Развязка

Бронский не отдавал себе отчёта в причинах своего беспокойства; инстинктивно он удлинял свой трудовой день, стараясь усталостью заглушить непонятный запрос своей крепкой юности; он был готов приписывать своё смятение тоске изгнания, отчуждению от мира, и, быть может, его судостроительная решимость питалась также и желанием уйти от самого себя и заглушить тревогу более интенсивной и ответственной работой.

На пропадинских девушек он смотрел так же мало, как средневековый монах на пилигримстве к святым местам стал бы смотреть на турецкий гарем в сладострастной красе его ковров и нагого тела. Случайная встреча с Машей как бы сдёрнула завесу. Это было сделано внезапно и почти грубо, с чисто пропадинской простотой и непосредственностью, но теперь, после одного короткого обмена объятий, Бронский, уходя домой, уже чувствовал себя как после грехопадения. Однако, грехопадение не тяготило его; ему было приятно вспомнить об этой недлинной и несложной сцене, которая неожиданно создала близость между ним и этой девушкой. Близость была только физическая, ибо наивные вопросы Маши были совершенно чужды всему укладу мыслей Бронского. Несмотря на это, представление о белокурой девушке, которая жила в смрадной человеческой берлоге, в центре клубка запутанных любовных отношений, достойных Содома и Гоморры, влилось в то представление о женщине, которое так или иначе было доступно мысли Бронского, соединилось с бедной швеёй столичной мансарды, с работницей предместий, даже с Офелией и Дездемоной.

Вечно женственное начало жизни, das ewig weibliche, стало доступно душе Бронского, и Маша с Голодного конца была той Галатеей, которая исторгла искру восторга у этого нового Пигмалиона. Он перебирал в уме каждое слово, каждое движение Маши, и они казались ему значительны и грациозны.

Бронский, невольный житель Пропадинска, лучший работник ссыльной колонии и наиболее принципиальный человек, готов был влюбиться в миловидную местную девушку, которая не знала грамоты и даже говорила на местном жаргоне с обилием туземных слов и странными нерусскими, как будто упрощёнными, оборотами.

Глава IV

Пропадинская весна была в полном разгаре. Ночная заря уже вторую неделю горела на северном краю горизонта, бросая на холмы заречного берега, ещё покрытые нерастаявшим снегом, розовый отблеск. В этом бледно-алом, слегка туманном, прозрачном и сумеречном освещении убогие избушки полярного города и полоса тёмных лиственниц, тянувшаяся почти вплотную от последней избы, принимали какой-то фантастический характер как декорация новой ещё невиданной феерии. Впрочем, и на дороге, приводившей к городу, ещё оставалась полоска дряблого, насквозь раскисшего снега. Ручьи ледовой воды, весело журчавшие днём на солнечном припёке по всем ложбинам и склонам холмов, к вечеру затихали, как будто иссякнув от холода, и лужи задёргивались тонким ледком, прозрачным как плёнка и отливавшим радугой.

Эта холодная и алая заря, горевшая на горизонте в такое непоказанное время, нарушала равновесие городской жизни, ибо главная основа его, ежедневная смена дня и ночи, видимо исчезала из обихода. В Пропадинске это нарушение равновесия повторялось ежегодно, и в общем этот полярный городок, замиравший на зиму и начинавший усиленно копошиться с наступлением апрельской оттепели, напоминал медведя, вылезающего из берлоги.

Жители, натосковавшиеся и наголодавшиеся во время долгой зимней ночи, как будто хотели наверстать потерянное время и сновали по улицам ночью и днём, не думая об отдыхе и сне. Многие то и дело подходили к берегу реки, жадными глазами наблюдая за заберегой, полоской талой воды у края матёрого льда, которая со дня на день вырастала и упрямо ползла на берег. Отощавшие люди жадно ждали минуты, когда в эту прибрежную воду уже можно будет спустить мелкую сеть и добыть так называемую "оживу", первую весеннюю рыбу, которою "оживляется" полярный рыбак после зимнего голода.

Даже собаки заразились общим возбуждением и стаями бегали по берегам, как будто уже собирались к путешествию на рыбные заимки, где их ожидала привольная и обильная пища "промыслов". Другие копошились под угорьем, извлекая из ям, наполовину освободившихся из-под снега, завалявшиеся кости, клочья сгнивших шкур и даже остатки собачьих трупов, бесцеремонно вывезенных под откос ещё с минувшей осени. Всё это была единственная пища, доступная для собак поздней весной, накануне оживы.

Но наибольшее оживление придавали этой весенней картине перелётные птицы; они летели почти непрерывным рядом стай, ночью и днём, не обращая внимания ни на ненастье, ни на кровавые замыслы охотников, которые ожидали их с ружьями на каждом мысу и на любом завороте прихотливой реки, окаймлявшей город.

Весь воздух был наполнен разнообразным гамом и клёкотом пернатых странников, торопившихся на свои летние становища. Мелкие "сухие утки", звеня крыльями, прилетали с противоположного берега, долетали до первых домов и вдруг, как будто наткнувшись в высоте на невидимую стену, бросались в сторону и круто взмывали вверх, испуганные запахом дыма и лаем собак, которые бегали взад и вперёд. Чёрные турпаны тяжело и чинно тянулись над срединой реки, время от времени оглашая пространство протяжными криками, все вдруг, как по команде. Осторожные гуси гоготали на противоположном берегу, и чета больших лебедей с протяжным киканьем плыла в воздухе, и алая заря играла ярким отблеском на их белоснежных крыльях. И первая савка уже купалась в забереге, проплывая мимо как лоскут чёрного меха и выкрикивая своё: "А-а-нгы!"

Члены колонии копошились на берегу, не обращая внимания на собак или птиц и занимались своей работой. На площадке перед спуском уже возвышалось судно, похожее на недостроенный круглый барак или на новый ковчег, назначенный для нового потопа.

Быть может, в английские расчёты Ястребова вкралась какая-нибудь ошибка, или он заразился подражанием известному адмиралу Попову, но только судно, выстроенное колонией по его чертежу, ближе всего напоминало формой большую овальную лохань, и его будущие мореходные свойства внушали теперь недоверие даже Калнышевскому, несмотря на его неопытность во всём, что не касалось статистики.

Только Ратинович не поколебался духом. С железной лопаткой и мешком мху в руках он с утра до вечера обходил судно, затыкая многочисленные щели и замазывая их "серой". Это была кропотливая, почти бесконечная работа. Доски, выпиленные из сырого леса, растрескались по всем направлениям. На корме даже пришлось положить заплатку. Полярный лес вообще непрочен, кроме того, мёрзлое сырое дерево только теперь таяло и высыхало. Доски коробились как будто под влиянием огня. Местами они совсем разошлись, и когда Ратинович затыкал одну щель мхом, доска сдвигалась в сторону и открывала другое отверстие.

Кое-как проконопатив судно, то мхом, то паклей, Ратинович надумал, для того чтобы увеличить его непроницаемость для воды, обить его кожей по швам, подобно тому, как это делают мебельщики с мягкими стульями. Это было его собственное оригинальное изобретение. Мысль о нём была внушена ему бочонком мелких обойных гвоздей, который он случайно нашёл в так называемой амурской лавке, т. е. в местном складе амурского товарищества. Амурская лавка имела универсальный характер и снабжала горожан всякого рода привозным товаром, от ситца до игральных карт и одеколона. Вместе с ситцем и одеколоном постоянно присылались товары, непригодные для местного употребления. В амбаре за лавкой можно было найти карманные и стенные часы, женские туфли, даже консервы из оленьих языков по два рубля за коробку, между тем как сырые оленьи языки можно было доставать в округе по гривеннику за штуку.

Как бы то ни было, Ратинович купил несколько сыромятных кож, коровьих и оленьих, и принялся обивать по всем направлениям причудливые швы и трещины своего судна. Постепенно судно приняло странный вид, особенно на некотором расстоянии. Казалось, как будто это -- тело, с которого содрали кожу, и сеть шкурных полосок выступала как обнажённое сплетение нервов и жил.

Колосов молча работал на берегу, недалеко от судна, вытёсывая какие-то доски, блоки и рычаги, при помощи которых судно должно было быть спущено на воду с угорья. Это должно было случиться только по вскрытии реки, по меньшей мере -- через две недели после того, как вольная вода половодья размоет и унесёт груды льдин, оставляемых на берегу ледоходом. Работа Колосова была немудрая, а времени было довольно, но Колосов по-прежнему проводил на берегу ежедневно несколько часов и всё постукивал топором или шуршал пилою.

Колосов был старожилом полярных берегов; он провёл в этих гостеприимных палестинах девять лет, с трёхлетним промежутком, употреблённым для побывки на родину. Впрочем, первые семь лет он проживал не на Пропаде, а на Кане, соседней реке, впадавшей в то же холодное море и унизанной цепью столь же уединённых посёлков. Колосов был по природе очень деятелен, но деятельность его имела несколько фантастический характер. В течение своей многолетней жизни на севере, он занимался всевозможными промыслами, доступными человеку в этих первобытных условиях. Он был содержателем почтовой гоньбы, владел стадами упряжных оленей и повелевал несколькими десятками ямщиков. Потом вдруг всё бросил, ликвидировал за бесценок своё имущество, снарядил караван с товаром и отправился за тысячу вёрст к самым далёким инородческим стойбищам; потом вернулся от инородцев, уехал на южный предел округа и попытался водворить среди горных якутов той местности культуру ячменя, но не успел в этом, прежде всего за недостатком годных семян.

Все его предприятия оканчивались по тем или иным причинам неудачей и разорением, но он не унывал и принимался за что-нибудь новое. Ему не сиделось на месте, и даже его вторичное путешествие из Европейской России в пустыню было отчасти вызвано той же непоседливостью его природы. Вернувшись из-за Урала, вместо того, чтобы смирненько сидеть в своём родном Малмыже, он принялся так много и часто ездить во все концы России, хотя и без всякого злого умысла, что карающая Немезида насупилась и, недолго думая, уступила искушению удлинить одно из путешествий Колосова и продолжить его до самой Пропады.

Колосов, однако, не упал духом. В прошлом его, среди различных экспедиций по канским пустыням, были две попытки превратить местную поездку в начало кругосветного путешествия. Попытки были затеяны с негодными средствами и окончились неудачей раньше начала осуществления, так что в сущности, хотя они стоили Колосову много времени и труда, потраченных на изыскания и приготовления, всё-таки это было только мысленное грехопадение. Обе они были сухопутного характера. Поэтому здесь, на Пропаде, при предложении о судостроительстве, он явился самым ревностным сторонником его, ибо надеялся, быть может, что мореплавание окажется удачнее, чем сухопутная попытка.

Он был постоянным сотрудником Бронского в исполнении самых тяжёлых работ, жил в лесу зимою и летом, рубил и сплавлял плоты. С другой стороны, его окончательное внутреннее отношение к предстоявшему плаванию осталось загадочным. Когда неуклюжее судно стало вырастать на берегу, и выяснялась его непригодность для северного океана, он принял это как нечто должное. Быть может, это говорила долголетняя привычка к таким неизменным результатам.

В то же время и Колосов, и Ратинович помогали Калнышевскому заниматься приготовлением дорожных запасов, т. е. преимущественно сушением сухарей из хлеба, испечённого ещё зимою и замороженного впрок. Хлеб был скверный, из чёрной муки, вязкий как замазка, и сухари выходили с закалом и все в блёстках, как будто усыпанные толчёным стеклом.

Ястребов уединился в свою избушку на другом конце города для того, чтобы заняться сушением мяса, на первобытной сушильне, помещавшейся на плоской крыше перед трубой. В сущности, мясо сохло и провяливалось под солнцем и ветром полудня без всякой помощи Ястребова, но старый судостроитель стал ежедневно отправляться в лес на охоту за куропатками, рассчитывая пополнить ими скудные запасы судна. В это время года куропаток было мало, и они были так сухи, что едва ли годились для еды даже в свежем виде, но Ястребов не обращал на это внимания и только увеличивал районы своих скитаний в тайге.

Бронский медленно шёл по узкой дорожке, выводившей мимо церкви и кладбища на берег реки Пропады. Было около двух часов утра. Северный край небес ярко пылал, как будто кто-то поджёг невидимым факелом тёмные леса, окаймлявшие линию горизонта. Река уходила прямо на север как исполинская лента. Её ледяная грудь совершенно очистилась от снега и простиралась как огромное зеркало, блистая ярким, немного жёстким голубым блеском "хабура" ["хабур" -- поверхность ледяных полей, обнажённая поздней весной.]. Огромный и красный край солнца показался как раз над срединой, и оно выкатилось над горизонтом, широкое и круглое, как будто раскалённое добела и обжигавшее землю под собою нестерпимым блеском своего огня. В этом блеске и в его отражении во льду реки было что-то жестокое. Целое море ослепительно режущего пламени пролилось над землёй. Всё сверкало, солнце и небо, и воздух, и поверхность льда, и даже прозрачная глубина, мерцавшая из-под этой зеркальной поверхности, была вся наполнена сиянием.

Несмотря на поздний час, никто не спал в городе. Не говоря уже о туземцах, товарищи Бронского ещё копошились на берегу у своего судна. Впрочем, они заражались возбуждением этой яркой весны ещё больше жителей, и под конец, когда сумерки исчезали, и течение времени превращалось в сплошной день, они совершенно теряли представление о распределении часов, обедали в полночь, ложились спать утром, бодрствовали по 48 часов сразу и потом спали столько же. Иногда они теряли под конец недели один день, и тогда суббота приходилась у них в воскресенье. В середине мая они уже теряли всякое представление о календаре, и вместо того, чтобы сказать: позавчера, говорили: в тот день, когда мы ели кашу.

Бронский подчинялся магнетизму полярной весны меньше других, но два дня тому назад, когда судно, наконец, воздвиглось на берегу в своей окончательной форме, он внезапно очутился без всякого дела. При сборке судна он работал дни и ночи напролёт и исколотил все свои пальцы, загоняя в гнёзда деревянные нагели и ржавые гвозди, добытые из ящиков. Теперь главная часть работы была кончена. Копаться над блоками и рычагами, подобно Колосову, было не в его характере. Он подумал было поискать себе другой работы, но через две недели должен был состояться спуск судна, и не стоило начинать никаких новых работ. В этот вечер он посетил судно, посмотрел на странную деятельность Ратиновича, зашёл в избу и, взглянув на сушившиеся сухари, скоро ушёл обратно к своей юрте.

Дорожка мимо церкви была узкая, чуть натоптанная пешеходами и окаймлённая с обеих сторон корявыми кустами, ямами, забитыми снегом и лужами талой воды. Склон к реке зарос лиственничным лесом, доходившим местами вплоть до береговой воды, уже затопившей полосу прибрежного песку.

Между деревьями стоял человек в куртке серого сукна и с ружьём в руке.

На шум шагов Бронского он обернулся и даже сделал шаг по направлению к дорожке.

-- Здравствуй, барин! -- окликнул он первый подходящего юношу.

-- Здравствуй, Иван! -- отозвался Бронский.

Иван "Заверни в куст" был приземист и широкоплеч, с косматой головой, кривыми ногами и несоразмерно длинными руками. Лицо у него было маленькое, острое как у ежа; глаза его играли и бегали, и светились откровенной насмешкой. Насмешливость взгляда была для Ивана причиной многих неприятностей, и при участии Тупоносова, смотрителя Т-ской тюрьмы, довела его до Пропадинска. -- "Как смотришь, подлец? -- спросил Тупоносов Ивана при первой же встрече. -- Арестант должен есть начальника глазами". -- "Я не умею есть глазами, -- возразил Иван с тем же откровенным видом. -- Я ем зубами!.." -- Такой зубастый ответ прежде всего послужил к заточению Ивана в карцер, а потом вследствие тупоносовского представления о нераскаянном нраве ссыльнопоселенца из бродяг, Ивана "Заверни в куст", последовало определение на высылку его в отдалённейшие места Восточной Сибири, в числе которых Пропадинск является последним звеном цепи.

В отличие от большинства ссыльнопоселенцев, Иван жил в ладу с коренными пропадинскими жителями. Несмотря на свои кривые ноги, он считался одним из лучших пешеходов округа, даже среди туземцев, которые привыкли с детства рыскать по лесу в поисках охотничьей добычи. Впрочем, Иван тоже постоянно скитался в пропадинской тайге. В городе его звали: "лесовик". Сложился даже рассказ, что он находится в сношениях с настоящим лешим и, между прочим, играет с ним в карты, не хуже солдата из сказки, и выигрывает пушных зверей и удачу в охотничьем промысле. В основании рассказа было то, что Иван "3аверни в куст" сторожил в окрестных лесах ловушки для лисиц и деревянные капканы для горностаев и добывал зверя не хуже заправского якута.

-- Я не барин! -- возразил Бронский в ответ на оклик Ивана.

-- О, -- весело отозвался Иван, -- а пошто не барин?..

-- Бары -- белоручки, -- сказал Бронский угрюмо, -- а я работаю.

-- Оно конечно! -- согласился Иван тем же тоном. -- Есть каждому надо. Здесь, не работавши, помрёшь!..

-- А ты здоровый, -- прибавил он вдруг, обводя глазами фигуру Бронского, -- ровно медведь.

-- Если медведь, так давай, поборемся! -- предложил неожиданно Бронский.

Он ощущал какое-то непривычное напряжение, как будто ему предстояло выдержать неожиданное испытание при встрече с этим человеком.

-- А пошто бороться? -- рассмеялся Иван. -- За девку? -- прибавил он просто. -- Ну её к ляду, я ей не перечу.

Волна крови хлынула Бронскому в лицо и залила ему щёки как у молодой девушки.

-- Здешняя девка вольная, -- сказал Иван, -- как летучая птица.

Бронский ощущал мучительное смущение пред этим философом в серой куртке, который относился к самым щекотливым предметам не менее бесцеремонно, чем туземцы.

-- А ты птицу стреляешь? -- сказал он, схватившись за последнее слово Ивана и пользуясь им, чтобы перевести разговор на другую тему.

-- Пошто её стрелять? -- возразил Иван в своей неизменной вопросительной форме. -- Она мимо летит.

Стая маленьких серых птичек, как будто в подтверждение его слов, налетела на собеседников и, слабо звеня крыльями, промчалась дальше.

Иван проводил их глазами. Они улетали на север и теперь, на ярком фоне полночной зари, казались маленькими точками как чёрные мушки.

-- Эка благодать! -- сказал вдруг Иван. -- Под самым городом тайга, воля!..

Он повёл рукой, как бы указывая вокруг себя эту широкую таёжную волю.

-- То и птица сюда летит! -- сказал Иван. -- Всякой живущей твари здесь вольная жизнь.

-- А людям? -- невольно спросил Бронский.

-- И людям вольная жизнь! -- возражал Иван. -- Хочешь -- живи, хочешь -- с голоду помри! Никто не потронет!..

Глаза его по обыкновению блестели и смеялись. Трудно было решить, шутит ли он или говорит серьёзно.

-- Главное дело -- начальства нет... Тьфу, тьфу, тьфу!.. -- прервал он сам себя. -- Гляди, парень, вон здешнее начальство на снегу водку пьёт.

Следуя указанию его руки, Бронский увидел впереди на другом конце дорожки большую группу людей, хлопотавших у костра. Меж ними можно было отличить форменную тужурку исправника и несколько странных серых мундиров местного казацкого покроя, кургузых, как куртка, с короткими рукавами и тремя светлыми пуговицами на груди.

-- Водку пьют люди, -- продолжал Иван, -- а я без водки пьян, тайгой пьян, весной пьян.

Он как будто, действительно, был опьянён заразительным возбуждением этой сверкающей весны.

-- Го-го-го! -- протянул он громким и высоким голосом, вспугивая куропаток, присевших в соседнем кусте. -- Прощай, парень!

Возле речки, на мыску

И на жёлтеньком песку,

Припадаючи к ручью,

Манил парень девку чью...

-- Прощай, парень, прощай, барин!.. -- Иван "Заверни в куст" послал Бронскому приветствие рукой, потом вскинул ружьё вверх и стал пробираться по дорожке между деревьями, направляясь к воде.

Бронский хмуро посмотрел вслед уходившему охотнику, потом перевёл взгляд в противоположную сторону. Он не хотел идти вместе с Иваном, но и пировавшая компания не внушала ему особой симпатии. Он не разделял терпимости многих своих товарищей к филистимлянам, и его отношения к местным чиновникам носили строго деловой характер. Он охотно обошёл бы стороной, но к его жилищу не было другой дороги. Даже эта единственная тропа местами была так узка, что на ней можно было лишь с трудом разминуться, и неосторожный шаг в сторону часто грозил провалом в мокрую снежную зажору.

Общество у костра расположилось на небольшой и круглой площадке, совершенно обнажившейся от снега, благодаря своему более высокому положению. Это было городское начальство, которое тоже лишилось сна в эти яркие ночи и, чтобы сократить время, затеяло пикник на вольном воздухе. Прямо перед костром, в центре группы, сидел исправник Шпарзин. Сиденьем ему служила опрокинутая фляга, плоский трёхведёрный бочонок из числа тех, в которых доставляется в Пропаду спирт из более южных широт. Другой бочонок стоял перед Шпарзиным в виде стола, третий помещался рядом, поставленный на ребро. Маленькая деревянная втулка, заботливо воткнутая в его боку, указывала, что этот бочонок не был ещё опорожнён как другие. В сущности, именно этот бочонок являлся настоящим центром группы. Все взоры направлялись к нему, и даже орбита движения присутствующих, видимо, обращалась вокруг него, подчиняясь неодолимому притяжению.

Рядом с исправником на обрубке дерева сидел Микусов, его новый помощник. Несмотря на своё административное единение, они представляли между собою почти полную противоположность. Шпарзин, бывший петербургский околоточный, приехавший на Пропаду прямо с берегов Невы, был человек среднего роста, мягкий, округлый, с серыми волосами и землистым лицом, на котором только нос был окрашен несколько более ярким цветом. Шпарзин зверски скучал на Пропаде, непривычный к её уединению, и старался убить время всеми возможными способами. Случалось, он целыми неделями, не отрываясь, занимался чтением, потом переходил на карты, проигрывал местным купцам полугодовое жалованье, давал вечера для "набольших людей" и вечёрки для "черняди", пьянствовал, погружался в море женских интриг, словом, чертил во всю, сколько хватало пороху и здоровья.

Два года тому назад его хватил лёгкий удар в виде предостережения, но Шпарзин не обратил на это внимания и не бросил прежних развлечений. По природе это был человек неглупый и незлой. Кроме того, от постоянного чтения книг из библиотеки ссыльных в его мировоззрение понемногу просочился ряд идей, не совсем обычных для исправника, и эти идеи заняли в его сознании своё место рядом с отрывками из военного артикула и из краткой инструкции чинам полиции.

Микусов был родом из Саханска, наполовину туземной крови и говорил по-якутски так же хорошо как и по-русски. Он был высок и нескладен телом; лицо у него было широкое, безбородое, обтянутое коричневой кожей и украшенное широким ртом, похожим на отверстие копилки. Он поглощал спиртные напитки в таком же неограниченном количестве как и Шпарзин, но они не производили на него никакого видимого действия и как будто переливались из одного бочонка в другой. В городе его окрестили прозвищем "Чёртова кочерга".

Кешка (Иннокентий) Явловский сидел по другую сторону исправника, прямо на охапке хворосту, брошенной небрежно поверх земли. Кешка считался самым удалым казаком в городе. Впрочем, удаль его выражалась преимущественно в том, что он предпринимал поездки в наиболее глухие стойбища туземцев, вооружённый дешёвым товаром и вонючим спиртом, и возвращался с такой добычей мехов и шкур, которая на оскудевшем пропадинском рынке давала тройные и пятерные барыши.

Помимо этой торговли, Кешка был шулер по профессии: он содержал игорный притон, наиболее посещаемый в городе, и без зазрения совести обыгрывал всех и каждого, от нищего поселенца до исправника и до отца протопопа. Он заведомо передёргивал карты, но поймать его было трудно. Случалось, что исправник, проигравшийся в пух и прах, посылал его прямо с вечера в каталажку под замок за предполагаемую нечистую игру. Кешка, однако, не унывал и даже не ложился спать, уверенный, что через час или два исправник вызовет его обратно из узилища для того, чтобы попробовать отыграться.

Маленький старик в коротком мундире с прорванными локтями, без шапки, с небритой бородой и большими волосатыми ушами, топтался на снегу перед сидевшими. Он был, видимо, навеселе.

-- Ходи, мёртвые! -- выкрикивал он тонким голосом, притопывая ногою по мёрзлой земле.

-- Делай!

Это был отставной казак с неприличной фамилией Домошонкин. В городе его больше звали Гагарой, по его визгливому голосу.

Пиршество было в полном разгаре, ибо на бочонке, изображавшем стол, стояло несколько разнокалиберных стаканов и медный чайник, очевидно, наполненный спиртом. Закуски, впрочем, было мало, ибо это было время голода даже для пропадинского начальства, с исправником во главе. Закуска была представлена кусками ржаной лепёшки, сырой как земля и посыпанной крупной солью, и несколькими обрывками сушёной рыбы, более всего похожей на змеиную кожу. У костра на большой сковородке жарились две небольшие рыбки, случайно выловленные на удочку из забережной воды. Пирующие, однако, не роптали и даже находили известного рода преимущество в этом голодном пиршестве. Крепкая сивуха забирала сильнее на тощий желудок, и у слабых людей даже от запаха шумело в голове, и глаза разбегались в стороны.

-- А, Борис Димитрич! -- приветствовал Шпарзин подходящего юношу. -- А мы гуляем понемножку.

-- Не хотите ли выпить стаканчик? -- прибавил он не совсем уверенным голосом.

Суровый взгляд Бронского производил на него расхолаживающее впечатление.

-- Ну, не хотите, Бог с вами!..

Увидев нового человека, Гагара перестал плясать и остановился.

-- А, Борис, милая душа! -- приветствовал он, со своей стороны, Бронского.

-- Стой, стой! Застава! -- прибавил он, видя, что молодой человек собирается обойти кругом кружка пирующих.

-- Штрах с тебя! -- и он расставил руки, преграждая дорогу Бронскому.

-- Полно дурить! -- возразил Бронский, однако, без всякой суровости. -- Дай пройти.

Гагара был житель Голодного конца, обременённый семьёй и не имевший ни одного работника себе на подмогу. Несмотря на свою старость, ему приходилось работать круглый год, и Бронский неоднократно встречал его то с тяжело нагруженным возом дров, то в утлом рыбацком челноке, наполненном мокрыми сетями или ивовыми вершами. Старик никогда не жаловался на судьбу и даже в голодное время сохранял весёлое настроение духа.

-- Дай пройти, -- повторил Бронский, делая шаг в сторону.

-- Что, испугался? -- воскликнул Гагара со смехом. -- Какой штрах!.. Выпей рюмочку, вот и штрах с тебя, -- он взял с бочонка стакан и поднёс Бронскому.

-- Вре!.. -- прибавил он удивлённо на отрицательный жест Бронского. -- Ай вправду не любишь? -- туземцы Пропадинска не были способны поверить ничьей трезвости и считали её притворством.

-- А я люблю, -- сказал Гагара, -- и выпью! -- прибавил он, немедленно приводя в исполнение свои слова, и даже прищурился от наслаждения.

-- Люблю водочку! -- начал он опять доверчивым тоном. -- Кажется, скажи мне: "Дай-ка, Гагара, кусок тела вырезать за рюмочку", -- я и то дам.

-- Дай пройти, Гагара! -- повторил Бронский, делая движение рукой, чтобы отстранить старика.

-- А ты кто таков? -- возразил немедленно Гагара. -- Что делал, корабли строил, в море напуститься думаешь?

Вопреки беспечному отношению начальства, среди жителей ходили самые преувеличенные слухи о намерениях русских людей и о свойствах их будущего корабля. Говорилось даже, что они делают на свой "мореход" жестяной котёл, с которым можно ходить без парусов и вёсел, как, по рассказам приморских чукчей, ходят американские китоловы.