Помоги проекту - поделись книгой:
После вечернего богослужения мы отправились домой. Я всю дорогу молчал, злился на Доменико за то, что он связался с этим невыносимым человеком. Гаэтано по дороге пародировал старика Ардженти, изображая приступы радикулита и завывая трясущимся голосом, затем он переключился на остальных хористов. В изощрённости обзывательств и прочих эпитетов он переплюнул местного шута Спинози. Досталось всем, за исключением, как ни странно, Доменико, который, сославшись на плохое самочувствие, сегодня не пел, передав «эстафету» Энрико Роспини.
Когда мы вернулись в дом Кассини, нас встретила синьора Катарина:
— Наконец-то вы пришли, я как раз испекла пряники с изюмом (как я позже узнал, любимое лакомство Эдуардо).
Синьора усадила нас за стол, а сама удалилась в свою комнату, должно быть, она уже поняла, какого монстра мы притащили в дом. Каффарелли, не подождав, пока старшие сядут за стол, набросился на пряники. Наверное бедных студентов в этой Неаполитанской Консерватории голодом морили.
— Ваш голос, синьор, прекрасное снотворное, — в очередной раз сообщил мне Каффарелли, запихивая в рот очередной пряник и раскачиваясь на стуле. — Я три раза уснул, слушая ваше соло, причём все три раза мне приснился кошмар!
— Минуточку, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, как я пою. Напомню, что я вообще не певец и оказался здесь случайно.
— Вот я понимаю, умный человек! Сам понял, что в опере ему не место!
— Синьоры, прошу, не ссорьтесь, — пытался разнять нашу словесную драку Доменико. — Алессандро только недавно начал заниматься музыкой под моим чутким руководством и для начинающего делает большие успехи.
— Вашему ученику помирать пора, а не учиться, — усмехнулся Гаэтано.
— Не беспокойтесь, раньше вас я точно не умру, синьор, — мрачно пошутил я. Если, конечно, выкарабкаюсь из этого времени.
— Да что же вы такие злые! — возмутился Доменико. — Нашли о чём говорить. Давайте поговорим лучше о музыке.
— Мне априори скучно говорить о музыке с вами, господа, — Гаэтано начал картинно зевать. — Вы же в ней не разбираетесь.
— Отлично, тогда поговорим о задачах вариационного исчисления, — как ни в чём не бывало, предложил я. У меня возникло непреодолимое желание «добить» этого парня.
— Принимаю вызов! Маэстро Кассини поёт мелодию, а я добавляю вариации!
— Что ж, Доменико, придётся тебе включить всю свою фантазию и спеть арию функционала обобщённой энергии.
— Вы издеваетесь, господа! Слушать вас больше не хочу! — Доменико резко поднялся из-за стола и убежал по лестнице на второй этаж. Сам виноват, подумал я. Нечего было приглашать Гаэтано.
— Я тоже, пожалуй, пойду. С вами противно сидеть за одним столом, синьор.
Я встал и демонстративно ушёл в комнату. Послышался грохот, должно быть, Каффарелли наконец-то упал со стула.
Доменико не шутил: Гаэтано и правда поселили в мою комнату, выделив ему почётную кровать, а меня отправив на старый диван. К тому же, по убедительной (хотя, по моему мнению странной) просьбе Доменико, мне пришлось спать в верхней одежде «дабы не смущать юного воспитанника Консерватории». Ладно, думаю, можно и потерпеть, это только на пару дней. Да и ничего криминального, я надеюсь, он пока не будет устраивать.
Однако уже к полуночи я взвыл от этого невыносимого общества: Гаэтано и не собирался спать. Он ворочался, скрипел кроватью, что-то бормотал вслух, полез под кровать, долго ползал под кроватью, а потом вдруг вскочил и куда-то понёсся, при этом уронив канделябр и устроив жуткий грохот.
— Можешь уже наконец улечься?! — прикрикнул на него я. — Мне вставать через три часа!
— Кто вы такой, чтоб мне указывать? Какой-то там солист какой-то там капеллы. А, конечно же, ещё механик.
— Не механик, инженер — магистр вычислительной математики.
— Да хоть профессор, всё равно главную роль буду я петь, а не вы!
— Больно нужна мне эта главная роль, — вздохнул я. В обществе этого будущего оперного гиганта я чувствовал себя жалким клопом, в коего превратил себя сам, своими фобиями и комплексами.
Наконец, я уснул. Наверное, минут на десять. Проснулся от того, что над моим ухом раздался крик.
— Не могу здесь спать! — Гаэтано театрально заламывал руки. — Под кроватью Сатурн[24] прячется.
Тут мне уже стало страшно. Откуда он узнал про Кроноса под кроватью?
Много лет назад, когда я был ещё ребёнком, мне всё казалось, что под моей кроватью прячется жуткий хтонический[25] монстр с бородой из морской тины и серпом вместо руки. Каждую ночь, стоило мне только закрыть глаза и уснуть, как это чудовище вылезало из своего убежища и подкрадывалось ко мне, зловеще поблёскивая жутким серпом.
— Ты кто? — в ужасе спрашивал я, заматываясь в одеяло.
— Я титан Кронос, — жутким голосом, как в замедленной записи, отвечал он.
— Что тебе нужно?
— Возмездие. Страшное возмездие князю Фосфорину за убитого греческого мальчика.
— Князь Фосфорин умер сто лет назад! — в слезах шептал я, маленький восьмилетний ребёнок. — А дворец его разрушили большевики и выстроили на его месте бассейн!
— Он не признал свою вину. И ты будешь последним его потомком, ха-ха-ха!
С ужасающим смехом он взмахивает серпом… Я с криком просыпаюсь в холодном поту.
К сожалению, несмотря на то, что я всегда был реалистом и в сказки не верил, не могу не признать, что жуткий монстр из сна в каком-то смысле сделал своё дело: на мне род Фосфориных пресёкся.
— Вы живы, синьор? — я очнулся от того, что Гаэтано тряс меня за руку.
— К вашему сожалению, пока да. Не переживай, Кронос уже нам не страшен. Его сожрала его супруга Рея, превратив в дождевого червя, а сама обратившись цаплей, — мне пришлось выдумать весь этот бред, чтобы хоть как-то успокоить переволновавшегося Гаэтано.
— Что за сказки старого кретина? Я только что видел его под кроватью. Предлагаю организовать поисковую экспедицию…
— Ложись спать, фантазёр, — грубо прервал его я. — Или поедешь в гостиницу к клопам.
Гаэтано немного повозмущался, но всё же вскоре уснул. Теперь уснуть не мог я. Ещё немного поворочавшись на неудобном диване, я разозлился и вышел из комнаты.
Выйдя в коридор, я обнаружил зрелище, заставившее меня усмехнуться: по коридору в ночной рубашке, как привидение, крался Эдуардо, в руках у него был пряник. Этот негодяй ради лакомства нарушил обещание, и теперь должен быть наказан.
— Доброй ночи, синьор, — я тихо поприветствовал Эдуардо. Бедняга обернулся и выронил пряник.
— Нехорошо разбрасываться хлебом, — я попытался быть строгим и серьёзным, хотя самому было смешно.
— Не ваше дело! — огрызнулся Эдуардо. Он попытался убежать в комнату, но был бесцеремонно схвачен длинной клешнёй питерского сопраниста.
— Отпустите! А то я сейчас вас ножиком…
— Нашли, кого ножиком пугать, — горько пошутил я. — Вы зря боитесь меня, синьор. Я не монстр, не гоблин и не пришелец с другой планеты. Я такой же человек, как и вы. Просто мне чуть меньше повезло, чем вам.
— Уберите руки от меня. Это мне не повезло — с братом и его друзьями. Чтоб вы знали, я вас всех презираю, ненавистные евнухи с отвратительными голосами и карикатурной внешностью. Вы позор Италии.
— Поймите, в существовании virtuosi не виноваты сами virtuosi. Мы всего лишь жертва… чьей-то жестокой игры.
— Я знаю, чьей. Это всё Папа. Говорят, из-за него даже один английский король перешёл в протестантизм.
— Знаю я этого короля, это Генрих Восьмой. Нашли, с кого брать пример. Но он всё-таки был королём Англии, а вот вам подобные выступления непозволительны. Чего доброго, обвинят в измене и повесят.
— Мой отец был бы согласен со мной. Он перестал уважать Папу после того как это сделали с моим братом.
— Ваш брат гениальный певец и учитель. И он тоже не виноват в том, что сделали. Он не заслужил подобного отношения с вашей стороны.
— Может он и хороший учитель. Но как певца я его не воспринимаю. И как брата тоже. Я никогда не видел отца! А будучи маленьким, искренне надеялся, что Доменико станет для меня той поддержкой, тем образцом мужского поведения, которого младшие сыновья ждут от старших. Но нет, сколько я его помню, ничего мужского в его поведении нет и не было.
— Какая у вас разница в возрасте? — спросил я.
— Когда я родился, Доменико было шестнадцать лет.
Нет, не может быть. Всё это время я считал Доменико своим ровесником, а оказалось, что ему вот-вот стукнет тридцать. Но если это так, то ты очень хорошо выглядишь для своего возраста.
— Может Доменико и нельзя назвать образцом мужского поведения, но человек он хороший. Он многое сделал и для вас, и для сестры. И для меня тоже.
— Ничего себе, для сестры! Он же её в монастырь упрятал!
— Не в монастырь, а в школу Ла Пьета, в которой преподаёт, между прочим, великий Вивальди. Он поможет синьорине Кассини сделать музыкальную карьеру.
— Зачем девчонке какая-то карьера? Пусть лучше готовит и прибирает.
— Что-то у вас, синьор, устаревшие взгляды. Вы не задумывались о том, что если женщинам позволят петь в театре, то и необходимость в «виртуозах» пропадёт?
Эдуардо не нашёл, что сказать. Вероятно, его несколько удивило это заключение.
— Придётся когда-нибудь выбирать: сотни, тысячи загубленных жизней или, может быть, не настолько сильные, но, согласитесь, гораздо более приятные голоса прекрасных дам.
— Логично, — угрюмо проворчал Эдуардо. — А можно вопрос?
— Да, конечно, задавайте, — ответил я.
— Там, откуда вы приехали — тоже так много… таких как вы?
— Не думаю. У нас это не принято и не приветствуется.
— А почему это с вами сделали?
— Трудно сказать. Но, поверьте, я не хотел этого. Я ведь тоже был обычным парнем, увлекался математикой и ещё много чем, планировал жениться и создать семью, когда вырасту. Но в какой-то момент я заболел, и всё рухнуло. А врач оказался негодяем и жуликом, «немножечко» ухудшившим диагноз, чтобы получить побольше денег.
— Я бы его повесил, — вздохнул Эдуардо. — Такого великого человека погубил.
— Бросьте, синьор, — засмеялся я. — Обычный я человек. Малость только математику знаю.
— Вот поэтому и великий. Я всегда уважал тех, кто знает математику. Вот только у меня с ней последнее время плохи дела.
— Что ж, если надумаете, готов предложить свою помощь.
— Подумаю, — ответил Эдуардо и, сжав в кулаке пряник, побежал к себе в спальню. Но потом остановился и повернулся ко мне лицом, стараясь не смотреть в глаза:
— Простите меня за тот гадкий свёрток, который я подсунул вам под дверь в первую ночь.
— Ерунда, — отвечаю я. — Сам таким был, мелким хулиганом. Однако уже поздно, а мне вставать в Капеллу.
— Доброй ночи, синьор Фосфоринелли!
— Вам доброй, синьор Кассини, — ответил я и поспешил вернуться в комнату, где сном младенца спал будущий оперный Primo.
Глава 9. Магнитный голос, красно-чёрные деревья и уроки арифметики
Мой голос для тебя и ласковый, и томный
Тревожит поздное молчанье ночи тёмной…
Проснулся я около двух часов ночи оттого, что услышал доносящиеся из гостиной звуки клавесина. В последние несколько дней этот инструмент стал для меня чем-то вроде будильника, словно напоминающего, что пора заниматься.
Осторожно, чтобы не разбудить маленького гения, я, сделав пятнадцать отжиманий от пола, вышел из комнаты и спустился по лестнице в гостиную. Мне предстало впечатляющее зрелище: в полумраке за клавесином сидел Доменико в зелёном халате и играл что-то потрясающее. Потом он начал петь, и я невольно застыл за дверцей шкафа.
Этот глубокий, бархатистый тембр в сочетании с аккуратной, почти ювелирной манерой исполнения, проникали прямо в сердце. Мне казалось, я схожу с ума, этот голос лишал меня разума и затягивал в своё магнитное поле.
Вчера я слышал, как поёт Каффарелли. Признаю, его голос был совершенным, холодного инструментального тембра, правильным, без единого изъяна. Но, видимо, нужен маленький изъян, чтобы зацепить за живое. Может это покажется странным, но мне в этом голосе словно чего-то не хватало. Каффарелли пел, как идеальный кастрат, как совершенный вокальный механизм. Голос же Доменико, пусть не столь технически выровненный, был более тёплым и каким-то… мягким, женственным. И настолько гармоничным и наполненным, что все технические несовершенства переставали для меня существовать.
«Танец это не только техника, это душа», как говорила великая Анна Павлова. То же самое я сейчас мог сказать и про пение.
Увы, моё созерцание прекрасного было жестоко потревожено ни с того ни с сего раздавшимся с лестницы «Браво, маэстро!». Я обернулся и увидел Гаэтано, который неистово аплодировал, стоя на ступенях. Доменико от неожиданности вскрикнул и выскочил из-за инструмента, громко захлопнув крышку клавесина.
— Присоединяюсь к восторженным репликам великого «виртуоза», — я вышел из своего убежища.
— Синьоры, зачем так меня пугать? — взволнованно вопросил маэстро Кассини. Судя
по внезапно раскрасневшимся щекам, Доменико не на шутку смутился. — Синьор Майорано, должно быть, шутит, думая, что старый маэстро выжил из ума и подражает оперным divo.
— Вовсе нет! — воодушевлённо воскликнул Гаэтано, спрыгнув через четыре ступеньки вниз. — По вам опера плачет, синьор! А вы сидите в этой дремучей Капелле и возитесь со всякими инженерами!
— Благодарю за комплимент, Танино. Но я сам решу, для чего мой голос и мастерство будут уместнее.
— Эх, ты, Доменико, — вздохнул я. — Тебе уже второй великий человек говорит то же самое, а ты остаёшься при своём.
— Вот когда третий скажет, тогда подумаю, — упрямо ответил маэстро.
— Тогда, Доменико, слушай, что скажу я, гость сам знаешь откуда. Ты создан для оперы. С твоим артистизмом в Капелле делать нечего.
— Что вы вдвоём ко мне пристали? Между прочим, эту арию я только что сочинил для тебя, Алессандро, чтобы укрепить средний регистр.
Поделиться книгой: