Программист в Сикстинской Капелле

— Где же? — не отставал любопытный Доменико.

— Вот честно скажи, ты веришь, что я из будущего? Если нет, то объяснение бессмысленно.

— Я верю тебе, Алессандро.

— Хорошо. Мне это трудно объяснить, исходя из временной разницы. За триста лет наука шагнула очень далеко, и фантастические машины, выполняющие почти всё, что ты захочешь, стали реальностью. Но для того, чтобы эти машины действительно выполняли желания, в них необходимо «вдохнуть жизнь». Для этого требуются усилия миллионов таких инженеров как я.

— Я не верю, что подобное возможно.

— Это так, поверь. Да, тебе придётся поверить мне на слово, потому что я не имею возможности предоставить доказательства; да, я, возможно, зря всё это рассказываю тебе, потому что ты ещё не застанешь эпоху технического прогресса. Но он произойдёт.

— Ничуть не зря. Мне интересно, каким образом ты и твои коллеги «вдыхают жизнь» в бездушную машину?

— Мы пишем инструкции на одном из специальных языков, похожих на английский, которые затем переводятся в машинный язык, тот, что понятен машине. Причём, если первые из них представляют собой обычные команды к действию, то последний состоит лишь из различных комбинаций нулей и единиц. Других символов машина не понимает.

— Всё-таки я не совсем понимаю смысл твоей работы. Ты пишешь письмо на английском, а слуга затем переводит твои слова на язык нулей и единиц?

— Почти так, только ещё одна особенность заключается в том, что этот слуга — тоже машина.

— Странная у тебя работа, — заметил Доменико. — Смотри, никому об этом ни слова. Ещё обвинят в колдовстве, в заговаривании неодушевлённых предметов.

— Буду нем как шкаф с нотами. Хотя… я не думаю, что шкаф с нотами всегда молчит. Прислушайся, мне кажется, я слышу оттуда разговоры.

— А вот это уже ненормально, — отвечает Доменико. — У тебя слишком богатое воображение.

— Может там кто-то прячется?

Мы открыли дверцу и обалдели: в шкафу сидел органист Аццури и страстно целовал скрипку, шёпотом объясняясь ей в любви.

— Простите, маэстро, не будем вам мешать, — подавляя смех, извинился Доменико.

— Всё-таки у старика патологическая страсть к древесным структурам, — потом заметил я.

— У него просто очень злая жена, — пояснил Доменико.

После мессы мы отправились к местному «кутюрье», чтобы снять с меня мерки. Для кафтана нашли на чердаке свёрток плотной ткани тёмно-синего цвета. Для камзола и бриджей ткань того же цвета пришлось покупать у местных ткачей по дешёвке. Синьора Кассини нашла у себя в ящике с рукоделием лоскутки белой ткани, из которых предполагалось сделать воротник и манжеты, поскольку обыкновенная белая рубашка стоила очень дорого. Часть денег, заработанных пением в Капелле, я, конечно же, отдал Доменико, но этого, по моему мнению, было недостаточно, чтобы отблагодарить за всё, что он и синьора Кассини сделали для меня. По дороге Доменико сообщил мне следующее:

— На следующей неделе я еду в Венецию, дабы навестить сестру. Если повезёт, вновь встречусь с маэстро Вивальди, очень талантливым композитором. Хочешь, поедем вместе?

— Конечно, я всегда мечтал познакомиться с великим классиком, — с воодушевлением ответил я. — Ты и правда лично знаком с Антонио Вивальди? — поинтересовался я.

— Да, знаком, — беспокойный взгляд чистых серых глаз на мгновение просиял какой-то детской радостью.

— Как вы познакомились?

— Пару лет назад, в театре «Капраника» маэстро ставил оперу. Я был в числе слушателей. Признаюсь, это потрясающее действо произвело на меня огромное впечатление. Маэстро сам играл первую скрипку и дирижировал оркестром. После спектакля меня попросили подойти к нему.

— Что он сказал тебе?

— Маэстро хотел послушать мой голос, которым так восхищался его высокопреосвященство. Я спел произведение, которое сам сочинил ко дню рождения кардинала. Маэстро Вивальди внимательно слушал меня, и когда я закончил, маэстро похвалил меня за пение и композицию. Я же сказал, что своими способностями я обязан лишь отцу и деду. И, конечно же, кардиналу Фраголини. А ещё он благословил меня петь в опере.

— Почему же ты в ней не поёшь?

— Не могу бросить хор.

— Вот я тоже так говорил про своё первое место работы, пока меня оттуда не выкинули. И правильно сделали. Потому что никакую карьеру в этой трясине я бы не построил.

Надо сказать спасибо синьору Страччи, он снял мерки довольно быстро и отпустил нас. Я в который раз вздохнул по технологиям дополненной реальности, а именно, мобильному приложению, сканирующему и измеряющему пространство.

Костюм был готов на следующий вечер, чему я был несказанно рад. Всё-таки в изготовлении костюма на заказ есть неоспоримое преимущество: не нужно идти в ненавистный магазин с ненавистными тряпками и примерять их в отвратительной душной кабинке.

Я глянул в серебряный поднос, служивший зеркалом. В целом, костюм сидел неплохо. Лишь неуклюжие чёрные кроссовки немного портили картину. Но это была единственная обувь, которую я мог носить.

— Вот теперь на тебя приятно посмотреть, — сообщил Доменико, когда я вылез из-за ширмы в новом костюме. — Вот только башмаки ну совсем неподходящие.

«А на тебя всегда приятно смотреть, моя садово-парковая муза». Поздравляю, Алессандро, ты окончательно спятил.

Глава 8. Театральный back-end и гость из Неаполя

За два дня до премьеры оперы «Вальдемар» мы втроём — я, Доменико и Карло Альджебри — отправились на экскурсию в театр. Карло давно обещал показать нам весь back-end этой сложной многоуровневой системы, в частности, машины, спроектированные им. В театре Карло хоть и не пел, но считался человеком уважаемым, и по его просьбе нам было позволено посмотреть театральные машины и механизмы.

Сначала мы спустились в трюм[21], и я не мог не заметить сходства между театром и каким-нибудь парусным кораблём — старинным линкором, бригом или галеоном, внутреннее устройство которых я изучал во время интерактивных 3D-экскурсий в Военно-Морском музее, куда ещё в детстве ходил с классом.

Так, например, я обнаружил в трюме рулевое колесо наподобие штурвала. Как сообщил Карло, этот штурвал являлся основным механизмом с ручным приводом, точно такой же установлен на чердаке над сценой.

В чердачном помещении также размещался механизм подъёма и спуска декораций: несколько витков каната намотаны на центральный барабан, который крепился на продольном вале. Концы каната шли через блоки к вертикальному кабестану, который как раз находился под сценой. Это был самый настоящий кабестан[22] для поднятия якоря. Говоря проще, этот механизм можно сравнить с воротом колодца, работающего в обе стороны: к обоим концам одной верёвки, намотанной на вал, вращающийся по очереди в обе стороны, прикреплялись две декорации, которые таким образом по очереди сменяли друг друга. Декорации сменялись посредством применения дешёвой рабочей силы.

На самом деле, и в трюме, и на чердаке, было ещё много чего интересного, и я бы, возможно, провёл там весь день, если бы не пришёл главный инженер, учитель Карло Альджебри, и не прогнал нас, троих капелльских зевак.

— Хватит глазеть, идите делом займитесь. Не мешайте подготовке к спектаклю!

Поэтому, дабы никого не замучить занудством, я перейду от частного к общему: с простейших механизмов переключусь на театральные машины. Например, на том же чердаке я обнаружил весьма странную конструкцию, внешне напоминавшую какого-то птеродактиля. Это был образец театрального транспорта, приводившегося в движение сотнями верёвок и подъёмников, по сути представляющий собой гигантскую марионетку. Далее был целый поезд тележек на колёсах, к которым прикреплялись картонные волны. Позже я заметил, что тележки представляли собой «кольцевой список», то есть первая и последняя были сцеплены в кольцо. Тележки приводились в движение набором механизмов, расположенных под сценой.

Да, здесь было на что посмотреть, и моя, возможно, едва зарождающаяся фантазия, освободившаяся наконец от гнёта технократической диктатуры левого полушария, уже рисовала мне сцены из давно забытых пиратских романов и фильмов. Вернусь в своё время, непременно напишу оперу «Остров сокровищ», в качестве декораций взяв 3D-модель этого корабельного закулисья.

По просьбе Доменико мы посмотрели также костюмы и декорации, которые хотя и были весьма живописными, но в отличие от механизмов не произвели на меня особого впечатления. В то время как синьор Кассини был в полном восторге от картонных дворцов и костюма Золотого Грифона. Наверное, если бы Доменико работал у нас в компании, он скорее всего был бы front-end разработчиком или веб-дизайнером.

Экскурсия близилась к концу, мы вышли в коридор, где я с интересом разглядывал барельефы на его стенах, как вдруг… Из холла послышались крики. Голос принадлежал, скорее всего, мальчишке, или очень юному «виртуозу». Однако, я успел расслышать кое-какие ругательства.

— Что там за шум в холле? — поинтересовался я.

— Сам не знаю, пойдём проверим, — ответил Карло.

Мы спустились в холл и увидели следующую картину: юноша лет четырнадцати или пятнадцати с живым подвижным взглядом, покрасневшим от злости лицом и длинными вьющимися каштановыми волосами, в скромном дорожном костюме и плаще, забрызганном грязью и таких же грязных сапогах, пытался проникнуть в театр, а двое почтенных мужей в пенсне и париках с буклями (директор и его помощник) держали парня под руки и не впускали.

— Как вы смеете, старые злодеи, меня не впускать! Я буду жаловаться маэстро Порпоре!

Тут вдруг у меня в голове щёлкнуло: в этом агрессивно настроенном подростке я вдруг признал будущего великого «виртуоза», Гаэтано Майорано, более известного как Каффарелли. Всё совпадает с тем, что я вычитал в своё время об этой скандальной личности в Иниернете: возраст, место и время дебюта и невыносимый вздорный характер.

— Синьоры! — крикнул я. — Прошу, впустите этого парня!

— С чего вдруг мы должны вас слушать, синьор? — холодно спросил меня помощник директора. — Я вас первый раз вижу.

— Да, вы вообще кто?! — возмутился будущий «оперный Юпитер», показав на меня пальцем. — Местный солист? Увольте, я с этим привидением петь не буду!

— Синьоры, Алессандро Фосфоринелли солист Сикстинской Капеллы, — вступился за меня Карло. — И тоже инженер, как я. А ещё он мой друг, чьё мнение я уважаю и прошу прислушаться к нему.

— Хорошо, синьор Фосфоринелли. Вы знаете этого дерзкого юношу? Кто он таков и по какому праву смеет врываться в театр в таком виде?

— Прекрасно знаю. Это Гаэтано Майорано, лучший ученик маэстро Порпоры. Он приехал принять участие в спектакле Доменико Сарро.

Кассини и Альджебри переглянулись. Никак, наверное, думают, Алессандро стал ясновидящим.

— Откуда вы меня знаете? Шпионы или наёмники что ли?! — вытаращив глаза, вопросил Гаэтано.

— Вас это не касается, синьор, — спокойно ответил я. — Скажите спасибо, что мы вообще здесь оказались, иначе пришлось бы вам плохо.

— Ничего не знаю, — проворчал директор. — Где сопроводительное письмо?

— Вместо сопроводительного письма будет небольшой экзамен, — отвечаю я. —

Синьор Майорано, если это и вправду вы, то прошу вас сейчас же, без промедления, спеть десятое упражнение из «листка Порпоры».

У бедняги при этих словах челюсть отвисла.

— Вы откуда про «листок» знаете? Маэстро его никому не показывал, кроме меня.

— Объяснения сейчас неуместны. Лучше сделайте то, что я прошу, иначе Италия лишится «золотого голоса», а вы встретите старость на паперти или в тюрьме.

Гаэтано, видимо, испугался, потому что не посмел меня ослушаться и спел всё упражнение с начала и до конца. Лишь услышав первую ноту, я понял: передо мной гений. Признаюсь, такого голоса я не слышал никогда и, скорее всего, больше не услышу. Его техника была настолько отточенной и совершенной, а тембр настолько идеально ровным и выразительным, что я мысленно (не без белой зависти) снял перед ним шляпу. Хотя, думаю, в том, что я услышал, больше заслуга маэстро Порпоры.

Надо сказать, Каффарелли заставил меня вспомнить юных олимпиадников из кружка программирования, сотнями щёлкавших сложные задачи, в то время как я десяток за один раз едва мог осилить. Я пришёл в этот кружок по знакомству, будучи уже студентом, разочарованным университетской программой, и, как следствие, выглядел старым дураком в глазах способных юношей и девушек десяти-пятнадцати лет, занимавшихся в кружке с детского сада. Правда, через пару лет я таки дорос до их уровня и даже помогал новичкам с решением, тем не менее, комплекс старого болвана засел глубоко в подсознании.

— Брависсимо! — в восторге воскликнул директор. — За всю свою жизнь я не слышал ничего более прекрасного! Заоблачный голос и ничем не уступающая техника. Узнаю школу маэстро Порпоры.

— Убедились? Теперь впустите его в здание театра, до премьеры всего ничего, — обратился я к директору.

— Я бы рад теперь впустить синьора Майорано, но спешу вас огорчить, синьор: предпоследняя репетиция закончилась ещё час назад. Завтра состоится генеральная.

— Подумаешь, я вообще могу спеть без репетиции. Арии я учил, остальное в руках гения импровизации.

— Надеюсь, что это так, — ответил я. — Однако, в следующий раз на репетиции не опаздывайте, синьор. Не то ваше место займёт Карло Броски.

— Ни за что! Не позволю никакому Броски занять место «лучшего певца в мире», как выразился мой учитель.

— Прекрасно. С вашего позволения, мы откланяемся, — я собирался уже уходить, мои товарищи уже ждали меня на улице.

— Стойте! А я? Куда я пойду? Я же не виноват, что этот старый хрыч Сарро сбежал как крыса с корабля и бросил меня в беде!

Позже выяснилось, что Гаэтано пару недель назад выехал из Неаполя в карете вместе с Доменико Сарро и по дороге так достал композитора, что тот в конце концов «забыл» невыносимого певца в гостинице. Гаэтано не растерялся: взяв коня, он один отправился в Рим. Однако сопроводительное письмо, выданное в Неаполитанской Консерватории, потерялось по дороге.

— Снимите номер в гостинице рядом с театром, говорят, там клопов не так много, — не без сарказма предложил я.

— Ненавижу клопов! — заныл Гаэтано. — Без них что, совсем нельзя?

— Алессандро, прекрати издеваться над бедным мальчиком, — услышал я из дверей мягкий голос Доменико. — Если хочешь, Танино, можешь остаться на пару дней у меня.

«Этот Доменико скоро поселит у себя дома пол-Италии, — я закатил глаза. — Нельзя быть таким добрым, этак все только сядут и поедут». Отведя Доменико в сторону, я тихо сказал ему следующее:

— Хорошо подумай, Доменико, прежде чем приглашать очередного virtuoso к себе на постой. Как бы Эдуардо своим ножичком не прикончил великого гения. Он же таких, как мы, терпеть не может.

— Не прикончит. Для этого ему придётся поступиться принципами и вылезти из комнаты. А это значит — спор проигран.

— Какой спор?

— Я поспорил с Эдуардо, что, если он нарушает своё обещание и выходит из затвора, то я заставлю его посещать твои уроки математики. А он этого делать точно не будет.

— Гениально. Тогда, думаю, имеет смысл запереть Эдуардо в его комнате, а Гаэтано — в чулане.

— Почему в чулане?

— Потому что в чулане нет бьющихся вещей.

— Ах, ты опять напоминаешь мне о том случае! Что ж, тогда поселим яростного Танино в одной комнате с неистовым Алессандро. Там тоже нет бьющихся вещей.

— Отлично, пиши оперу «Полиник и Этеокл»[23].

— Чур, Антигону буду петь я, — засмеялся Доменико, но затем стал серьёзен. — Всегда мечтал об этой героической роли.

— Ты с ума сошёл, Доменико, — вздохнул я. Вот честно, не понимаю: парень мечтает о женской роли. Мне этого было не понять, и я чувствовал себя каким-то устаревшим занудой.

Хотя, с такой внешностью, как у тебя, Доменико… Думаю, в двадцать первом веке ты занял бы первое место на конкурсе красоты. Не то, что юноши, девушки могли бы позавидовать твоему изяществу и грациозности. Твои светлые, рыжие волосы в сочетании с прямым благородным носом, тонкой линией губ и правильными, аристократичными чертами лица производят весьма сильное впечатление. Ещё во время нашего первого урока я обратил внимание на руки Доменико: тонкие, изящные пальцы (два из которых на правой руке были украшены золотыми, а на левой — серебряными перстнями) контрастировали с выступающими венами, наверное, из-за постоянной игры на клавесине…

— Так мы идём куда-нибудь или нет? Мне что, в театре ночевать? — услышал я капризный голос Каффарелли.

— Идём, мой мальчик. Сейчас только Алессандро к нам вернётся из объятий Морфея.

— Да он так выглядит как будто из объятий Персефоны только что!

— Я не спал, — сухо ответил я. Правда, пора уже заканчивать с этими глупыми мыслями. Если Доменико девушка, я рано или поздно всё равно об этом узнаю. Он сам выдаст себя своими поступками.

Делать нечего, пришлось брать «почётного гостя» с собой в Капеллу, где он изрядно испортил всем нервы.