Программист в Сикстинской Капелле

— Убери от меня руки! Я вышла за тебя замуж, чтобы иметь детей, а ты так подло обманул меня! Ненавижу!

Я поднялся с кровати и грубо схватил её за плечи. Зря я это сделал. Она вырвалась, схватила со стола мой ноутбук и со всей силы ударила меня им по голове. Поверьте, на тот момент я не знал, кого мне жаль больше — себя или свой новый Dell Inspiron с процессором Intel i7 и терабайтным HDD, который ну ни в чём не провинился.

К счастью, отделался я лишь лёгким сотрясением мозга. Через несколько дней Мария заставила меня подписать с ней развод и уехала домой, в Нижний Новгород. Больше я её не видел.

— Ему опять снился кошмар, — вздохнул Доменико, когда я вернулся из мира горьких воспоминаний. Приди, о сборщик мусора, освободи мою переполненную память!

— Не обращайте внимания, синьоры, — ответил я. — Со мной такое бывает.

— С virtuosi частенько такое бывает, каждый второй со странностями, — заметил Карло Альджебри.

— Так ты не ответил на мой вопрос, — возобновил тему Стефано.

— Что ты к нему пристал, — возмутился Доменико. — Не видишь, твои слова неприятны ему.

— Нет, что вы, — возразил я. — Просто они заставили меня вспомнить одну женщину, которую я когда-то любил.

— Кто она? Благородная девица? Знатная дама? Или, может быть… куртизанка?

— Стефано, не травмируй Алессандро, — не на шутку разозлился Доменико.

— Нет, она моя бывшая супруга.

Воцарилась тишина. Близнецы удивлённо переглянулись. Доменико схватился за голову, а я не мог понять, в чём дело.

— Простите его, друзья, Алессандро ведь иностранец, он ещё плохо говорит по-нашему. Он хотел сказать, бывшая любовница.

— Это клевета! Наш брак был законным, зарегистрированным в государственном учреждении!

— Алессандро, по-моему, ты перебрал с Chianti, — сдерживая праведный гнев, холодно заметил Доменико. — Не обращайте внимания, спишем это на вышеуказанные странности.

Я решил вообще промолчать, недоумевая по поводу происходящего, но впоследствии понял, что опять облажался. Выяснилось, что таким как я в Италии тех времён вообще было запрещено вступать в брак.

На самом деле, в компании Доменико Кассини и братьев Альджебри я просидел бы и до ночи, но вдруг в трактир ни с того, ни с сего ввалился органист Аццури:

— Что я вижу?! Как не стыдно, синьоры! Вы же солисты! На вас равняется весь хор! А вы сидите здесь, пьёте вино и бросаете нескромные взгляды на молоденьких дочерей трактирщика! Живо по домам, вдруг ещё чего доброго кто-нибудь увидит и сообщит куда следует.

— Если только вы не сообщите, то никто и не узнает, — холодно ответил Доменико.

— Синьор, я не могу понять, что здесь плохого, — пожал я плечами. — Мы всего лишь праздновали… наше знакомство.

— Как вы не понимаете, у вас должна быть идеальная репутация. Берите пример с Адольфо Ратти и Флавио Фраголини, они ни разу в жизни вина не пили и в трактирах не сидели, а в присутствии женщин смиренно опускают глаза.

— Хорошо, синьор, мы прислушаемся к вашему совету, — дипломатично ответил Доменико.

Мы вышли из трактира, однако, успев услышать слова Джузеппе:

— Ragazza, принеси мне кружку граппы!

При этих словах наш дружный квартет разразился гомерическим смехом.

Нормально? Человек запрещает певцам пить разбавленное вино в мизерных количествах, а сам преспокойно глушит кружками водку?! Нет, видимо прав был Доменико: «Джузеппе Сизый Нос» — это про тебя.

— Aliis si licet, tibi non licet[16], — философски заметил Доменико.

Глава 6. Спорт, слёзы и леди из забытого сна

Вернувшись из трактира, мы сразу же приступили к сооружению наклонной скамьи для пресса. Самодельный тренажёр решили разместить в гостевой комнате, некогда принадлежавшей маэстро Доменико-старшему, и в которой теперь гостил «инженер из Российской Империи», как меня представили в Капелле.

Почти неделя прошла с того момента, как меня занесло в прошлое, и моё несовершенное, изуродованное тело уже истосковалось по спортивному залу. Что поделаешь, плакал мой абонемент, а вместе с ним и заработанные честным трудом до крови из глаз деньги, и, конечно же, достигнутое ежедневными двухчасовыми тренировками, жалкое подобие кубиков и едва выступавших дельта-мышц.

В последнее время я мог сравнить себя разве что с моржом. Нет, не потому, что вместо приятного тёплого душа я теперь вынужден каждое утро закаляться ледяной водой из кувшина, а потому, что уже несколько дней не был в спортзале, о чём свидетельствовали обвисший живот и дряблая кожа на предплечьях. Если уж нормальный, здоровый мужик без тренировки быстро теряет тонус, то что говорить о таком как я?

Увы, даже интенсивные занятия в «качалке» не могли кардинально поменять моего костлявого астенического телосложения. Но и без них я не мог обойтись: уже через пару дней без нагрузки и так неподдающиеся нормальному развитию мышцы словно деревенели, и я чувствовал себя, в лучшем случае, постаревшим Буратино.

Нет, больше тянуть нельзя, Санёк, иначе ты рискуешь уподобиться тому платану из арии Ксеркса. Сегодня же возобновлю ежедневные упражнения.

В чулане мы нашли доску и старый деревянный стул без сидения. Там же оказался ящик с инструментами, принадлежавший некогда Алессандро Кассини. Старый капельмейстер любил столярное дело, и эту любовь унаследовал его младший сын Эдуардо.

Предварительно я протестировал стул на прочность (хорошо ещё, что синьора Кассини и Эдуардо ещё не спали, и жуткий грохот многократно падающего стула не стал причиной нарушенного сна), и устойчивость в трёх направлениях. Убедившись в отсутствии повреждений и в соответствии величины угла наклона при опрокидывании требованиям устойчивости (а я ещё в школе писал реферат об устойчивости стульев), я приступил к делу. Воспользовавшись жуткой древней отверткой, я предельно аккуратно, чтобы не проткнуть себе руку, открутил винты.

Вскоре старый деревянный стул был разобран, и я приступил к непосредственно сборке тренажёра. Надо сказать, в нормальных условиях это было бы проще, чем сборка мебели, однако сейчас процесс сильно затянулся благодаря отсутствию (или ужасному качеству) привычных инструментов. Наконец, после почти трёх часов непрерывной работы, невообразимая деревянная конструкция была готова.

— Fantastico! — восхищённо прошептал Доменико, который всё это время не без интереса наблюдал этот «спектакль». — Кто тебя научил?

— Дед научил, — с гордостью ответил я.

— Знаешь… Мой отец, маэстро Алессандро Кассини тоже любил мастерить разные штучки из дерева. Вот этих прекрасных ланей тоже он сделал, — Доменико показал мне статуэтку на камине. Лани и правда настолько реалистичны, точно построены в OpenGL[17] с использованием мельчайшей триангуляционной сетки.

— Твой отец был великий человек, — с участием ответил я.

— Хотелось бы так думать, — в глазах «виртуоза» опять появилась грусть. — Ещё он виртуозно играл на скрипке, чем был известен по всей Италии. Я помню его совсем молодым и весёлым. Не таким, как в последние годы…

Я не хотел поднимать болезненную для нас обоих тему, и мы долгое время сидели молча. Наконец, я нарушил угнетающую тишину:

— Доменико, мы уже ничего не можем сделать. Но надо жить. И идти вперёд.

— Ты прав. Покажи своё упражнение для развития диафрагмы. Думаю, теперь тебе будет легче его выполнять.

Неделю назад, как раз когда Доменико первый раз разбудил меня и сорвал одеяло, он, оказывается, обнаружил у меня сильнейшее искривление позвоночника.

Надо сказать, я с детства страдал от сколиоза, к которому впоследствии добавился ещё и остеохондроз. Таким образом, позвоночник мой напоминал график арктангенса. А на следующий день Доменико предложил мне его немного выпрямить какими-то своими методами.

— Не думаю, что это хорошая идея, — скептически заметил я. — Профессиональный врач за пять лет ничего не смог сделать, а ты без элементарного медицинского образования и подавно не справишься.

— Справлюсь. Это тебе говорит человек, вылечивший от подобного искривления своего брата Эдуардо.

— Эдуардо ребёнок, у него ещё тонкий костный каркас.

— Не забывай, что у «виртуозов» плотность костей с возрастом не меняется, — заметил Доменико.

— Ну о’кей, давай попробуем, — согласился я.

— Чего? — не понял Доменико.

— Это значит «да, конечно».

Операция по «спрямлению кривой» была долгой и чрезвычайно болезненной, похоже, что болевой порог у людей того времени был сильно выше, чем у изнеженного офисного работника.

В процессе меня не покидало ощущение, будто я старый ноутбук, а Доменико — инженер, который разбирает его на части. Каждый позвонок был будто бы выкручен, как криво завинченный, не попадающий в резьбу винт, а затем уже правильно ввинчен на место.

Однако, несмотря на это, на следующий день я буквально чувствовал себя как новый, даже боль в спине на какое-то время отступила.

— Ты гений, Доменико, — только и смог ответить я. — Как мне тебя благодарить? Хочешь научу решать дифференциальные уравнения?

— Нет, нет, только не математика. Терпеть её не могу! Мне плохо от этих формул и чисел.

— Но ведь ты выиграл состязание по запоминанию знаков числа Пи.

— У меня просто хорошая память. А Карло Альджебри так долго зубрил эти знаки вслух, часто даже во время мессы в перерывах, что хочешь-не хочешь, а выучишь.

— Ясно. Тогда я не знаю, чем могу помочь.

— Можешь позаниматься математикой с Эдуардо. У него технический склад ума.

— Издеваешься? Эдуардо меня терпеть не может, как и всех «виртуозов».

— Если сможешь найти с ним общий язык, я буду тебе весьма признателен.

— Ладно, завтра попробуем.

Однако на следующий день ничего не получилось: Эдуардо заперся в своей комнате и вывесил на двери объявление: «Монстрам вход запрещён». Пришлось думать, как выкурить трудного подростка из комнаты, но за три дня ничего так и не придумали и решили, что сам вылезет, когда захочет.

Итак, я забрался на только что построенный тренажёр. Мне предстояло окончательно его протестировать, и я сделал несколько подходов.

— Это совсем просто. Прошу, твоя очередь, — обратился я к Доменико.

Доменико очень аккуратно повторил за мной упражнение для пресса, но на третьем подходе ему стало дурно, и он, опираясь на моё плечо, еле добрался до дивана.

— Нет, всё же эти упражнения больше подходят для солдат, чем для певцов.

— Ты просто ещё не привык, — попытался я переубедить Доменико.

Отжимания от пола тоже не пришлись по нраву этому «виртуозу» восемнадцатого века, он пожаловался, что вывихнул руку. Перебрав несколько видов упражнений, не требующих специального оборудования, мы, наконец, сошлись на некоторых приёмах из каратэ. Но для этого потребовалось место, и я решил на время вынести скамью для пресса из комнаты. Однако, моя очередная «программа» вновь завершилась с ошибкой: подняв скамью, я нечаянно задел стоящую на камине фарфоровую вазу, на которой были изображены павлины и тюльпаны.

Ваза упала и разбилась вдребезги, а Доменико, сам себя не помня от злости, бросился ко мне и вцепился в воротник.

— Это же делфтский фарфор!

— Не переживай, мы найдём точно такую же вазу. Не такой уж и раритет.

— Ты знаешь, кто? Бревно неотёсанное, степной варвар, медведь из леса, толстокожий гиппопотам!

— Гиппопотам, между прочим, царь. В то время как бегемот — просто аптекарь[18].

Но Доменико меня не слушал. Он сел в кресло, схватился за голову и… вдруг заплакал.

— Ты чего?! — я был в шоке. Первый раз вижу, чтобы парень в открытую вот так вот развешивал сопли. Причём, из-за какой-то дурацкой вазы!

— Ты… чудовище… — сквозь слёзы прерывисто отвечал Доменико.

Я не знал, что и делать. С одной стороны, мне стало стыдно, что я своими злыми шуточками довёл всегда спокойного и невозмутимого Доменико до такого состояния. С другой же, я не мог понять его поведения.

— У тебя просто нервы сдали. Ты не высыпаешься. Отсюда и стресс.

— Ты говоришь, как мой брат, — угрюмо ответил Доменико. — Может, ты и не «виртуоз» вовсе, а обычный фальцетист[19]? Таких много на Севере Европы.

— Тебе предоставить полное доказательство? Или ограничимся поверхностной оценкой?

— Не надо, я пошутил. Ты не похож на фальцетиста.

— Ну значит, тема закрыта.

Доменико ещё пару часов дулся на меня из-за вазы, но потом сменил гнев на милость. Мы достали спинеттино и приступили к ежедневному вокальному штурму уроку музыки.

— В наказание за пакость ты споёшь мне первую арию Арзаче из оперы маэстро Аццури.

— Что? Опять Арзаче? Ты издеваешься, Доменико.

Я ненавидел эту арию. Она вся была однообразной, построенной на монотонно-возрастающей гамме, безо всяких мелодических украшений.

Но делать нечего, провинился — пой. В третьей части арии был вообще шедевр: одна-единственная нота на несколько тактов.

— А теперь тяни эту ноту, сколько хватит дыхания. Время пошло.

Набрав побольше воздуха в лёгкие, я начал петь ноту. Надо сказать, с первого раза я не дотянул даже до установленного сегодня в трактире минимума, выдохшись на второй минуте.

— Повторим ещё раз. Ты же не хочешь сесть в лужу, когда будешь соревноваться со Стефано в длительности нот.