Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

– Проблема в том… – Туз опять замешкался. – Как я уже сказал, она в опасности. И ей нужен человек, который… будет рядом. Телохранитель.

– Так, может, продадим ей Дворняжку?

– Бросьте, я не шучу!

О, то была истинная правда – Туз в кои-то веки не лгал. Жаль, в тот миг, когда дверь открыла негритянка, я не мог предвидеть, в какой лабиринт меня вот-вот затянет. На женщине был стильный черный брючный костюм и множество золотых цепей на шее и запястьях. Рот ее тоже был нашпигован золотом – скорее капиталовложение, чем зубы. Круглое и гладкое лицо без единой морщинки обрамляли кудрявые белокурые волосы. Я бы дал ей лет сорок пять – сорок шесть; позже мне стало известно, что ее выдали замуж ребенком.

– Коринн! – воскликнул Туз и расцеловал негритянку. – Comment ca va?[51]

– Очень хорошо. Как говорится, не в деньгах счастье!

– П.Б., это Коринн Беннетт, личная помощница миссис Макклауд. Коринн, это мистер Джонс, массажист.

Негритянка кивнула, не сводя глаз с собачонки у меня под мышкой.

– Лучше скажи, что это? Надеюсь, не подарок для мисс Кейт?.. Она все мечтает о собаке – с тех пор как Фиби…

– Фиби?

– Ну да, пришлось ее усыпить. Однажды и меня усыпят. Только при ней об этом ни слова, не то она опять заведется… Господи помилуй, никогда не видела, чтобы взрослый человек так рыдал! Ну, идемте, она ждет. – Затем Коринн добавила шепотом: – У нее в гостях мадам Апфельдорф!

Туз поморщился; он явно хотел мне что-то рассказать, но мог не утруждаться – я пролистал немало номеров «Вог» и «Пари матч» и знал, кто такая Перла Апфельдорф. Жена южноафриканского платинового магната, не стеснявшегося своих расистских взглядов, она была такой же заметной фигурой на светской сцене, как и Кейт Макклауд. За спиной друзья называли ее Черной Герцогиней (хотя об этом я узнал чуть позже), намекая на изрядную ложку дегтя в ее крови. Хотя Перла всем рассказывала о своем чистом португальском происхождении, говорили, что на самом деле она была дитя бразильских favelas[52] – если это так, судьба сыграла поистине злую шутку с заядлым гитлеровцем герром Апфельдорфом.

Апартаменты Кейт Макклауд разместились под сводами гостиничной крыши; большие круглые мансардные окна – центральный элемент интерьера – выходили на Вандомскую площадь. Все шесть комнат были одинакового размера и по замыслу архитектора предназначались для прислуги, но Кейт Макклауд собрала их воедино и отделала под свои разнообразные нужды – получилось что-то вроде типовой квартиры «паровозиком», но в роскошном доходном доме.

– Мисс Кейт? Господа пришли.

Вдруг, словно по волшебству, мы очутились в спальне Кейт Макклауд.

– Туз, ангел мой!

Она сидела на краю кровати и причесывалась.

– Выпьешь чаю? Перле как раз принесли. Или чего-нибудь покрепче? Нет? Ну, а я выпью. Коринн, налей мне капельку «Вервена». Туз, ты не хочешь представить меня мистеру Джонсу? Мистер Джонс, – пояснила она мадам Апфельдорф, сидевшей в кресле рядом с кроватью, – взялся изгонять дьявола из моего позвоночника.

– Что ж, – сказала мадам Апфельдорф: у нее были прилизанные черные волосы цвета воронова крыла, да и каркала она как ворона, – надеюсь, он не такой садист, как тот япошка, которого подослала мне Мона. Моне я больше не доверяю. Впрочем, раньше тоже не доверяла. Ты не представляешь, что он вытворял! Уложил меня голую на пол, встал ногами мне на шею и принялся гулять туда-сюда по моей спине, чуть ли не сплясал! Какая боль…

– Ах, Перла, – сочувственно произнесла Кейт Макклауд, – что ты знаешь о боли? Я провела неделю в Санкт-Морице и ни разу не встала на лыжи! Вообще не могла выйти из дома – только разок навестила Генни. А остальное время лежала в лежку, глотала успокоительные и молилась. Туз, посмотри, – она протянула ему фотографию в серебряной рамке, стоявшую на прикроватном столике, – это Генни. Правда, он чудо?

– Это сын миссис Макклауд, – пояснил Туз, показывая мне фотографию серьезного щекастого мальчика в шарфе, шубке, меховой шапке и со снежком в руке. Тут я заметил, что все стены комнаты увешаны фотографиями того же ребенка.

– Правда, чудо! Сколько ему лет?

– Пять. То есть будет пять – в апреле. – Она вновь начала расчесываться – точнее, остервенело драть на себе волосы. – Ужасно, нам ни разу не дали побыть вдвоем. Дражайший дядя Фредерик и любимый дядя Отто глаз с него не спускали. Прямо две старые девы! Считали поцелуи и поглядывали на часы, чтобы ровно через час выкинуть меня за дверь. – Она швырнула расческу об стену, и моя Дворняжка испуганно тявкнула. – Он ведь мой сын!

Черная Герцогиня откашлялась – звук был такой, будто ворона полоскала горло.

– Так укради его! – сказала она.

Кейт Макклауд засмеялась и упала на груду подушек «Порто».

– Даже странно. Ты уже вторая, кто дает мне такой совет. – Она закурила. – Знаешь, я ведь соврала. В Санкт-Морице я не только дома сидела. Дважды выходила в свет! Один раз ужинала с шахом, а еще посетила какую-то безумную пирушку, которую Минго устроил в «Королевском клубе». Там я познакомилась с удивительной женщиной…

Мадам Апфельдорф ее перебила:

– А Долорес была?

– Где?

– На вечеринке.

– Ой, там такая толпа собралась… Не помню. А что?

– Ничего. Просто слухи. Кто, говоришь, устраивал вечеринку?

Кейт Макклауд пожала плечами.

– Какой-то грек. Ливанос, скорее всего. А после ужина его высочество выкинул старый фокус: заставил гостей сидеть за столом несколько часов кряду и слушать его пошлые анекдоты. На французском, английском, немецком, персидском… Все так и покатывались со смеху, хотя ни слова не понимали. На Фарах Дибу просто больно было смотреть – она так краснеет…

– Похоже, он совсем не изменился с тех пор, как мы вместе учились в Гштаде. В «Лё Розе».

– Со мной рядом сидел Ниархос, но что с него взять! Он столько коньяка выпил, что хватило бы замариновать носорога. Набычился на меня и говорит: «Смотри мне в глаза». Я бы посмотрела, да он их таращил в разные стороны. «Смотри мне в глаза и отвечай: что ты любишь делать больше всего? Когда ты счастлива?» – «Когда сплю», – говорю. «Когда спишь… Как это грустно. Наспишься еще, впереди тысячи лет вечного сна… А теперь скажу, что люблю я. Охотиться. Убивать. Рыскать в джунглях и стрелять тигров, слонов, львов. Тогда у меня внутри покой и благодать. Тогда я счастлив. Ну, что скажешь?» И я ему честно ответила: «Вот это действительно грустно. Убивать и разрушать – какое ужасное счастье…»

Черная Герцогиня склонила голову, соглашаясь.

– Да, мысли у греков черные. У богатых греков. Они и на людей-то похожи не больше, чем койоты на собак. То есть, койоты похожи на собак, только они не собаки…

Туз ее перебил:

– Кейт, ты ведь тоже любишь охоту! Как же так?

– Мне нравится играть в охоту. Гулять по диким лесам. А в живое существо я стреляла всего один раз, и то в целях самозащиты – это был бурый медведь.

– Еще ты стреляла в человека.

– В ногу! И поделом ему. Он убил белого леопарда.

Вошла Коринн с рюмочкой «Вервена», и я убедился, что Туз прав: ликер действительно был такого же ярко-зеленого оттенка, как глаза Кейт Макклауд.

– Так вот, я начала рассказывать про удивительную женщину, с которой познакомилась на пирушке у Минго. Она подсела ко мне и говорит: «Здравствуй, милочка. Слышу, ты тоже с Юга – как и я. Я родом из Алабамы. Меня зовут Вирджиния Хилл».

– Та самая Вирджиния Хилл? – поразился Туз.

– Да, только я не знала, что она такая известная, пока Минго мне не рассказал. Я о ней никогда не слышала.

– Я тоже, – вставила мадам Апфельдорф. – Кто она такая? Актриса?

– Гангстерская подстилка, – пояснил Туз. – Преступница номер один. ФБР расклеило ее портреты во всех почтовых отделениях Америки. Я читал про нее статью, заголовок звучал так: «Мадонна уголовного мира». За ней охотятся все подряд – не только ФБР, но и бывшие дружки-гангстеры: боятся, что в лапах федералов она запоет соловьем. Когда ее совсем к стенке прижали, она перебралась в Мексику и вышла замуж за австрийца, лыжного инструктора. С тех пор скрывается от преследования между Австрией и Швейцарией. Американцы так и не добились ее экстрадиции.

– Mon Dieu![53] – воскликнула мадам Апфельдорф и перекрестилась.

– Наверное, она живет в постоянном страхе.

– Ничуть! Да, она в отчаянии, возможно, ее посещают мысли о самоубийстве. Однако жизнерадостную маску носит весьма убедительно. Все обнимала меня, тискала и приговаривала: «До чего приятно встретить землячку! В гробу я видала эту Европу – пусть засунут ее себе в зад! Видите мою руку?» Она показала мне гипс и пояснила: «Застала мужа в постели с какой-то кошелкой и сломала ей челюсть. И ему бы сломала, да вот беда – он сиганул в окно! Вы, верно, знаете про мои проблемы на родине, но порой меня так и подмывает плюнуть на все и вернуться, а там будь что будет. Здесь такая же тюрьма…»

Туз спросил:

– А какая она в жизни? Красивая?

Кейт задумалась.

– Не то чтобы красивая… Обаятельная. Эдакая милая официанточка из придорожной забегаловки. Лицо очень приятное, но к нему прилагается двойной подбородок. И я даже представить не могу, сколько весят ее сиськи – килограмма два, не меньше.

– Прошу тебя, Кейт, – взмолилась Черная Герцогиня. – Ты же знаешь, как я не люблю такие словечки! «Сиськи»!..

– Ой, да, все время забываю. Тебя же растили бразильские монашки. Впрочем, я не закончила рассказ. Внезапно эта женщина прижала губы к моему уху и зашептала: «Почему бы вам его не похитить?» Я молча посмотрела на нее – даже не поняла сперва, что она хочет сказать. Тогда она говорит: «Вы все про меня знаете, а я все знаю про вас. Как вы выскочили за немецкую сволочь, как он вышвырнул вас из дома, а ребенка забрал. Слушайте, я тоже мать. У меня сын. Ваш муж очень богат, поганый европейский закон на его стороне, так что ребенка вы не увидите. Единственный выход – похитить его».

Дворняжка заскулила. Туз звякнул мелочью в кармане, а мадам Апфельдорф сказала:

– Вот и я говорю. Это вполне осуществимо.

– Ну да, – кивнул Туз. – Дельце опасное, но все можно устроить.

– Как?! – закричала Кейт, обрушивая кулаки на подушки. – Вы же там бывали – это не дом, а крепость! Я никогда не смогу его забрать, тем более пока за ним присматривают эти старые девы, его дядюшки. И слуги.

– И все-таки провернуть такое можно. Нужен дельный план.

– А потом что? Когда они забьют тревогу, меня на пушечный выстрел не подпустят к границе!

– Можно и не пересекать границу, – прокаркала мадам Апфельдорф. – По крайней мере не на машине. В долине тебя будет ждать частный самолет «Грумман». Сядем и улетим.

– Куда?

– В Америку!

Туз разошелся не на шутку:

– Да! Да! В Штатах герр Йегер до тебя не доберется, там он бессилен. Подашь на развод. Любой американский судья без вопросов даст тебе исключительное право опеки над ребенком.

– Мечты. Пьяные фантазии. Мистер Джонс, – обратилась она ко мне, – простите, что отнимаем ваше время. Массажный стол вон там, в шкафу.

– Пьяные фантазии? Может быть. И все-таки я подумаю, – сказала Герцогиня, поднимаясь. – Давай пообедаем на следующей неделе.

Туз поцеловал Кейт в щеку.

– Я тебе скоро позвоню. А вы позаботьтесь о моей девочке, П.Б. Когда закончите – ищите меня в баре.

Пока я раскладывал стол, Дворняжка запрыгнула на кровать и присела там попи́сать. Я хотел ее схватить, но Кейт меня остановила:

– Не беспокойтесь. Эта кровать и не такое видела. Ваша собачка такая страшненькая, просто прелесть! Похожа на панду – такие же белые круги вокруг глаз. Сколько ей?

– Три или четыре месяца. Мне ее подарил мистер Нельсон.

– Лучше бы подарил ее мне! Как зовут?

– Дворняжка.

– Ну что вы, разве это подходящая кличка для такой лапочки? Давайте придумаем что-нибудь получше.

Когда я установил стол, Кейт скатилась с кровати, сбросила с себя воздушное коротенькое неглиже и осталась совершенно нагой. Волосы у нее на лобке были того же медового рыжего оттенка, что и на голове – выходит, она точно не красилась. Кейт была худа, однако к ее безупречному телу не хотелось прибавить ни грамма; из-за царственной осанки она казалась выше, чем была на самом деле – где-то пять футов восемь дюймов[54], примерно с меня. Ее небольшая крепкая грудь почти не колыхалась, когда она подошла к граммофону и включила испанскую музыку. Гнетущую тишину оживила гитара Сеговии. Затем Кейт молча легла на массажный стол, и ее волосы свесились с края. Она со вздохом прикрыла сияющие глаза – словно готовилась к наложению слепка для посмертной маски. Косметики на ее лице не было, да она в ней и не нуждалась: на высоких скулах лежал теплый естественный румянец, а приятно надутые губки имели розовый оттенок.

Я ощутил явственное шевеление в паху, которое быстро окрепло, когда я окинул взглядом все ее здоровое, безупречно вылепленное тело, сочные соски, крутой изгиб бедра, расслабленные ноги и тонкие ступни, отмеченные единственным изъяном: мозолями от лыжных ботинок на больших пальцах. Руки у меня вспотели и задрожали; «Брось, П.Б., негоже профессионалу так себя вести!» – проклинал я себя. Тем не менее мой член упорно рвался из ширинки. Видите ли, прежде со мной ничего подобного не случалось, хотя я массажировал (и не только массажировал) множество соблазнительных женщин. Впрочем, признаю, они в подметки не годились этой Галатее. Я вытер ладони о брюки и начал разминать ее шею и плечи – месил упругую кожу и сухожилия так, словно щупал тонкую дорогую ткань на базаре. Поначалу Кейт была напряжена, но в моих руках постепенно расслабилась, обмякла.

– Хммм, – протянула она, точно засыпающее дитя. – Приятно. Скажите, как же вы угодили в лапы нашего проказника, мистера Нельсона?

Я обрадовался разговору – что угодно, лишь бы не думать о предательском стояке. Поэтому рассказал Кейт не только о нашей с Тузом встрече в Танжере, но и – вкратце – о жизни П. Б. Джонса и его похождениях. Родился в Сент-Луисе, рос в католическом приюте до пятнадцати лет, а потом сбежал в Майами, где пять лет проработал массажистом. Скопив немного денег, переехал в Нью-Йорк и попытал удачи на писательском поприще. Добился ли я успеха? И да, и нет. Мне удалось напечатать сборник рассказов, но его обошли вниманием и критики, и читатели. Раздавленный этим обстоятельством, я уехал в Европу и несколько лет путешествовал, болтался без дела и фактически попрошайничал, одновременно пытаясь закончить свой первый роман. Увы, роман тоже оказался никому не нужен, так что теперь я вновь плыву по течению и дальше завтрашнего дня планов не строю.

Тут я добрался до ее живота, помассировал его круговыми движениями и спустился к бедрам. Глядя на ее розоватые лобковые волосы, я вспомнил Элис Ли Лэнгмен, точнее – рассказ о ее польской любовнице, которой нравилось набивать передок черешней, а потом одну за другой вытаскивать ягоды и съедать. Мое воображение моментально взялось за дело: я представил мягкие ягоды черешни без косточек в миске с теплым, сладким и жирным кремом. Своими аппетитными пальчиками Кейт берет перемазанные кремом ягоды и вставляет… Ноги у меня подкосились, член пульсировал, яйца сжались, как кулак скупердяя. Я извинился и ушел в ванную, а Дворняжка побежала следом и озадаченно, словно любопытный эльф, наблюдала, как я расстегиваю ширинку и дрочу. Это не заняло много времени: буквально пара движений, и я залил спермой кафельный пол, чуть потоп не устроил. Стерев все следы салфеткой, я умылся, вытер руки и вернулся к клиентке – ноги у меня все еще были ватные, как у морячка, которого одолела морская болезнь, а член пытался вяло салютовать.

Мансардное окно было залеплено промозглыми парижскими сумерками; свет лампы подчеркивал изгибы ее тела, обрисовывал контур лица. С улыбкой и едва заметной смешинкой в голосе она спросила:

– Полегчало?

Я ответил чуть резче, чем хотел:

– Перевернитесь, пожалуйста!..

Я помассировал ее затылок и взялся за позвоночник: гибкое тело вибрировало, как у мурлыкающей кошки.

– Знаете, я придумала вашей собаке кличку. Фиби. У меня раньше была пони по имени Фиби. И собака. Но надо сперва спросить Дворняжку. Дворняжка, хочешь, чтобы тебя звали Фиби?

Та помочилась на ковер.

– Видите, ей нравится! Мистер Джонс, можно попросить вас об одолжении? Оставьте мне Фиби на одну ночь! Ненавижу спать одна. И так соскучилась по своей Фиби…

– Я не против, если… Фиби не против.

– Спасибо, – просто ответила Кейт.

Но я был против. Мне казалось, если я оставлю собаку с этой колдуньей, Дворняжка уже никогда не будет моей. Или я уже буду не свой. Я будто сорвался в бурный пенистый поток, и ледяная вода понесла меня, потащила навстречу живописным и губительным порогам. Тем временем мои руки разминали ее спину, ягодицы, ноги… Кейт задышала ровно и ритмично. Убедившись, что она заснула, я наклонился и поцеловал ее щиколотку.

Она шевельнула ногой, но не проснулась. Я присел на край кровати, а Фиби – да, Фиби, – свернулась рядом калачиком и почти сразу задремала. Меня любили, однако сам я любви еще не знал – и не мог понять этих странных порывов, желаний, что стремительно уносили меня вниз, подобно саням для бобслея. Как же быть, как пробудить в Кейт Макклауд уважение и ответную любовь? Я окинул взглядом комнату и остановился на каминной полке и столиках, заставленных портретами ее сына, очень серьезного мальчика – серьезного даже на тех фотографиях, где он улыбался, лизал мороженое или смешно гримасничал. «Укради его» – таков, кажется, был совет Черной Герцогини? Нелепо и глупо, но я живо представил, как выхватываю из ножен меч и мчусь сквозь огненные геенны, кастрирую драконов и героически возвращаю дитя в объятия любящей матери. Мечты. Пьяные фантазии. Чутье подсказывало мне, что этот мальчик – ключ от всех дверей. Я осторожно прокрался в коридор, не потревожив сна Фиби и ее новой хозяйки.

Перекур. Надо заточить карандаши и достать новый блокнот.