Программист в Сикстинской Капелле

Мы сидели в ближайшем трактире и всё так же громко разговаривали. Впервые я не стеснялся своего голоса: а чего стесняться, когда в моем новом мире такие вещи считаются если не нормой, но явлением вполне обыденным? Наконец, я совсем осмелел и предложил «тост»:

— Друзья, давайте устроим соревнование: кто вспомнит наибольшее количество знаков числа Пи, тот получит вот эти раритетные часы!

Часы с миллисекундной стрелкой для певцов восемнадцатого века оказались в диковинку, но я объяснил, что это последнее изобретение некоего швейцарского учёного, инкогнито приехавшего в Петербург.

— Вызов принят! 3,141592!

— 3,14159265358!

Выкрикнули по очереди братья Альджебри. Я смог вспомнить первые семнадцать символов после запятой (вот, что называется, заняться нечем!). И тут из-за стола поднимается Доменико, который вообще не интересовался математикой:

— 3,141592653589793238462643, — и с невозмутимым видом садится на место.

— Браво, Доменико! — со всей дури заорали мы и бросились поздравлять победителя.

— Поздравляю, дружище! Теперь твою замечательную коллекцию часов украсит вот эта редкостная вещь.

После увлекательного конкурса по запоминанию знаков числа Пи мы перешли к любимой всеми virtuosi старой доброй игре «Кто дольше споёт ноту на одном дыхании». На эту тему даже существует легенда о том, как синьор Карло Броски в своё время перепел трубача. В итоге последний в изнеможении свалился под сцену, а первый сорвал овации и был признан величайшим певцом всех времён и народов.

Нам четверым до Фаринелли, конечно, как до Юпитера, но кто мешает попробовать?

— Господа, какую ноту будем петь? — поинтересовался я.

— Высокую, разумеется. Причём, с нарастающей громкостью, — предложил Стефано Альджебри.

— Высокая для альта есть средняя для сопрано, — заметил Доменико. — Нельзя одинаково оценивать различные голоса.

В итоге я предложил сгруппировать всех четырёх участников на две частотные категории, для каждой из которых была выбрана одна нота. Победителем считался тот, кто протянет ноту за максимальное количество миллисекунд. Очерёдность участников было решено отсортировать по возрасту в порядке убывания.

Карло Альджебри, обладавший абсолютным слухом, определил для альтов ноту «ля» второй октавы, а для сопрано — «до» третьей. Вооружившись швейцарскими часами, с миллисекундной стрелкой, полчаса назад принадлежавшими мне, а теперь — Доменико, мы по очереди засекали время.

Первым участником, по праву старшинства, был Доменико. Начал он еле-слышно, но уже с двадцать пятой секунды звук начал нарастать, к ноте прибавились мелизмы[10], а к пятидесятой секунде, показалось мне или нет, он по полутонам стал «уезжать» наверх.

— Стой! — на восьмидесятой секунде прервал его Карло, следивший за тональностью. — Тебя опять занесло! Это уже не «ля» второй октавы, а «ре» третьей.

— Ты жулик, Доменико! — засмеялся Стефано.

«Поющий лис» с обиженной гримасой сел за стол.

— Вот посмотрим, как ты споёшь, — проворчал Доменико.

— Почему ты с такими данными не поёшь в опере? — спросил я.

— Я не намерен сейчас это обсуждать, — холодно ответил синьор Кассини.

Надо сказать, от этого высокочастотного почти ультразвука меня чуть не контузило, я пребывал в шоке, и желание участвовать в конкурсе мгновенно улетучилось.

Дальше был черёд Стефано. Он сразу начал петь на полной громкости, с некоторым подобием messa di voce, однако, через сорок пять секунд выдохся и начал кашлять.

— Простите, господа, мне что-то нездоровится, — оправдывался сопранист.

— Ты жулик, Стефано! — в свою очередь отметил Доменико.

— Вы же знаете, у меня проблемы с этой нотой. Именно с «до», с последующей и предыдущей всё в порядке.

Мне стало смешно, я вспомнил один решающий футбольный матч, на котором центральный форвард Россини (фамилия изменена), не забив гол, пожаловался, что у него левая нога «не рабочая».

Следующим участником был Карло. И надо сказать, он прекрасно справился с задачей, спев всё как положено: на одной ноте, не очень громко и без мелизмов. В итоге, результат составил полторы минуты.

— Твоя очередь, Алессандро! — сообщил мне Карло. Но спеть мне так и не дали: хозяин трактира был не очень доволен нашими вокальными изысканиями и пригрозил всех прогнать.

— Сколько можно петь одно и то же? Вы мне так всех посетителей распугаете, вон уже никого не осталось, только два пожилых синьора за дальним столиком.

Таким образом, продолжение игры было перенесено на неопределённое время, и мы стали думать, что делать дальше.

Я предложил соревнование на скорость по устному счёту. Ведущим выбрали Доменико: участвовать в соревновании он не собирался, зато согласился сыграть роль генератора случайных чисел, наугад придумывая операнды[11]. Первый тур — сложение и вычитание — завершился вничью. Следующим было устное умножение и деление.

Вначале числа были в пределах от нуля до ста, и снова имела место ничья.

— Двадцать шесть на двенадцать! — с усмешкой провозгласил синьор Кассини.

Первым ответил я.

— Тридцать два на семнадцать!

— Пятьсот сорок четыре! — крикнул Карло Альджебри.

— Этим virtuosi ведь больше заняться нечем, кроме как соревноваться в длине нот и устном счёте, — понимающе покачал головой старик за дальним столиком.

— Развлекаются, как могут, — ответил его собеседник.

Постепенно Доменико увеличивал числа, и когда дело дошло до трёхзначных, у меня в голове случился Stack Overflow[12]. Великий программист сел в лужу, уступив первенство певцу восемнадцатого века. Причина банальна: большую часть вычислений в наше время, в основном, выполняет компьютер, а вот у математиков того времени его, понятное дело, не было. Как следствие, все подобные вычисления производились в уме.

В итоге, не справившись с очередным мозговым штурмом, я обиделся и отвернулся к стенке, молча допивая разбавленное вино. Мне было жутко обидно, что кто-то соображает лучше меня. Да, дружище, тебе ещё предстоит поработать над своими интеллектуальными способностями.

После соревнования мы решили немного отдохнуть и просто разговаривали на разные темы.

Сначала мы обсуждали всякого рода прозвища и псевдонимы. Тему начал Стефано, вспомнив, каким прозвищем наградил меня неугомонный Спинози.

— Ты правда играешь на балалайке? Я слышал, что это инструмент наподобие лютни, только в форме равнобедренного треугольника.

— Ни на чём я не играю, этот шут Антонино придумал. Хотя, играл раньше на синте… на спинеттино.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Стефано и Карло числились у этого безумца как Абеляр Первый и Абеляр Второй. Хорошо, не «улитка Паскаля», как преподаватели называли одного беднягу у нас в университете, за то, что он слишком долго решал задачи.

— Ну, а меня в юности за длинные тощие руки и способность к быстрому поиску информации товарищи называли «человек-паук». (По иронии судьбы, их слова оказались пророческими: после университета я стал ASP.NET-разработчиком[13]).

— Богатая фантазия у твоих товарищей, — заметил Доменико.

Далее речь зашла о национальности и происхождении. Так, я узнал, что композитор Альджебри, отец Карло и Стефано, является математиком в десятом поколении и имеет испано-арабские корни. Предки Доменико по мужской линии были из Рима и Северной Италии и, говорят, все представители северной ветки были рыжими.

— Ну, а ты чем можешь похвастать? Как сказал Доменико, ты приехал из Российской Империи, чтобы сделать певческую карьеру?

— В какой-то степени, да, — неопределённо ответил я. Не говорить же им правду, в самом деле.

— Правильно сделал, что приехал. Нигде так не любят кастратов, как у нас в Италии.

— Ты не так выразился, — поправил его Доменико. — Кастратов нигде не любят, кроме Италии.

— Amici[14], что ж вы такие наивные, — вздохнул Карло. — Нас и в Италии не любят.

— Это женщин в Италии не любят, — заметил Доменико.

— Это ты их не любишь, а мы любим! — Стефано замахал руками. — Правда, Алессандро?

— Конечно, — ответил я.

— Вот и поезжайте втроём в Венецию, к куртизанкам, — усмехнулся Доменико.

В конце концов, мы скатились до обсуждения хористов.

— Если ты не против, Доменико, то я бы хотел побольше узнать о предыдущем солисте, Алессандро Прести. Насколько я понял, это был довольно интересный человек.

— Конечно, я не имею права теперь говорить о нём плохо, — начал Стефано. — Но всё же, не могу скрыть возмущения тем оскорблением, которое он нанёс нашей семье.

— Что он сделал?

— Совратил и опорочил нашу сестру, Чечилию, — гневно воскликнул Стефано. — Теперь мы не можем выдать её замуж.

— Вот негодяй, — говорю я.

— Чечилию никто не принуждал, — заметил Доменико.

— Как тебе не стыдно? Ты защищаешь этого пьяницу и развратника?

— Он был моим лучшим другом, и я не позволю никому оскорблять его память.

— Синьоры, прошу прощения, что начал эту тему. Не нужно ссориться. Всё равно мы уже ничего сделать не можем.

— Ты прав, — согласился Стефано.

Следующей темой нашего уже не столь интеллектуального разговора стал сопранист Ардженти.

— Почему синьор Ардженти всё время всех толкает и наступает на ноги? Я не могу поверить, что с такими замашками человек пел в театре!

— Пел-пел, — обнадёживающе ответил Стефано. — Причём весьма неплохо. Я ещё мальчиком присутствовал на спектаклях с его участием, это и вправду в своё время был великий певец. Именно благодаря ему я согласился стать il virtuoso. И брата убедил.

— Это в последние пять лет он стал таким, — задумчиво произнёс Карло. — Но дело не в природной неуклюжести: Ардженти был в молодости достаточно изящным и гибким. Может кости начали болеть, а может… то, что я думаю.

— Что ты думаешь? — спросил я.

— Он нарочно это делает. От злости.

— На кого?

— На новых солистов. Он не может смириться с тем, что его время прошло.

— Так, всё, хватит обсуждать хористов, — перебил брата импульсивный Стефано, когда мимо нашего столика проплыла местная «официантка» с пышными формами. — Давайте поговорим о прекрасном. Рад сообщить вам, господа, что на прошлой неделе я познакомился с одной очаровательной синьорой. Она замужем за каким-то престарелым дворянином, которому совершенно нет до неё дела, ему даже безразлично, с кем встречается его жена. Так вот: вчера я получил приглашение на чашечку кофе.

— И этот туда же, — закатил глаза Доменико. — Да будет тебе известно, кофе высушивает связки. Вот из-за него ты и не дотянул ноту.

Но Стефано его не слушал.

— А как дела с belle ragazze[15] обстоят у синьора Фосфоринелли?

Хотелось, конечно же, ответить, что всё прекрасно. Однако, это было не так. Что я мог вспомнить, кроме оплеух, пощёчин, оскорблений и несправедливого отношения со стороны тех, кого любил? Стефано задал больной вопрос, напомнив мне о былом счастье, так красиво начавшемся и так горько и позорно для меня закончившемся.

Я встретил её в университетской библиотеке. Когда мы познакомились, мне было семнадцать, а ей восемнадцать. Мария (назовём её так), прекрасная черноглазая блондинка, активистка ЗОЖ и дочь медицинских работников, училась на факультете экономики, и я часто помогал ей с математикой и программированием, с которыми она не дружила. Долгое время мы были друзьями, я старательно скрывал свои чувства, казавшиеся мне безответными и бессмысленными. Но однажды, от общих знакомых я узнал, что любовь моя взаимна.

Мы встречались около года, нас связывали тёплые платонические отношения. Наконец, после успешно сданной зимней сессии, я сделал ей предложение, и она, к моему удивлению, согласилась. Тем более, мама и отчим девушки были не против, а к мнению своих родителей я к тому времени прислушиваться перестал. Напрасно отец убеждал меня сразу сказать ей правду. Но я не мог: боялся потерять её.

Первая брачная ночь словно обещала стать ужасной. Мы еле успели вернуться с регистрации, как начался сильный ураган с дождём. Ветер завывал как стая волков, а дождь колотил в окно, словно пытаясь разбить стёкла в моей тогдашней съёмной коморке на цокольном этаже.

— Не бойся, моя сказочная наяда, я защищу тебя от злобного ветра Борея, — с улыбкой сказал я, обнимая новоявленную супругу. — Не бойся и позволь мне сделать эту ночь волшебной.

Эта ночь должна была стать первой для нас обоих. Молча и медленно мы по очереди освобождали друг друга от слоёв одежды, наконец, оказавшись полностью обнажёнными.

— А это что? — с подозрением спросила Мария, заметив у меня небольшой затянувшийся шов.

— Это… это мне аппендикс удаляли, — попытался соврать я, но получалось плохо: голос дрожал, я чувствовал, что она недалеко от истины, и я вот-вот её потеряю.

— Не говори глупостей, аппендикс в другом месте находится! Объясни, что всё это значит!

Три фактора сошлись в одной точке: высокий голос, детская внешность, и теперь ещё этот злосчастный шов, сформировали у неё окончательный портрет горе-супруга. Интересно, чем и о чём она думала, когда отвечала на предложение?!

— Мария, я давно хотел сказать тебе… Я не виноват в том, что в детстве серьёзно заболел, и негодяй-врач не смог придумать ничего лучше, чем вынужденная орхидектомия.

— Ты чудовище! Таким место только в Кунсткамере! Или в Зоологическом музее в зале вымерших животных! — Мария с воплем вскочила с кровати и судорожно начала одеваться.

— Позволь мне всё объяснить… — я осторожно попытался взять её за руку, но она оттолкнула меня.