Программист в Сикстинской Капелле

В итоге, несчастную «соль» второй октавы я повторил раз двадцать. Программа-минимум была достигнута только на двадцать первый раз.

— Прекрасно. А теперь пробежимся по списку упражнений.

Я тогда пожалел, что списки реализуют IEnumerable и IEnumerator(обладают свойством перечисления). Доменико погнал меня по «коллекции из ста двадцати шести элементов». Причём, последние пять упражнений оказались на messa di voce.

— Я сейчас помру! — взмолился я.

— Ну помрёшь, так помрёшь. А выживешь — получишь право называться virtuoso. Пока что ты просто великовозрастный дискант.

— Что?! — вспылил я.

Слова Доменико подожгли во мне спортивную злость. Я схватил листок с упражнениями и в ускоренном темпе, с мелизмами и трелями, спел каждое из них, а потом… Последнее упражнение, представлявшее собой одну ноту на десять тактов, я спел на одном дыхании, с каждой секундой усиливая звук, а к концу, исполнив трель на двух полутонах, я постепенно начал убавлять громкость, завершив упражнение уже совсем тихо.

— Браво, Алессандро! — крикнул Доменико и бросился меня обнимать.

— Браво, Доменико, — усмехнулся я. — Ты ведь спровоцировал меня на это.

— Ну, о’кей, — улыбнулся синьор Кассини.

Наступила ночь, и мы разошлись по комнатам. Однако, все попытки уснуть завершились неудачей. Лёжа в кровати с открытыми глазами, я пытался понять, что вообще происходит.

Доменико. Этот человек в последнее время не давал мне покоя. Доменико, ты, вроде бы, тоже il musico, как я, как Стефано и Карло, и остальные хористы подобного толка. Но нет, ты не такой, как они все, не такой, как я. Ты — словно светлый ангел среди этих мрачных, безжизненных истуканов, проживающих свой век в фоновом потоке.

Какие чувства я испытываю к этому человеку? Сложно понять. Я всем сердцем привязался к Доменико, восхищался его талантом и уважал как друга и учителя. И всё это было бы прекрасно, если бы в последнее время к этому не примешалось ещё что-то, чего я не мог сформулировать. Временами мне казалось, что я один вижу то, чего не видят другие и что, возможно, является всего лишь выдумкой.

Вчера мне вновь приснился странный сон, который я видел ещё в прошлом своём существовании, будучи старшеклассником.

Солнечное утро, старый заброшенный парк, искусственный водоём, в котором, словно две статуи, юноша и дева сжимают друг друга в объятиях. Длинные, мокрые, рыжие волосы ниспадают на две маленькие выпуклости; я обнимаю её сзади, нежно сжимая её грудь в своих горячих ладонях, моё сердце колотится в такт едва различаемой мелодии, доносящейся издалека, и шепчу ей на ухо последние и роковые стихи Владимира Ленского: сердечный друг, желанный друг… Приди, приди: я твой супруг!

Женщина поворачивается ко мне лицом, её глаза полуоткрыты, а на губах играет блаженная улыбка… Она словно Весна с картины Ботичелли, только более живая и чувственная. Её лицо мне кажется знакомым, но она не похожа ни на кого из тех, что я тогда знал.

Постой, твоё лицо знакомо мне… Доменико?!

Проснулся я на полу от жуткого грохота. Оказалось, я во сне упал с кровати.

— Нет, Алессандро, не сходи с ума, ты всё придумал, — объяснял я сам себе. — Ты сам нарисовал себе этот образ, это всего лишь плод твоего воображения. Ты не знал, будучи школьником, как выглядит Кассини, это всё простое совпадение.

Уснуть так и не удалось. Я оделся и спустился в гостиную. Напротив камина, в стареньком мягком кресле сидела синьора Кассини и вышивала какой-то хитрый узор на шелковом платке.

— Добрый вечер, синьора.

— И вам доброго вечера, Алессандро.

— Разрешите задать вопрос?

— Конечно, что смогу, отвечу.

— Прошу извинить меня за возможную нетактичность, но мне бы хотелось узнать побольше о маэстро Кассини и его взаимоотношениях с Доменико.

Необходимо отметить, спросил я не от пустого любопытства: мне нужно было выяснить, какую роль этот человек сыграл в его воспитании.

Синьора Катарина Кассини вздохнула и вот, что она рассказала мне:

— Алессандро Кассини, как наверное и любой другой уважающий себя итальянец, категорически был против того, чтобы его старший сын стал il virtuoso. И он был страшно обеспокоен, когда узнал, что нашего малыша заметили в Капелле как певца. Однажды Алессандро вынужден был отлучиться по делам в Венецию и хотел Доменико с собой взять. Но его как назло угораздило тогда заболеть. Маэстро Кассини уезжал с тяжелой душой, он словно чувствовал, что это всё равно произойдет, но ничего не мог сделать. Пока он был в отъезде, всё сделали без него и без его разрешения. Вы представить себе не можете, как он был зол по возвращении! Он рыдал как дитя, у которого отобрали любимую игрушку. Но вместо того, чтобы всячески поддержать сына, весьма тяжело перенёсшего операцию, Алессандро просто перестал его замечать и вычеркнул из списка наследников. Он покинул пост капельмейстера и уехал на гастроли по Италии. Но Алессандро можно понять: уныние усугублялось тем, что за пятнадцать лет нашего брака я подарила ему только одного сына, Доменико.

— Сочувствую, синьора. Мои родители были в отчаянии, когда это произошло со мной. Ведь я был их единственным сыном. Последним носителем нашей фамилии. Они даже хотели подать в суд на врача, который сделал своё дело. Но было поздно, он уехал в Израиль.

— Куда уехал? — переспросила синьора.

До меня дошло, что я опять облажался. Тогда не было такого государства, территория современного Израиля входила в состав Османской империи.

— Простите, у меня неважно с географией, — вынужден был соврать я, что было неправдой: по географии у меня всегда были пятёрки. Вот с историей в этом смысле меньше повезло. — Куда-то уехал, в общем…

— А вот хирург, которому Доменико обязан своим голосом, после этой операции покончил с собой. Возможно, его заела совесть.

— Что сделано, то сделано, — вздохнул я.

— Но маэстро Кассини ушёл со спокойной душой. Ведь за несколько часов до смерти он получил известие о рождении долгожданного мальчика.

— Эдуардо очень смышлёный парень, — заметил я. — И у него ваши глаза.

Синьора Кассини улыбнулась.

— Возможно, ведь он сын моей сестры.

— Как сестры?

— После рождения Доменико я уже не могла иметь детей. Видя неутихающую печаль своего мужа, я решилась на обман. Алессандро не сразу понял, что женщина, с которой он провел ту ночь не я, а моя сестра-близнец Анна Джульетта. Через несколько месяцев после этого у Анны родились близнецы Эдуардо Аугусто и Элизабетта Виттория. Сама же Анна, бедняжка, вскоре отправилась вслед за Алессандро на небеса…

— Подождите, вы говорите, близнецы? Простите за вопрос, но что случилось с девочкой? Выжила ли она?

— Да, конечно. Но Элизабетта не живёт с нами. Доменико, в связи с ухудшившимся материальным состоянием, по совету маэстро Вивальди, отдал её на воспитание в Ла Пьета.

— Ла Пьета? В Венеции? Но ведь это прекрасно! — воскликнул я. — Маэстро Вивальди великий человек. Все его ученицы становятся выдающимися музыкантами и певицами.

— Вы правы, Алессандро. Когда Элизабетта была маленькой девочкой, мы уже тогда поняли, что Господь наградил её музыкальными способностями, по секрету скажу, не меньшими, чем у старшего брата. В Риме её талант был бы зарыт в землю.

— Уверен, маэстро Вивальди не позволит юному таланту пропасть.

— О чём вы говорите? — услышал я голос за моей спиной. Обернувшись, я увидел Доменико. На нём была длинная белая шёлковая рубаха с глубоким вырезом, а в руках он держал свечу. Рыжие волосы раскинулись по плечам, тусклый свет от камина бросал едва заметные лучи на белую ткань, взгляд был равнодушным. Мне на мгновение стало страшно: то, что я увидел, каким-то странным образом напомнило сегодняшний сон.

— О твоей сестре, Элизабетте Виттории Кассини, — нежно ответила синьора Кассини.

— Ясно. Доброй ночи, мама. И тебе, Алессандро.

Глава 7. Дежурство по шкафу или Неистовый Алессандро

На следующий день я был вынужден задержаться на хорах. Синьор Ардженти плохо себя чувствовал (он страдал сильным ревматизмом) и на несколько дней отпросился с работы. Бросили жребий, кто будет собирать и сортировать ноты вместо него. В итоге «дежурными по шкафу» оказались… По закону подлости, я, Роспини и Спинози. Почему трое вместо одного? Потому что с титанической работой, которую каждый день проводил Ардженти, в одиночку не справлялся никто.

Итак, оставшись наедине с этими двумя чудаками, я решил абстрагироваться и заняться непосредственно сортировкой нот в шкафу, пытаясь выполнить работу за менее чем квадратичное время. Но как бы не так: спокойно работать они мне не дали. Эти двое, вместо того, чтобы сортировать ноты, свалили всю работу на дурака меня, а сами уселись на скамью и оценивающе меня разглядывали, всячески комментируя мой внешний вид.

— Наш морской ёж сейчас утонет в море под названием «кафтан Доменико Кассини», караул, спасите морского ежа! — трясся от смеха Спинози, который ни дня не пропускал, чтобы не сделать «комплимент» в мой адрес. Что поделать, костюм Доменико был мне немножечко великоват, это и понятно, такого мелкого дистрофика, «царя Кащея», как я в Капелле ещё поискать надо.

— Сейчас с него свалятся бриджи, и мы посмеёмся! — смеялся квакуша-Роспини.

Я только с иронией взглянул на них:

— Как говорил один великий греческий философ: «Над кем смеётесь — над собой смеётесь»[20]. Я, конечно, не стал говорить, что «греческим философом» был никто иной, как Николай Васильевич Гоголь.

— Смотрите-ка, русский, а философию знает! — ухмыльнулся Спинози.

— Я, между прочим, высшую школу закончил, в отличие от тебя, и являюсь дипломированным инженером. И попрошу более не высказываться презрительно в адрес моей Родины.

— Ну надо же, академик выискался! Они там что, прямо в своих научных лабораториях студентов кастрируют?

Моё терпение лопнуло, и меня уже было не остановить. Полностью потеряв самообладание, я набросился на Антонино с кулаками и вновь проехался ему по носу. Какая разница, что он похож на Антонину Юзефовну, раз парень, так пусть защищается. Однако, в связи с нулевой физической подготовкой последнего в области бокса, которым я как-никак занимался несколько лет, я быстро отправил сопраниста в нокаут.

— Ещё слово скажешь — убью! — процедил я сквозь зубы.

За товарища вступился Роспини, который всё это время наблюдал за поединком в стороне. Он хоть тоже не отличался особой спортивностью, но кулак у него был мощным. Я обернулся и тотчас же получил знатный фингал под глаз.

— Это тебе за самонадеянность! — спокойно сообщил Роспини.

Я не растерялся и дал ему сдачи. Однако он быстро пришёл в себя, и тут мы уже не на шутку схватились. Энрико, хоть и не отличался хорошей формой, но значительно превосходил меня в весе. Силы казались неравными.

Не знаю, чем бы закончилась эта бессмысленная стычка, если бы на помощь не подоспел капельмейстер. Увидев маэстро, Энрико Роспини спрятался в шкаф.

— Что здесь происходит! Ну-ка всем разойтись! Алессандро, Антонино, Энрико, вы опять? — послышался из дверей на лестницу кашляющий тенор маэстро Фьори.

— Эти хмыри меня уже достали! Ещё одно оскорбление с их стороны, и я здесь больше не пою! — в негодовании воскликнул я.

— Я с ними поговорю. Но чтоб впредь такого больше не было. Ещё раз услышу, что новый солист дерётся прямо в Капелле, немедленно выгоню. И будет тебе, Алессандро, стыд и позор.

Алессандро и так уже понял, что перегнул палку. Но в тот момент я не мог себя контролировать. Что, в самом деле, со мной происходит? Вчера ещё возмущался неадекватной реакцией Доменико на разбитую вазу, а сегодня сам, как маленький, по ерунде лезу драться. Детский сад, да и только.

Надо сказать, это был не единственный случай такого вот нервного срыва среди наших: братья Альджебри рассказывали, как тот же самый Спинози несколько месяцев назад вдруг ни с того ни с сего во время мессы начал танцевать сарабанду. Маэстро Фьори пригрозил выгнать певца с хоров, но тот сообщил следующее:

— Когда нужно будет, я сам уйду.

Поздно вечером видели, как он бегал вокруг Капеллы с ножом.

— Прости его, Алессандро, — успокаивал меня потом Доменико, аккуратно замазывая белой пудрой мой синяк под глазом. — У Тонино совсем с головой плохо.

— Главное, не уподобляться ему, — заметил я. — Доменико, исходя из твоего вчерашнего и моего сегодняшнего поведения, я предлагаю объединить усилия и начать держать себя в руках. Иначе мы так долго не протянем.

— Я «виртуоз», а «виртуозам» можно выражать эмоции. А вот драться нельзя, это нехорошо.

— Да кто бы ты ни был, нельзя по каждому поводу срываться. С тобой всё понятно, темперамент и всё такое. Но вот для меня, человека с петербургским воспитанием подобное поведение недопустимо.

Зря я сейчас вспомнил о Питере. Настроение упало, и сердце сжала тоска. Возможно, я никогда больше не увижу ни грозных львов с золотыми крыльями на Банковском мосту, ни очаровательных сфинксов на Египетском, ни величественных Нарвских ворот, ни обшарпанных, но до боли родных старинных домов на набережной реки Пряжки… И белые ночи, сводящие с ума своей холодной северной красотой, тоже не увижу. Я поймал себя на мысли, что страшно скучаю не только по городу. В какой-то момент я понял, что ничего так страстно не желаю, как вновь оказаться в отчем доме, который я покинул несколько лет назад, и увидеть своих родных, с которыми не общался больше года.

— Бедный мой мальчик, смотреть на тебя не могу, сердце разрывается!

— Это я виноват, что мой сын стал неполноценным человеком. Нужно было продать квартиру и отправить его на лечение в Германию.

— Сань, ты не приходи на мой выпускной, я не хочу позориться.

— Привет, братишка. Извини, я не приеду на твой день рождения, у твоих племяшек завтра утренник в детском саду. Да, и ты к нам тоже не приезжай, у нас гости.

Я не мог больше причинять своим родным боль своим присутствием. Собрав вещи и скрепя сердце, я переехал в центр. Мне не хотелось уезжать, но оскорблять чувства любимых мною людей — своим голосом, своей внешностью, своей необустроенностью в жизни, я тоже не хотел.

— Что-то ты совсем упал духом. Выйдем на улицу, это нотная пыль пагубно влияет на состояние души.

— Скорее, на состояние голоса. Мне понятно, почему у Ардженти голос стал таким сиплым: он постоянно дышит пылью.

— Бедняга Ардженти, — вздохнул Доменико. — Кстати, ты ведь мне не рассказал, из-за чего ты подрался с Тонино?

— Да на пустом месте схватились, и из-за чего? Из-за какого-то дурацкого костюма!

— Ах, вот в чём дело. Завтра пойдём к синьору Страччи, это лучший портной в городе.

На следующий день был запланирован визит к портному, но он всё же был перенесён на более позднее время: я в качестве искупления вины сам предложил остаться после мессы в Капелле и отсортировать ноты, которые, в связи со вчерашним инцидентом, по-прежнему представляли собой неупорядоченное множество. Я хотел остаться один, наедине со своими расползшимися как змеи мыслями и вопросами, на которые не находил ответа. Но Доменико решил составить мне компанию, что одновременно и обрадовало, и расстроило меня.

Да, я всё ещё был под впечатлением от вчерашнего странного сна, однако, всеми силами не подавал виду. Но в глаза Доменико, в эти чистые, невинные глаза цвета пасмурного неба, я старался не смотреть. Потому что в этих глазах я видел отражение своей безумной и бессмысленной иллюзии, в истинности которой я словно сам себя убеждал, делая ошибочные, логически не обоснованные заключения.

Нет, Доменико, ты просто не можешь быть «виртуозом», ведь ты так похож на неё, на мою меднокудрую богиню из старого сна, мою леди-совершенство. Может быть, ты, моя радость, нарочно прячешь свою невероятную красоту под личиной женственного юноши, чтобы избежать посягательств со стороны сильного пола? Или просто таким образом пытаешься свести нас всех с ума?

— Алессандро, — нежный голос тёплого тембра вернул меня в реальность. — Я знаю тебя уже неделю, однако, я ведь совсем тебя не знаю. Я не знаю, кто твои родители, есть ли у тебя братья и чем ты занимался до того, как попасть сюда. Я даже понятия не имею, в чём заключалась твоя предыдущая работа.

— Что ж, расскажу. Я единственный сын своих родителей. Мой отец, Пётр Ильич — профессор философии, а мать, Елизавета Григорьевна — кандидат исторических наук. Помимо меня у них есть две дочери. Старшая, Ольга, работает архитектором в… Финляндском герцогстве, если я не путаюсь с названиями, а младшая, Татьяна, учится в университете на археолога.

Бедный Доменико, мои слова повергли его в ступор. Понятное дело, какое высшее образование для женщин в то время? В лучшем случае, репетиторы по различным предметам, и то, только у богатых.

— Красивые имена. Должно быть, твои сёстры невероятно талантливы. Так чем ты занимался? — сменил тему синьор Кассини. — Насколько я понял, ты тоже работал в шкафу, подобно синьору Ардженти.

— Не совсем в шкафу…