и утонченная. Писатель Владимир Соллогуб вспоминал: «Мне не приходилось встречать человека с таким обширным и точным чутьем всего благородного и прекрасного». Забегая вперед, отметим, что назначение Максимилиана президентом Академии художеств не было случайным или ошибочным.

И тогда-то в прелестной головке Мэри созрел план, как удержать Макса рядом, а не ехать с ним в Баварию. Уже подобный случай был с теткой Марии, великой княжной Екатериной Павловной, которая вышла замуж за Георга Ольденбургского: его назначили генерал-губернатором Твери, и все были довольны! Мария убедила родителей сделать Максу предложение остаться в России. Пусть примет православие, получит генеральский чин и служит! Получив предложение русского двора, Максимилиан повел себя достойно — поблагодарил, потом поехал в Баварию, чтобы посоветоваться со своим повелителем и родственником. Вскоре он вернулся, и в июле 1839 года Мэри и Макс обвенчались. Это была ослепительная по красоте пара: он — «один из красивейших мужчин», она — «богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце». Так писала фрейлина двора Анна Тютчева. Царственный отец Марии осыпал милостями ее мужа: тот получил почти все первейшие русские и польские ордена, титул императорского высочества и — что особенно важно — Николай I объявил Макса своим пятым сыном! Молодожены получили истинно царский подарок — сразу после помолвки архитектор Андрей Штакеншнейдер приступил к проектированию и строительству дворца у Синего моста, ставшего позже Мариинским. Строили дворец в необыкновенном темпе, с применением технических новинок, из новых, негорючих материалов — металла, керамики, стекла, а также асфальта. Это и понятно — у всех перед глазами было зрелище пылающего Зимнего дворца, сгоревшего дотла в 1837 году. Дворец для Марии и Макса был необычайно удобен для жизни — что для дворцов прошлого было недостижимой роскошью. Гений Штакеншнейдера проявился во всем — от общей композиции и внешнего вида до мельчайших деталей. Стоит посмотреть на бывший Зимний сад — ныне место заседаний Законодательного собрания, изящный зал-ротонду и необычную и удобную лестницу — пандус. Словом, Мэри и Макс с радостью переехали в новый дом в 1845 году и счастливо зажили там.

Впрочем, это благополучие было только на поверхности. Действительно, внешне было все отлично: Максимилиан увлекался наукой, Мария — искусством. В нем вдруг пробудился интерес к электричеству, точнее, к гальванопластике, ради которой в Зимнем дворце Макс оборудовал химическую лабораторию и проводил — к удивлению всего двора — опыты, а потом построил за Обводным каналом металлический завод, на котором начал строить первые русские паровозы. Но особенно любил Максимилиан горное дело и месяцами пропадал на уральских и иных заводах. Такого человека в семье Романовых — военных и бездельников — после Петра Великого не бывало! Известен он и своей памятной для всех благотворительностью. Так, с легкой руки Макса на Вознесенском проспекте была построена лечебница для тогдашних бомжей, которая и до сих пор, несмотря на множество перемен в бывшей столице империи, носит его имя — Максимилиановская клиника.

Увлечение Марии было более утонченным: она без памяти любила искусство, обладала чувством меры и вкуса. Личные покои Мариинского дворца до сих пор свидетельствуют об изящном вкусе его хозяйки: люстра синего стекла по ее эскизам, хрусталь на столе, сверкающий в лучах заходящего солнца. Дворец становился местом приемов выдающихся художников, музыкантов и писателей. Там не было скучно, как часто бывало в других светских салонах. Хозяйка, сверкающая красотой, отличалась, как писал В. Соллогуб, «необыкновенно тонким пониманием в живописи и скульптуре... В ее роскошном дворце строжайший этикет соблюдался только во время балов и приемов, в остальное же время великая княгиня являлась скорее радушной хозяйкой, остроумной благосклонной».

Впрочем, не будем особенно умиляться и заливать текст патокой: справедливость требует отметить, что Мэри и Макс были людьми сложными, противоречивыми. Анна Тютчева отметила в Марии «не без неприятного изумления, наряду с блестящим умом и чрезвычайными художественными вкусами, глупый и вульгарный цинизм». Уже через несколько лет после переселения во дворец за блестящим фасадом семейной жизни четы Лихтенбергских скрывались одни руины. Макс прославился многочисленными амурными историями, а Мария попросту поселила своего любовника графа Григория Строганова во дворце. Известно, что она родила четверых детей. В царской семье были уверены, что только двое первых (мальчик и девочка) являются детьми Макса, а двое младших сыновей — дети Строганова.

Неизвестно, чем бы закончилась эта история, но в 1852 году тридцатипятилетний Максимилиан, вернувшись с уральских заводов, страшно простудился, простуда развилась в воспаление легких, и он умер. Тем самым он развязал руки своей супруге, с которой виделся только за обедом да на приемах. Не прошло и двух лет после смерти мужа, как Мэри тайно венчалась с Григорием Строгановым на даче в Гостилицах. Об этом браке мало кто знал — все как огня боялись гнева императора Николая I. Как известно, государь был мил и трогателен только с детьми. Он более всего хлопотал о репутации своей семьи, сильно подмоченной его развратной бабкой Екатериной Великой, амурными шалостями отца, императора Павла I, побочной семьей другого брата — Александра I. И тут, если бы он узнал о тайной связи Марии со Строгановым, он бы в праведном гневе не пощадил любимой дочери, упрятал бы ее в монастырь. А Строганову наверняка пришлось бы тянуть солдатскую лямку где-нибудь на Кавказе. Все хорошо помнили печальную историю любимого брата цесаревны Марии Александровны Александра Гессенского и увлеченной им фрейлины — император Николай навсегда изгнал обоих виновников из России и лишил содержания!

Страх тайных супругов был так велик, что они утаивали свой брак даже и после смерти Николая в 1855 году. С большим трудом брат Марии император Александр II и его жена императрица Мария Александровна уговорили вдовствующую императрицу Александру Федоровну примириться с этим мезальянсом — как и покойный муж, она считала неприемлемыми морганатические браки...

Мария умерла в 1876 году, намного пережив обоих своих мужей. Она тяжко и долго болела и была очень огорчена, когда увидела, как на площади перед дворцом поставили памятник ее отцу, императору Николаю I. Сам по себе памятник Клодта, слов нет, был хорош... но почему государь сидел на коне, повернувшись спиной к окнам дворца своей любимой дочери? Она никогда не видела его таким холодным и отчужденным. С первых лет счастливой жизни в этом дворце — великолепном подарке любимой дочери — Мэри помнила, как он, могучий, мужественный, добрый, красивый рыцарь, быстрыми, широкими шагами пересекал Синий мост и еще издали, увидав дочь в окне, улыбался ей и махал белой перчаткой...

Княгиня Юрьевская: Екатерина, не ставшая императрицей