Помоги проекту - поделись книгой:
Все сели за стол – все, кроме Жэньди.
– Госпожа Чан, – сказал он, – я хочу рассказать историю.
Пэйи уставилась на него с таким же любопытством, как утром, когда он говорил с герцогом, но госпожа Чан вовсе не выглядела удивлённой. Она кивнула, и Жэньди начал свой рассказ.
Магистрат Тигр очень гордился императорскими призами. Ган он наполнил водой с золотыми рыбками и поставил на самое видное место в зале для приёмов. А прямо над ганом, на полку высоко под потолком, он поместил бело-голубую миску для риса на золотой подставке. Всем посетителям, желая впечатлить их своей мудростью, он рассказывал, как ответил на немыслимо сложные загадки императора.
Сын магистрата Тигра презрительно хмыкал, вновь и вновь слушая отцовский рассказ, который от раза к разу обрастал всё более удивительными подробностями. «Он нам даже спасибо не сказал, – говорил мальчик сестре, обиженно выпятив губу. – Миска и ган по праву должны быть нашими!»
Со временем обида не утихала, а лишь разгоралась сильнее. И вот однажды мальчик стоял на пороге отцовского зала для приёмов – входить туда ему было запрещено – и жадно вглядывался внутрь. Золотая подставка вспыхнула на солнце. Это знак, решил мальчик. «Я только посмотрю», – сказал он себе и вошёл.
Неслышно, на цыпочках, он приблизился к большому гану. Ган был выше него и шире в обхвате и походил на сосуды, в которых делают вино. Только, в отличие от простых и грубых глиняных ганов, этот был из тончайшего фарфора, на ощупь гладкого и холодного, как отполированный нефрит. Мальчик привстал на полку и заглянул в ган. Дюжина оранжевых рыбок резвилась в воде, словно маленькие колышущиеся огоньки. На мальчика взглянуло его отражение – в глазах плескалась тайна, – и над головой что-то ярко полыхнуло.
Он посмотрел вверх и увидел высоко над собой бело-голубую миску для риса, застывшую на золотой подставке. Мальчик потянулся за ней, но рука его доставала лишь до дна подставки. Он забрался повыше, на полку, что висела над ганом. Дотянется ли он до миски? Да!
– Что ты делаешь? – раздалось у него за спиной.
Мальчик резко развернулся – и, к своему изумлению, увидел сестру. Она смотрела на него разинув рот. Но не успел он вымолвить и слова, как бесценная миска выскользнула у него из пальцев. Он, судорожно пытаясь поймать миску, наклонился, покачнулся, поскользнулся и – плюх! – упал прямо в ган!
Холодная вода обожгла, заполнила глаза и рот. Он бился локтями о скользкие стенки, но не мог нащупать край. Плыть он не мог – было слишком тесно. Дна под ногами не было. Мальчику казалось, что невидимые руки тянут его вниз. Он бился и извивался, но вода давила, не выпускала. Лёгкие уже горели огнём – сухим, жарким, удушающим. Он смутно слышал крик сестры. Руки у неё были слишком короткими, чтобы дотянуться до него, и слишком слабенькими, чтобы перевернуть тяжеленный ган. Ей бы надо позвать кого-нибудь на помощь, подумал он, погружаясь во тьму. Но уже поздно. Он тонет, тонет…
Хр-р-рясь! Вода отхлынула от лица, и мальчик оказался на полу, захлёбываясь и кашляя. Сестра была рядом, она держала его голову. О, воздух, прекрасный, сладкий воздух! Тьма в глазах отступила, и он понял, что произошло.
Сестра не могла ни вытащить его, ни перевернуть ган, а позвать на помощь она боялась, поэтому она взяла со стола тяжёлый чернильный камень и что было сил метнула в ган. Тонкий фарфор треснул как яичная скорлупа, и тогда она разломила ган и сумела вызволить брата. До чего же она умна! Мальчик смотрел на неё с благодарностью.
– Это ещё что такое? – раздался грозный рёв, и дети задохнулись от ужаса. Отец!
Острый, пронзительный взгляд магистрата Тигра охватил сразу всё: промокшего до нитки сына, побелевшее лицо дочери, упавшую на пол миску для риса, лужу воды, умирающих рыбок и, наконец, осколки его дорогого, бесценного, подаренного императором гана.
– Мой… ган… мой… – Хриплый его голос перерос в громовой рёв раненого зверя. Дрожащими руками он схватил осколки и уставился на них, не веря своим глазам. – Он разбит!
– Это сделала я, – сказала девочка дрожащим голосом.
– Чтобы спасти меня! – быстро добавил мальчик. – Я тонул!
– А МНЕ ПЛЕВАТЬ! – взревел магистрат Тигр, и в этом рёве смешались боль и гнев. – МОЙ ГАН! ПОДАРОК ИМПЕРАТОРА!
– Мы больше не будем… – прошептала девочка, всхлипнув.
– БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТЕ? ВСЕГО ЛИШЬ ТОЛЬКО БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТЕ? АХ ВЫ НИЧТОЖНЫЕ ЧЕРВЯКИ! – Ярость магистрата Тигра взорвалась фейерверком и обрушилась на детей тысячью петард. Он потрясал осколками гана. – ДА ЭТИ ОБЛОМКИ ВО МНОГО КРАТ ЦЕННЕЕ, ЧЕМ ВЫ!
Девочка трепетала, как воздушный змей, подхваченный тайфуном, но мальчик оставался странно спокойным. Как будто красный уголёк, медленно тлевший внутри, внезапно разгорелся. Отец видел сына на полу, отец понял, что сын едва не утонул, – но бросился не к нему, а к разбитому гану!
Сердце мальчика сжалось от горечи и обиды; ярость, всколыхнувшаяся в нём, была сродни отцовской. Мать солгала ему! И сестра тоже! Все солгали! Отец рычал, лгал и обманывал не ради него! Отцу на него наплевать! Разбитый ган ему дороже сына! Мальчик внезапно ощутил, что ненавидит всех. Всех и всё. Мать, сестру, отца, свой дом. Пропади это всё пропадом. Пропади он сам пропадом.
С этой мыслью мальчик схватил мокрую, чудом уцелевшую миску для риса и встал. Не сказав больше ни слова, он вышел из зала, оставив за спиной и злобный рёв, и жалобные всхлипы.
– Но ведь это ещё не конец истории? – спросила Пэйи.
Жэньди пожал плечами. В небе, как и в столовой, стояла напряжённая тишина. Солнце уже опустилось за горизонт, но всё ещё было светло.
– Что было дальше? – настаивала Пэйи. – Что сделал мальчик?
Жэньди открыл было рот, но слова никак не находились.
– Он убежал, верно? – мягко сказала госпожа Чан. – Убежал, потому что не мог оставаться в доме, где кусок фарфора любили больше, чем его.
Жэньди по-прежнему не находил слов. Небо порозовело.
– Наверное, он сбежал, прихватив с собой денег, – размышляла вслух госпожа Чан. – Но ведь деньги рано или поздно кончаются…
Жэньди снова не смог выдавить из себя ни звука. Розовое небо постепенно делалось лиловым. Золотистое сияние затопило комнату.
– Возможно, он даже продал свою дорогую одежду и прятался в повозках и кибитках, надеясь уехать как можно дальше от дома, и у него совсем-совсем ничего не осталось, кроме грязных лохмотьев, – продолжала рассуждать госпожа Чан. – Но, может быть, ему повезло и кто-то захотел нанять его для подсобных работ…
Слёзы подступили к глазам Жэньди, и из горла вырвался всхлип. Точно такой же печальный всхлип, который он так часто слышал от неба. Слёзы потекли градом, перед глазами всё расплывалось, и он не видел ни Пэйи, ни хозяина Чао, ни всех остальных, кто обступил его и утешал.
Не видел, но чувствовал.
Глава 31
В ту ночь Жэньди снова лежал в постели без сна. Он думал о Фане и Лю и обо всём, что случилось. Неужели отец и правда его ищет? Жэньди запутался в своих мыслях и чувствах. Он смотрел в чёрное небо и слушал стоны, которые отдавались в ушах всё громче.
Кто же это плачет – или что же? А главное (об этом Жэньди задумался впервые) – из-за чего? Если кому-то плохо, больно, страшно, то почему никто ему не поможет?
Но госпожа Чан сказала, что ей слышны лишь слабые отголоски. А остальные, похоже, вообще ни сном ни духом. Интересно, а господин Шань? Жэньди вспомнил, как господин Шань выпрямился и замер, когда раздался стон. Может быть, он тогда что-то услышал? Но неужели никто не слышит эти звуки так, как слышит Жэньди? Этот жалобный, призывный стон, который зовёт, и просит, и молит?
Он сел на кровати. Тот, кто там плачет, делает это уже много недель! Может быть, никто ему до сих пор не помог, потому что Жэньди – единственный, кто по-настоящему слышит его. Его внезапно охватил стыд. С тех пор как до него начали доноситься эти стоны, он всегда думал только о себе и никогда – о неведомом страдальце и о том, чем ему помочь.
Ну что же, решительно подумал Жэньди, теперь-то он разузнает и поможет. Настал его черёд спасать других. Он встал, достал из комода простую тряпичную сумку, которую сложил, казалось бы, так давно – и принялся перебирать свои пожитки. Что может пригодиться для такого случая? Запасная одежда? Ткань для перевязки? Нож? Может быть, это плач от голода? Тогда нужна ещё еда и кувшин вина…
Жэньди на цыпочках прошёл в кухню, собрал всё, что, как он думал, могло ему пригодиться, и забросил сумку на плечо. Сумка стала довольно увесистой. Потом взял фонарь, до краёв заправленный маслом, и крадучись вышел из гостиницы.
Тёмная ночь была полна печальных стонов, и на миг Жэньди показалось, что они доносятся прямо с чистого неба над головой. Он вслушался и определил направление. Посветив туда фонарём, он ахнул.
Стоны доносились с Каменного Блина! Каменного поля, которое простиралось на сотни ли! Он же там заблудится!
Стоны повторились. Жэньди глубоко вздохнул. Может, тот, кто плачет, оттого и плачет, что заблудился? И если Жэньди хочет его спасти, ему никак нельзя заблудиться самому. «Нужно пометить мой путь, – сказал он себе, – чтобы найти дорогу назад».
Он развернул фонарь обратно и осветил двор гостиницы, надеясь найти что-то подходящее. Свет фонаря выхватил из темноты холмик пустых улиточьих панцирей – отходы от нового блюда в кухне хозяина Чао. За день на солнце панцири высохли, и их была целая гора.
– Вы-то мне и пригодитесь, – прошептал Жэньди, горстями ссыпая панцири в карманы.
Ветер донёс до него ещё один жалобный всхлип, и Жэньди ступил на каменное поле. Он поднял фонарь повыше и оглядел бескрайнюю черноту, что простиралась перед ним. Уронил себе под ноги улиточий домик, прислушался и шагнул вперёд. Так он и шёл, шаг за шагом, время от времени бросая раковины, пока не превратился в точку, в светящуюся булавочную головку, словно звезда на ночном небе.
Глава 32
Жэньди казалось, что он прошагал уже много-много ли. Карманы потихоньку пустели, панцири улиток он теперь бросал всё реже и уже начал беспокоиться, что их не хватит. Но как только они кончились, он увидел впереди кое-что ещё, кроме плоского камня и чёрного неба. Высокая, раскидистая тень дерева тянулась к Звёздной Реке, словно рука, манящая за собой. Подойдя поближе, Жэньди разглядел и каменный мостик, что раскинулся над озером. И озеро, и мостик были почти незаметны в темноте.
Жэньди с фонарём в руке шёл по мостику в круге света. Когда он увидел своё отражение в водной глади, ему показалось, что он шагает по ночному небу, потому что граница между небом и водой была незаметна. С каждым его шагом стоны становились всё громче, всё настойчивее, поэтому он не сомневался, что идёт в верном направлении.
Он сошёл с моста на траву. Приозёрная трава была мягкой и влажной, такой непохожей на выжженные растения в Деревне Ясного Неба. Подняв фонарь повыше над головой, Жэньди разглядел впереди невысокие холмы.
Стоны стали ещё громче, и Жэньди нахмурился: ему показалось, что они доносятся откуда-то изнутри холмов!
Вытянув вперёд руку с фонарём, он вглядывался во тьму. На склоне одного из холмов ему померещилось большое чёрное отверстие. Уж не пещера ли? Он подошёл ближе – и в ушах у него зазвучали слова госпожи Чан: «
Жэньди огляделся по сторонам, фонарь покачивался в руке. Да ведь госпожа Чан описывала именно это место! Озеро. Высокое дерево. Древняя пещера. Не хватало только горы. Стоя перед входом в пещеру, Жэньди внезапно ахнул, потрясённый своей догадкой. Это что же выходит: здесь живёт Белый Тигр? Но ведь Белого Тигра давно нет. Кто же здесь стонет всё это время – какой-то другой свирепый зверь?
Из черноты внутри холма раздался очередной стон – тяжкий и скорбный, словно погребальный звон храмового колокола. Но в этом траурном звуке слышалось и кое-что ещё: просьба, мольба, словно эхо того, что скрывалось у Жэньди глубоко в сердце – и что побудило его наконец шагнуть в пещеру.
– Эй, – окликнул он. Слабый и неуверенный голос растворился в бесконечной тьме. Воздух в пещере был прохладным, земля под ногами мягкой. – Кто здесь?
Ответом ему стал новый стон. Жэньди поднял фонарь ещё выше. Впереди что-то было. Что-то очень большое. Он не понимал, что именно. Больше лошади и странно бесформенное. И оно светилось жутким зеленоватым светом. Что же это? Жэньди сделал несколько осторожных шажков. Фонарь в руке дрожал и трясся.
Внезапно бесформенная масса открыла глаза. Огромные, как две круглые дыни, они выпучились и уставились на Жэньди. Это были глаза жабы! Жабы чудовищных размеров!
Глава 33
Жэньди завопил и бросился назад, и сердце его стучало громче, чем шаги. Страх затопил всё его существо, не давая мыслить здраво. Настоящая Ядовитая Жаба? А если она дохнёт на него своим смертоносным ядом? Он вырвался из холма, трясясь и задыхаясь.
Прохладный ветерок с озера подул на него – словно ласково погладил. Свет фонаря рисовал мерцающие звёздочки на озёрной ряби. Эта мирная картина слегка успокоила Жэньди. Но как только ему удалось восстановить дыхание, из глубины холма снова раздался стон. Но теперь он звучал не грозно, а печально. Жэньди сразу вспомнил глаза. Глаза этой чудовищной жабы были полны грусти и боли. Вот такие же глаза были у жабы господина Шаня, когда ей отрезали лапку, подумал Жэньди, и в сердце у него кольнуло.
А если эта гигантская жаба – вовсе не Ядовитая Жаба, подумал он. Мысли лихорадочно заметались в голове. Что, если… что, если это жена Ван И? Что, если госпожа Чан ошиблась и жена Ван И так и не превратилась обратно в женщину, а осталась жабой? И, когда луны не стало, жаба застряла на земле и прячется в холме?
Из пещеры показался слабый свет. Жаба идёт за ним! Она шлёпает медленно, думал Жэньди; к тому времени, как она покажется, он успеет убежать. Жэньди посмотрел на мост, но не тронулся с места. Он стоял и ждал.
Наконец жаба появилась, освещая своим зеленоватым свечением всё вокруг, словно огромный бесформенный фонарь. Она была так огромна, что Жэньди едва доставал ей до колена. Бородавчатая кожа вблизи выглядела обветренной, изъязвлённой. Жэньди снова содрогнулся от её уродства, но жаба опять издала жалобный стон, и страх уступил место состраданию.
Странное зеленоватое свечение исходило из раздутого живота, придавая жабе больной и измученный вид. Немудрено, что она так медленно передвигалась. Она поддерживала брюхо передними лапами и тяжко охала.
Может быть, подумал Жэньди, она наглоталась светлячков, как жаба господина Шаня? Тогда, по крайней мере, понятно, отчего у неё болит живот. Должно быть, она умяла их целую гору, иначе брюхо не раздулось бы так сильно.
Жэньди ощутил вес сумки на плече и вспомнил про вино. Вдруг от вина жабе станет легче?
– Думаю, это поможет от боли в животе, – сказал он, протягивая жабе кувшин. В ночной тьме слова эти ему самому показались дикими и неуместными. – Хочешь попробовать?
Жабьи веки приподнялись, и чёрные, как арбузные семечки, глаза уставились на кувшин.
– Это Сыновнее вино, – сказал Жэньди. – Хорошее. Я точно знаю. Его изобрёл мой отец.
Жаба издала вопросительный звук, и Жэньди, чтобы заполнить молчание (а может, уже по привычке), начал рассказывать историю.
Когда моя мать впервые забеременела, мой отец, магистрат, был вне себя от радости. «У меня будет наследник! – ликовал он. – Моя кровь, кровь величайшего правителя и героя, будет течь в его жилах!»
К рождению младенца он решил закатить пир на весь мир. Он велел слугам откормить свинью, подготовить восемьдесят восемь бутылей лучшего рисового вина и устроить в городе небывалое празднество. Он веселился и принимал поздравления, хотя его жена ещё не родила.
Моей матери это не нравилось, она беспокоилась, но в сознании отца его сын уже существовал – и обладал могуществом, храбростью и мудростью под стать бессмертным. «Мой сын станет князем, – думал он, упиваясь этой мыслью, – а его сын – императором, и наша династия будет править вечно!»
Так что, когда у него родилась дочь, отец был безутешен. Когда повитухи сказали, что моя мать родила девочку, лицо отца почернело, как прогоревшее полено, и он вылетел из комнаты, даже не глянув на ребёнка.
– Девчонка! – проговорил он с горечью и презрением.
Отец разозлился на дочку так, как будто она неведомым образом похитила у него долгожданного сына. В гневе он развернул всех гостей от порога и отправил прочь, яства для пира велел бросить свиньям, а бутыли с вином закопать в землю, да поглубже. На тех, кто осмеливался подступить к нему с поздравлениями, он гневно рычал и велел им убираться с глаз долой.
Весь следующий год моя мать и слуги старались держать девочку подальше от отцовских глаз. Гнев его постепенно утих, но недовольство осталось. Когда моя мать призналась ему, что снова ждёт ребёнка, он только и фыркнул: «Что, опять девчонка?»
На этот раз отец не закатывал пиров, не делал вина и не бахвалился. Он помнил, какое унижение пережил год назад, и теперь не осмеливался даже мечтать о сыне.
Но когда ребёнок родился, это оказался я! Мальчик! Отцовская мечта сбылась!
Отец был сам не свой от радости и гордости. Он по-петушиному важно вышагивал и издавал ликующие крики. Он пригласил всю округу – и важных вельмож, и простолюдинов – на пир, какого, по его словам, свет ещё не видывал.
Но поскольку отец не подготовился заранее, теперь всё делалось в великой спешке. Слуги метались от бакалейщика к зеленщику и обратно; тут же зарезали свинью – разжиревшую до немыслимых размеров; повара трудились без сна и отдыха: всю ночь они красили куриные яйца в красный цвет, и руки у них тоже стали красными до самых плеч, а поутру, едва пропел петух, бросились жарить, варить и печь, так что друг друга не видели из-за густого пара, напоминавшего дым. Они жарили золотые кунжутные шарики, пухлые, как сливы, они раскладывали по тарелкам имбирь, нарезанный тончайшими прозрачными полосками, точно лепестки цветов. Тёмно-медовую свинину украшали нефритово-зелёные листья салата, а белые пельмени плавали в мисках сладкого супа, точно облачка. Слуги с гордостью расставляли блюда на столах.
– Но где вино?! Что за праздник без вина? Несите его немедля! – потребовал отец.
Слуги попятились и растерянно переглянулись. Вино не сделаешь за минуту. Как же быть?
Внезапно один из них кое-что вспомнил.
– У нас есть восемьдесят восемь бутылей вина, которое мы закопали, когда у магистрата родилась дочь, – сказал он. – Надо их выкопать!
Поделиться книгой: