Если я забуду тебя. Ранние рассказы

– Значит, он не сможет читать комиксы? – озабоченно спросил Тедди.

– Сможет, – улыбнулась она, – конечно, сможет, и это скрасит ему время пребывания в больнице. Единственное, что меня беспокоит, сумею ли я донести все эти журналы. – Она подняла огромный пакет и устало вздохнула. Фриски прыгал вокруг, дергая поводок так, что женщина едва не уронила сверток.

– Прекрати, Фриски! – прикрикнул на него Тедди.

– Ну, Тедди, еще раз спасибо тебе. Сегодня я не могу долго задерживаться. – Она помахала ему рукой и пошла по дорожке. Фриски рвался назад к Тедди, натягивая поводок.

– А завтра вы придете? – крикнул Тедди.

– Не знаю… Может быть! – крикнула она в ответ и вскоре скрылась за поворотом дорожки.

Ему так хотелось побежать за ней, пойти с ней в больницу, познакомиться с Джейми, поиграть с Фриски и чтобы женщина еще раз поцеловала его в щеку и сказала, что он славный мальчик, но вместо этого он побрел на детскую площадку, где его ждала мисс Джули, и они отправились домой.

Придя в парк на следующий день, он пошел прямиком к той скамейке, но на ней никого не было. Он прождал полтора часа, когда его внезапно пронзило горькое чувство: она не придет, она не придет больше никогда, и он никогда больше не увидит ни ее, ни Фриски. Ему хотелось плакать, но он не позволил себе разреветься.

Следующий день был воскресеньем, так что в парк он не ходил. Утром его повели в церковь. Потом к ним в гости приехала бабушка и весь день хлопотала над ним.

– Если хочешь знать мое мнение, Эллен, ребенок болен, – сокрушалась она. – Он весь день странно ведет себя. Я дала ему денег, чтобы он пошел купил себе газированной воды, а он отказался, сказал, что хочет собаку, жесткошерстного терьера, которого назвал бы Фриски. Ну, не странно ли это?!

А вечером папа попытался разговорить его.

– Сын, ты хорошо себя чувствуешь? Если что-то не так, ты всегда можешь поделиться со мной.

Тедди поджал маленькие губки.

– Ну, это все из-за собаки, папа, из-за маленькой собачки, его зовут Фриски… Мама больного мальчика… Джейми… он…

В этот момент вошла мама.

– Билл, если мы собираемся к Эбботам, поторопись. Они ждут нас на коктейли к семи.

Папа встал, посмотрел на часы и сказал:

– Поговорим об этом в другой раз, сын. – Он вышел из комнаты, и вскоре после этого Тедди услышал, как хлопнула входная дверь.

Он лежал, растянувшись поперек кровати, и плакал, когда явилась мисс Джули. Она была очень взволнована, лицо у нее горело. Она обняла его и погладила по голове. То было первый раз в жизни, когда он видел, как она кого-то утешает. На миг она почти начала ему нравиться.

– Догадайся, что случилось, Тедди! Никогда не догадаешься. Знаешь, что произошло?

Он поднял голову и перестал плакать.

– Я не хочу догадываться. У меня совсем другое настроение. Мама и папа меня не любят, никто меня не любит… по крайней мере никто из тех, кого вы знаете.

Мисс Джули насмешливо улыбнулась.

– Ах, Тедди, какой же ты дурачок. Глупый мальчик… Впрочем, наверное, все мы через это проходим в твоем возрасте.

Ох уж эта мисс Джули с ее рассуждениями о возрастах.

– Ну, ты еще не догадался? Ладно, сама расскажу. Мистер О’Флаэрти попросил меня выйти за него замуж! – Ее лицо расплылось в улыбке.

– И вы согласились? – спросил мальчик.

Она протянула руку и продемонстрировала ему серебряное кольцо с аметистом – обручальное, как понял Тедди.

Потом она встала и заспешила в свою комнату. В тот вечер она не пришла ни уложить его в постель, ни открыть окно.

На следующий день он проснулся очень рано. Никто еще не вставал, даже мисс Джули, ни звука не доносилось ни из родительской спальни, ни из комнаты горничной. Он осторожно и тихо оделся, выскользнул из квартиры и прошел по длинному коридору к лестнице. Вызвать лифт он не решился.

В парке было холодно, красиво и безлюдно, если не считать мужчины, спавшего на скамейке. Он так скрючился и казался таким замерзшим, голодным и уродливым, что Тедди проскочил мимо, не решившись взглянуть на него еще раз.

Дойдя до бассейна, он сел на знакомую скамейку и решил сидеть там до тех пор, пока не придет мама Джейми с Фриски, даже если придется просидеть весь день.

Вода в бассейне была очень красивой. Он представил себе, что это великий океан и он отплывает на парусном судне, чтобы пересечь его, а где-то там, на берегу, прямо как в кино, играет оркестр.

Он сидел очень долго, прежде чем увидел первого наездника и понял, что уже довольно поздно, раз наездники выезжают на прогулку. После этого первого их количество стало быстро увеличиваться. Они проезжали мимо него, и он считал их. Наверняка среди них было много знаменитостей, но без мисс Джули он не мог их узнать и не отличал от обычных людей.

Следом начали появляться няни с колясками. Значит, было около десяти часов. Солнце уже светило в небе высоко и ярко. В его пригревающих лучах Тедди стало клонить ко сну.

Вдруг он услышал повизгивание и лай. Маленький жесткошерстный терьер запрыгнул на скамейку и уселся рядом.

– Фриски! Фриски! – закричал Тедди. – Это ты!

На другом конце поводка он увидел высокого худого мужчину и удивленно уставился на него.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил незнакомец.

– Тедди, – ответил мальчик тоненьким испуганным голоском.

Мужчина протянул ему конверт.

– Тогда это тебе.

Тедди взволнованно разорвал конверт. Письмо было написано изящным почерком с продолговатыми буквами, он с трудом разбирал их.

Дорогой Тедди!

Фриски теперь твой. Джейми хотел бы, чтобы он жил у тебя.

Подписи не было. Тедди долго вглядывался в письмо, пока перестал вообще что-либо видеть. Он обнял собаку и прижал ее к себе крепко, как только мог. Маме и папе он уж как-нибудь все объяснит.

Потом он вспомнил о мужчине, поднял голову и осмотрелся, но мужчина уже ушел; единственное, что увидел мальчик, – это дорожка, деревья, трава и бассейн с мерцавшей под утренним солнцем водой.

Люси

Люси появилась у нас благодаря маминой любви к южной кухне. Я проводил летние каникулы на Юге, у своей тети, когда мама написала ей письмо с просьбой найти для нее цветную женщину, которая умела бы хорошо готовить и согласилась бы приехать в Нью-Йорк.

Обшарив всю округу, тетя остановила выбор на Люси. Ее кожа была темно-оливковой, а лицо более утонченным и светлым, чем у большинства негров. Она была высокой и в меру округлой. Люси преподавала в школе для цветных детей и обладала врожденным, а не почерпнутым из книг умом, она являла собой человека от земли с глубоким пониманием и сочувствием ко всему живому. Как большинство негров с Юга, она была очень религиозна, у меня и теперь перед глазами стоит картина: Люси сидит на кухне, читает Библию и заявляет мне со всей серьезностью, что она – «чадо Божие».

Итак, мы заполучили Люси, и в то сентябрьское утро, когда она вышла из поезда на Пенсильванском вокзале, в ее глазах светились гордость и триумф. Позже она призналась мне, что всю жизнь мечтала поехать на Север и, как она выразилась, «пожить по-человечески». Тем утром Люси верила, что больше никогда в жизни не захочет увидеть края Джима Кроу[3] с их фанатичной покорностью с одной и жестокостью с другой стороны.

В те времена мы жили в квартире на Риверсайд-драйв. Из наших передних окон открывался превосходный вид на реку Гудзон и парк «Палисады», который возвышался на фоне неба на противоположном берегу. По утрам отвесный частокол его обрыва напоминал строй герольдов, приветствующих зарю, а по вечерам, на закате, когда вода окрашивалась малиновыми тенями разных тонов, каменные столбы сияли волшебным светом, подобные стражам древнего мира.

Иногда на закате Люси садилась перед окнами и восторженно наблюдала спектакль угасания дня в величайшей из метрополий мира.

– Ох-ох! – восклицала она бывало. – Если бы только мама и Джордж могли это увидеть!

Поначалу ей нравились яркие огни и городской шум. Почти каждую субботу она возила меня на Бродвей, и мы ходили на театральные постановки. Она была без ума от водевилей, а живая неоновая реклама жвачки «Ригли» сама по себе казалась ей целым представлением.

Мы с Люси проводили очень много времени вместе. Иногда после школы она помогала мне делать домашние задания по математике, она хорошо знала школьную математику и читала огромное количество стихов, но ничего не знала о поэзии – ей просто нравилось звучание поэтических строк, и иногда она угадывала чувство, стоящее за той или иной из них. Именно во время одного из таких чтений я впервые осознал, как она на самом деле тоскует по дому. Стихи о Юге она читала прекрасно, с исключительным сопереживанием. Ее мягкий голос звучал нежно, с глубоким пониманием, и, бросив на нее в этот момент быстрый взгляд, я замечал порой слезу, блестевшую в изысканной черноте негритянских глаз. Но если я заговаривал об этом, она смеялась и пожимала плечами.

– Это же так красиво, правда?

Работая, Люси постоянно что-то негромко напевала, мелодии всегда были блюзовыми. Мне нравилось, как она поет. Однажды мы пошли на концерт Этель Уотерс, и Люси долго после этого изображала ее, а потом объявила, что собирается принять участие в любительском конкурсе. Никогда не забуду тот конкурс. Люси заняла второе место, а я отбил ладони, аплодируя. Она исполняла песню Эллы Фицджеральд «Это восхитительно, это чудесно, это очаровательно». По сей день помню слова этой песни, мы ведь столько раз ее репетировали. Люси до смерти боялась забыть их, и когда вышла на сцену, голос ее слегка дрожал, но как раз это и придавало ему схожесть с «размытым» голосом Этель.

Однако в конце концов Люси отказалась от музыкальной карьеры, потому что встретила Педро, и времени на пение у нее больше не оставалось. Педро был одним из рабочих, трудившихся в подвале здания; кожа у них с Люси была одинакового цвета густой черной патоки. Люси прожила в Нью-Йорке всего пять месяцев, когда они познакомились, и была еще, так сказать, зеленой горожанкой. Педро же был каким-то скользким и одевался кричаще, а кроме всего прочего, я бесился от того, что мы больше не ходили с Люси в театр. Мама смеялась и говорила: «Ну, боюсь, мы ее потеряли, она тоже скоро станет северянкой». Маму это, судя по всему, не слишком беспокоило, а меня – очень.

В конце концов Педро разонравился Люси, и она стала чувствовать себя более одиноко, чем прежде. Иногда я заглядывал в ее письма, если они лежали открытыми на виду. Обычно там было что-нибудь вроде:

Дарагая Люси,

папа хварает, лежит в пастели. Он шлет тибе привет. Похоже, у тибя типерь там нет время на нас, бедолаг. Твой брат Джордж он уехал в Песаколу, работает там на бутылачной фабрике. Мы тибя очень любим,

мама.

Иногда, поздно ночью, я слышал, как она тихо плачет у себя в комнате, и понимал: рано или поздно она уедет домой. Нью-Йорк был для нее лишь необъятным пространством одиночества. В шепоте Гудзона ей чудился шепот Алабамы, да, реки Алабамы с ее мутными красными водами, заливающими берега, и маленькими заболоченными притоками.

Во всех здешних ярких огнях она видела те несколько фонарей, что светили в темноте там, дома, и вспоминала одинокий жалобный голос козодоя, пронзительный крик паровоза в ночи, твердый цемент, холодный блеск стали, дым, глухой рокот поезда в сыром подземном туннеле… Грохот, дребезжание… мягкая зеленая трава… и солнце, да, горячее, очень горячее, но ласковое… босые ноги в прохладном ручье, песок и гладкие, как мыло, круглые камешки, устилающие дно… Большой город – не место для человека от земли. Мама зовет домой. Джордж… Я – чадо Божие.

Да, я знал, что Люси собирается вернуться домой, поэтому, когда она сказала мне, что уезжает, не удивился. Открыл рот, беззвучно закрыл его и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а в животе образуется пустота.

Она уехала в мае. Вечер был теплым, а ночное небо над городом – красным. Я подарил ей коробку конфет «Вишня в шоколаде» (потому что она любила их больше всего) и пачку журналов.

Мама с папой отвезли ее на автобусную станцию. Когда они вышли из дома, я помчался к окну, лег животом на подоконник и смотрел, как они садятся в машину и медленно, плавно ускользают из виду.

До сих пор слышу ее голос: «Ох, мамочки, Нью-Йорк такой чудесный, здесь столько людей, и я своими глазами видела кинозвезд, ох, мамочки!»

Движение в западном направлении

Четыре

Четыре стула и стол. На столе – бумага, на стульях – мужчины. Окна – над улицей. На улице – люди, в окна – дождь. Вероятно, это было бы абстракцией, всего-навсего нарисованной картиной, но люди, ни в чем не повинные, ничего не подозревающие, действительно двигались там, внизу, и окно действительно было мокрым от дождя.

Мужчины сидели, не шелохнувшись, выверенные юридические документы на столе тоже лежали неподвижно. А потом…

– Господа, интересы всех четырех сторон примирены, сверены и согласованы. Теперь действия каждого из нас следует соотносить с нашими договоренностями. Таким образом, я предлагаю одобрить документ, поставив под ним наши подписи, и разойтись. – Это сказал один из четверых, поднявшись и держа бумаги в руке.

Второй тоже встал, бегло просмотрел документ и сказал:

– Это отвечает нашим интересам, документ составлен грамотно. Наши компании благодаря ему получают гарантию выгоды и надежности. Да, я вижу в этом документе будущую большую прибыль и подпишу его.

Встал третий. Снял очки и внимательно перечел меморандум, безмолвно шевеля губами, когда же речь его обрела звучание, каждое слово было весомым.

– Следует признать – наши юристы с этим тоже согласны, – что содержание этой ноты и ее формулировки не вызывают никаких сомнений. Это подтверждают все мои советники, таким образом, несмотря на усилия, которые потребуются для реализации проекта, с юридической точки зрения, согласно букве закона, документ безупречен. Итак, я подпишу. – Он перечел документ еще раз и передал его четвертому, такому же руководителю высшего звена, как и остальные. Ожидалось, что тот также присоединит свою подпись и они разойдутся. Однако этот четвертый нахмурился, принялся, сидя, внимательно читать, изучать, вникать. Потом отложил бумагу.

– Я не могу, при всем понимании, подписать этот документ. И вы тоже не можете. – Он обвел взглядом их насторожившиеся лица. – Как раз в широте прав, которые он предоставляет, кроется его порок – в тех самых аргументах, которые вы только что привели, в законности мер, которые он допускает. Исключительно широко обозначенные цели, неограниченные гарантии поддержки, дозволенные решительные меры, обеспечивающие все это, хотя и законны, но они не для нас. Если бы они были незаконными, мы могли бы рискнуть, так как закон тогда действовал бы против нас, поддерживая, а не подавляя тысячи рабочих, защищая, а не нарушая интересы более слабых.

Но если закон и наше правительство разрешают нам это, то мы официально имеем право, скрепив законными подписями, поставить этот трактат на службу своим интересам, распоряжаясь судьбами десятков тысяч человек, – хуже того, мы имеем законное право злоупотребить интересами людей, чьи права представляем, поэтому мы обязаны провести четкую линию, которая обозначит предел, за которым наши действия являются рискованными для благосостояния тех, кто находится под нашим попечением.

Мы располагаем властью, как и все, кто служит великим интересам. Но по божеским законам, наш долг сделать то, что является самым трудным для людей, оперирующих финансовыми категориями и обладающих властью, – исполнить свой долг по отношению к «простому человеку», а посему, джентльмены, я убедительно прошу вас не совершать подобного эгоистического поступка.

В комнате снова наступила тишина. Бизнесмен только что у них на глазах разрушил один кодекс и этим действием обнажил другой.

Трое остальных прониклись его доводами, а проникшись, отказались от старых, сугубо предпринимательских ценностей, заместив их ценностью человеческого братства.

– Пойдемте-ка отсюда, сядем на автобус и не будем вводить документ в законную силу.

Три

Яркое утреннее солнце быстро заливало лучами ряды застывших в ожидании утра крыш и испещряло полосами плотно закрытые ставни дома на холме.

Внутри дома одеяло на огромной средневековой кровати зашевелилось, и сонная голова на подушке повернулась на стук в дверь.

Два чисто выбритых, элегантно одетых молодых человека просочились в комнату.

– Доброе утро, дядя. Твой апельсиновый сок, – приветственно сказал один из них, между тем как другой направился к окнам и стал поднимать жалюзи. Получившее приглашение солнце с готовностью хлынуло в комнату.

– Ты поздно, Грегори, – проворчал человек в постели, отпил сока и сел. – Черт возьми! Если Минни еще раз оставит косточки в соке, я ее выгоню. – Он сплюнул косточку на ковер и приказал: – Подними, Генри, и брось в мусорную корзину.

– Дядя, – осклабился Грегори, возвращаясь от мусорной корзины, – как твоя нога? У нас хорошие новости…

– Заткнись, – скрипучим голосом перебил его старик. – Когда я велю Генри что-то сделать, то хочу, чтобы это сделал именно Генри. Может, вы и близнецы, но я умею вас различать. Так что, Грегори, вынь косточку из мусорной корзины, и пусть Генри сделает то, что я ему велел.

Всю жизнь я следил за тем, чтобы все было как положено. Так я содержал свою библиотеку. Так я содержал свою комнату. Так я содержал дом. Я ездил в город и работал. Я ходил в церковь и молился – все точно, как положено. Я думал и действовал так, как мне полагалось. И моя сила как мэра заключалась не во мне самом, а в моих здоровых привычках…

– О, дядя, тебя выберут снова, – бодро вставил один из братьев. – А пока у нас есть для тебя хорошая новость…

– Черт возьми, конечно, меня выберут! – перебил старик. – Я говорю не об этом. – Нетерпеливым жестом он показал, чтобы ему подложили под спину еще одну подушку. – Моя самая большая головная боль – вы двое. Ваш покойный отец хотел, чтобы я о вас позаботился. Но, Господи, что я могу сделать? Я сломал ногу, так уж случилось, вы знаете. И я призвал вас к себе для того, чтобы вы присмотрели за моей канцелярией, пока я не поправлюсь. Черт! Одно дело потерять ногу, но совсем другое – проиграть выборы из-за чьей-то глупости. И кстати, кто-то из вас трогал мой кроссворд на полу?

– Ну да, я трогал, надо же мне было немного развлечься.

– Дядя, у нас хорошая новость…

Но тот уже снова зарылся в одеяло. Гнев его затухал. Он заметил солнечный луч, игравший на спинке кровати.

– Сначала послушайте меня. – Голос его стал печален. – Я прожил хорошую жизнь. – Он повернулся к племянникам. – Но я никогда по-настоящему не развлекался. Ни капельки. Был слишком занят, чтобы веселиться. Я не интересовался женщинами. Не курил, не пил, не руг… Ладно, ругался, но это же не развлечение. И мне никогда не нравился гольф, я так и не смог пройти все лунки меньше чем за девяносто минут. Я никогда не любил ни музыку, ни поэзию, ни… – Он вспомнил о своем кроссворде и надолго замолчал. Его размышления приняли направление, какого не принимали никогда прежде.

Теперь солнце приветствовало его, заглядывая прямо в лицо.

– Господи, ребята! – воскликнул он наконец. – Я никогда не смотрел на это под таким углом! Государственное устройство – это один большой кроссворд! Восхитительно! И, – он резко сел в кровати, – жизнь – тоже! А-а-а-а-а-а! – Он никогда еще так не улыбался. – Прошлой ночью, Генри, я думал, что мог бы еще что-то сделать в жизни, только если бы у меня было две ноги. Но теперь – хромой или не хромой – я вижу, что могу быть прямо как… прямо как… – Он окинул взглядом комнату. – Да! Прямо как солнце!!!

Дрожащим пальцем он радостно указал на огненный шар.

– Вот это наш дядюшка! – рассмеялись близнецы, и Генри сказал: