Если я забуду тебя. Ранние рассказы

– Твои ноги при тебе. Это и есть хорошая новость! Врач сказал, что ампутация не нужна. Очень скоро ты снова сможешь ходить. Завтра мы втроем поедем в город на автобусе!

Два

На проигрывателе крутилась десятидюймовая пластинка. Из маленького динамика лилось красивое волнующее соло трубы. Девушка встала с табуретки, на которой сидела, дотянулась до переключателя, и высокий звук трубы захлебнулся в булькающем вздохе.

Музыка растревожила ее, она вспоминала детство. Возле кабинки для прослушивания, в обрамлении стеллажей с альбомами грампластинок, стояли двое мужчин. Один из них снял с полки бетховенский квартет и передал другому.

– Послушайте это, сэр, когда девушка освободит проигрыватель.

– Нет необходимости, – рассмеялся другой. – Я могу слышать Будапештский струнный квартет и без проигрывателя.

Девушка вышла из кабинки и положила на прилавок пятьдесят пять центов.

– Я беру это, – сказала она, указывая на пластинку, которую держала в руке.

Мужчина и девушка одновременно вышли из музыкального магазина с пластинками под мышкой.

– Сегодня теплый день, – заметила она.

– Ах, – ответил он, – день для меня больше ничего не значит. Как и ночь.

– У вас тоже такое чувство? – Она быстро повернулась к нему. – Вам тоже кажется, что вы – словно паровоз, катитесь по рельсам, сами не зная куда? – Она покраснела, в конце концов, этот мужчина был ей совершенно незнаком. – Нет, я серьезно. Вы видите какой-нибудь смысл в том, чтобы жить?

– Для меня нет ни ночи, ни дня, – искренне произнес он. – Для меня существует только одно. – Он продемонстрировал купленный альбом в протянутой руке. – Моя жизнь висит на музыке, как на волоске. – Он повернулся к девушке и увидел, что она миловидна, но было в ней что-то более обаятельное, чем лицо. Он дружески взял ее за руку. – Вам – через парк?

– Можно, – ответила она.

Они пошли рядом по дорожке и минуту спустя оказались возле деревянной скамейки между двумя деревьями.

– Я всегда останавливаюсь здесь немного посидеть, – сказал он, отпуская ее руку. – Может быть, мы с вами еще когда-нибудь встретимся.

Румянец стал заливать ее щеки. Она слегка дрожала и, прикоснувшись к его рукаву, прошептала:

– Вы не возражаете, если я посижу вместе с вами? О, пожалуйста! Мне это нужно! – Она замолчала, стоя неподвижно.

Он прикусил губу, осторожно взял ее пластинку, положил ее на скамейку вместе со своей, потянул девушку за руку и усадил рядом с собой. Спустя мгновение он привлек ее ближе, потом медленно обнял одной рукой.

– Я и надеяться боялся, – пробормотал он, – потому что с первой минуты, когда увидел вас, понял, почему музыка так много для меня значит. Она была чем-то вроде замены – великолепной замены – чего-то более прекрасного… чего-то… чего-то… – Он взглянул на нее. – Чего-то такого, как вы.

Они сидели, передавая друг другу особую вибрацию.

– Земля сейчас вращается вокруг нас, как пластинка на проигрывателе, – продолжал он. – И на этой пластинке… слышите? Прислушайтесь. Это же песнь жизни!

– Музыка звучит повсюду. Деревья, трава, небо – все кружится в нашем ритме.

Он протянул руку и воскликнул:

– О, любовь! – А потом склонился и поцеловал ее. – Завтра утром мы сядем в автобус, поедем в город, получим разрешение на венчание и все прочее.

– Да, – пропела она, поправляя ему воротник.

Один

Дорогая мама!

Я пишу тебе эту записку, мамочка, с чувством искреннего смирения. Только сегодня утром, когда встало солнце, я отчетливо увидел наконец свои слабости и вообще людские слабости.

Первые десять лет своей жизни я заполнял собой, собой, собой и только собой. Мне было важно лишь то, что ты мне давала. Я хотел есть, спать и развлекаться. Я был сосредоточен на себе, как обезьяна. Мне было безразлично, кто рядом со мной и почему.

Потом, в течение нескольких следующих лет, во мне постепенно росло осознание присутствия чего-то неземного. Чего-то для меня важного. Я словно бы знал: если поступаю правильно, это неземное улыбается. Но когда я думал только о себе и тем самым наносил вред другому, это неземное смотрело на меня сердито.

Со временем я научился любить это «неземное присутствие» и называть его Богом. Это помогло мне осознать, что в нем – правда жизни. Я понял, что за ним надо следовать, и попытался приблизиться. Но оно сказало: «Ты еще не готов» – и воспарило надо мной.

Я был обескуражен, обнаружив, что оно покинуло меня, вяло обругал его и вернулся чуть ли не на первую ступеньку своей жизни. Стал курить, ругаться, повесничать – думал, что мне море по колено.

Но потом это самое неземное стало нашептывать мне нечто воодушевляющее. Я слушал. Оно указывало мне такой свет впереди, что я не мог не попытаться дойти до него. Единственное, чего я боялся, так это что смерть настигнет меня раньше, чем я до него доберусь.

С трудом продираясь к свету, я познал собственную слабость. Но Божий шепот напоминал мне о моей силе. И так я открыл совершенно другой путь: чтобы постичь как свои таланты, так и свои слабости, необходима личная вера.

Она и в самом деле творит чудеса, потому что стремление к этой личной вере дало мне возможность познать и испытать свою силу.

Однако узнал я и то, что невозможно насытить свою веру, и тогда я укрепил ее «Присутствием Бога», и это, безо всякого сомнения, сделало все муки и неудобства ненапрасными.

Но даже при этом свет не снисходил на меня. Теперь я боролся только за ЕГО ПРИСУТСТВИЕ внутри меня, и все равно его не было. Я позволял Ему говорить со мной, я умолял Его, я следовал за Ним, я старался исполнять Его волю.

И вот сегодня солнце принесло мне дар. Дорогая мама, «оно» явилось мне – притом в самый подходящий день. Идеальный день, потому что у меня в руке – повестка о призыве в Вооруженные силы Соединенных Штатов Америки. Автобус отправляется завтра.

Твой любящий сын…

Ноль

«Ассошиэйтед пресс»: «Десять человек погибли сегодня в самой страшной дорожной катастрофе этого года. Во второй половине дня автобус столкнулся со встречным грузовиком и перевернулся. В катастрофе погибли четыре руководителя крупных компаний, мэр небольшого города, молодая женщина…» (Окончание списка погибших – на с. 32.)

«Ибо каждый человек должен попасть на небеса своим путем»[4].

Родственные души

– Конечно же, это придало моей жизни новый оборот, он упал в реку с огромной высоты, перевалившись через перила моста, и при этом раздался лишь тихий всплеск. А поблизости вообще никого не было. – Миссис Мартин Риттенхаус сделала паузу, чтобы вздохнуть и помешать чай в чашке. – Когда это случилось, на мне было голубое платье. Такое чудесное платье – оно шло к моим глазам. Бедняга Мартин его очень любил.

– Говорят, что тонуть приятно, – сказала миссис Грин.

– О да, это так: чрезвычайно приятный способ… ухода. Да, полагаю, если бы бедолага сам выбирал, как ему уйти, он предпочел бы… воду. Однако, как бы цинично это ни прозвучало, не стану притворяться, будто я не была весьма рада избавиться от него.

– Вот как?..

– Кроме всего прочего, он любил выпить, – безжалостно сообщила миссис Риттенхаус. – А также был излишне любвеобилен, склонен волочиться и кривить душой.

– Вы хотите сказать, лгать?

– И это тоже.

Две дамы беседовали в узкой комнате с высоким потолком, обставленной весьма комфортабельно, но без особой индивидуальности. От зимнего ветра спасали задернутые поблекшие зеленые шторы, огонь, сонно гудевший в камине, плескался в желтых озерцах глаз кота, лениво свернувшегося перед очагом, гроздь колокольчиков на его ошейнике позвякивала всякий раз, когда он шевелился.

– Никогда не любила мужчин, которых зовут Мартин, – сказала миссис Грин.

Гостья, миссис Риттенхаус, кивнула. Она сидела, выпрямив спину, на хрупком с виду стуле, без конца помешивая свой чай с ломтиком лимона. На ней было темно-лиловое платье и черная шляпка с полями, загнутыми по бокам, поседевшие волосы напоминали парик. Лицо было тонким, но словно бы сконструированным вокруг суровых линий, организованных со строгой дисциплиной: лицо, которое, казалось, довольствовалось единственным чеканным выражением.

– Как и мужчин по имени Гарри, – добавила миссис Грин, чьего мужа именно так и звали. Миссис Грин со своими двумястами с лишком фунтами (задрапированными пеньюаром телесного цвета) вольготно оккупировала большую часть дивана, рассчитанного на троих. Ее лицо было широким и добродушным, а выщипанным почти полностью бровям карандаш придал такую странную форму, что казалось, будто миссис Грин испуганно подняла их, когда ее застали за каким-то интимным занятием. Все время разговора она полировала ногти.

Между двумя этими женщинами существовала связь, с трудом поддающаяся определению: не дружба, а нечто большее. Быть может, миссис Риттенхаус ближе всего подошла к точному определению, когда сказала однажды: «Мы с вами родственные души».

– Все это, кажется, случилось в Италии?

– Во Франции, – поправила подругу миссис Риттенхаус. – В Марселе, если быть точной. Чудесный город, с неуловимым обаянием – весь из светотеней. Пока Мартин падал, я слышала, как он кричит: очень зловещая картина. Да, Марсель производит волнующее впечатление. Он не умел плавать – совсем, – бедняга.

Миссис Грин засунула пилочку для ногтей между диванными подушками.

– Лично мне его ничуть не жаль, – заметила она. – Будь я на вашем месте… я бы еще и чуточку помогла ему перевалиться через перила.

– Правда? – спросила миссис Риттенхаус, ее лицо едва заметно просветлело.

– Разумеется. Я всегда его на дух не переносила. Помните, что вы мне рассказывали об инциденте в Венеции? А кроме того, он ведь производил колбасу или что-то в этом роде, если не ошибаюсь?

Миссис Риттенхаус презрительно поджала губы.

– Он был колбасным королем. Во всяком случае, так он всегда утверждал. Но мне грех жаловаться: компания продана за фантастическую сумму, хотя это выше моего разумения: почему люди так любят колбасу?

– И вот посмотрите на себя! – протрубила миссис Грин, взмахнув упитанной рукой. – Посмотрите на себя: свободная женщина! Вы вольны покупать и делать все, что вам заблагорассудится. Между тем как я… – Она сплела пальцы и скорбно покачала головой. – Еще чашечку чая?

– Благодарю. Один кусочек сахара, пожалуйста.

В камине свалилось полено, и посыпались искры. Позолоченные бронзовые часы с музыкальными валиками внутри, стоявшие на каминной полке, тихо проиграли пять часов.

После паузы миссис Риттенхаус голосом, печальным от воспоминаний, сказала:

– То голубое платье я отдала горничной в отеле: у него был порван воротник там, где Мартин, падая, схватился за меня. После этого я поехала в Париж и до весны жила там в очаровательной квартире. Это была восхитительная весна: дети в парке выглядели такими аккуратными и спокойными, я дни напролет сиживала на скамейке, кормя крошками голубей. Парижане неврастеники.

– Дорого ли обошлись похороны? Я имею в виду – похороны Мартина.

Миссис Риттенхаус сдавленно хихикнула, наклонилась вперед и прошептала:

– Я его кремировала. А это ведь ничего не стоит. Да, просто ссыпала прах в коробку из-под обуви и отослала в Египет. Почему именно в Египет? Сама не знаю. Разве лишь потому, что он Египет ненавидел. А я обожала. Дивная страна, но он ни за что не хотел туда поехать. Вот почему его похороны мне ничего не стоили. Впрочем, кое-что оказалось чрезвычайно утешительным: я написала на посылке свой обратный адрес, но она так и не вернулась. Полагаю, он нашел в конце концов подобающее ему место упокоения.

Миссис Грин хлопнула себя по бедру и проревела:

– Колбасный король среди фараонов!

Миссис Риттенхаус шутка понравилась, и она продемонстрировала это настолько, насколько позволяла свойственная ей невозмутимость.

– Ах, Египет! – вздохнула миссис Грин, вытирая слезы, выступившие у нее от смеха. – Я всегда говорю себе: Хильда, ты рождена для путешествий – Индия, Восток, Гавайи… Да, так я всегда себе говорю. – А потом с некоторым отвращением добавила: – Вы ведь никогда не встречались с Гарри? О, Боже мой! Он безнадежно скучен. Безнадежно буржуазен. Безнадежно!

– Знаю я эту породу, – язвительно сказала миссис Риттенхаус. – Они называют себя хребтом нации. Ха, даже на индекс вредности[5] не тянут. Моя дорогая, все сводится к следующему: если у них нет денег – избавляйся от них. Если есть – кто лучше распорядится ими, если не ты?

– Как вы правы!

– Жалко и бессмысленно тратить время на таких мужчин. Да и вообще на мужчин.

– Это точно, – прокомментировала миссис Грин. Она сменила позу – при этом ее необъятное тело заколыхалось под пеньюаром – и задумчиво подперла пальцем мясистую щеку. – Я часто задумываюсь о том, чтобы развестись с Гарри, – сказала она. – Но это очень, очень дорого. И потом, мы женаты девятнадцать лет (а до того еще пять лет были помолвлены), и если я только заикнусь о разводе, уверена, что такой шок…

– Убьет его, – закончила за нее миссис Риттенхаус, быстро опуская глаза в чашку. Легкий румянец окрасил ее щеки, и она с пугающей скоростью стала поджимать и разжимать губы, а спустя несколько секунд сказала: – Я подумываю о путешествии в Мексику. Там на побережье есть сказочное место, называется Акапулько. Оно облюбовано художниками, их там видимо-невидимо: они рисуют море при луне…

– Мексика. Ме-хи-ко, – произнесла по слогам миссис Грин. – Завораживающие названия: А-ка-пуль-ко, Ме-хи-ко. – Она хлопнула рукой по подлокотнику дивана. – Господи, чего бы я не отдала, чтобы поехать с вами.

– А что мешает?

– Что мешает? О, я так и слышу, как Гарри говорит: «Да, конечно. А сколько тебе понадобится денег?» Так и слышу! – Она снова ударила по подлокотнику. – Естественно, если бы у меня были свои деньги… Но у меня их нет, так что…

Миссис Риттенхаус задумчиво подняла глаза к потолку. Когда она заговорила, ее губы едва шевелились:

– Но у Гарри они есть, так ведь?

– Немного… Его страховка… тысяч восемь или около того в банке. Это все, – ответила миссис Грин тоном, в котором не было и намека на легкость.

– Это было бы идеально, – сказала миссис Риттенхаус, кладя костлявую, обтянутую тонкой кожей руку на колено приятельницы. – Идеально. Только мы вдвоем. Мы снимем маленький каменный домик в горах с видом на море. А в патио (потому что мы арендуем дом с патио) будут расти фруктовые деревья и жасмин. Иногда по вечерам мы будем развешивать японские фонарики и устраивать вечеринки для художников…

– Какая прелесть!

– …и нанимать гитариста, чтобы он пел серенады. Это будет сплошная череда восхитительных закатов, звездных ночей и пленительных прогулок у моря.

Какое-то время они сверлили друг друга многозначительными испытующими взглядами, пока таинственное понимание, возникшее между ними, не расцвело взаимными улыбками, в случае миссис Грин улыбка завершилась хихиканьем.

– Глупости, – фыркнула она. – Я никогда не смогу этого сделать. Буду бояться, что меня поймают.

– Из Парижа я отправилась в Лондон, – продолжила свой рассказ миссис Риттенхаус, убрав руку с колена миссис Грин и склонив голову к плечу, однако скрыть разочарование не сумела. – Унылое место, чудовищная жара летом. Один друг представил меня премьер-министру. Он оказался…

– Яд?

– …очаровательным человеком.

Звякнули колокольчики – это кот растянулся перед камином и принялся вылизывать лапки. Потом тенью прошествовал через комнату, выгнув хвост пушистым веером, и потерся боками о монументальную ногу хозяйки. Она взяла его на руки, прижала к груди и шумно поцеловала в носик.

– Мамин ангел.

– Бактерии, – объявила миссис Риттенхаус.

Кот вольготно разлегся на руках у хозяйки и вперил наглый взгляд в миссис Риттенхаус.