Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

Вместо этого я позволил увести себя наверх, к Кейт Макклауд. Ради нее я начал врать, воровать и совершать преступления, за которые меня могли – и до сих пор могут – упечь в тюрьму до конца жизни.

Погода меняется; то и дело идут ливни – живительная влага рассеивает ядовитый смрад манхэттенского пекла. Впрочем, ничто не способно вывести ароматы лизола и тренажерки из коридоров моей любимой общаги. Сегодня я спал до полудня, затем позвонил в «Селф-сервис»: хотел отменить шестичасовую встречу с клиентом, остановившимся в Йельском клубе. Но обласканный солнцем гад, наш золотой Бутч, сказал: «Ты рехнулся? Он же сто баксов платит! Портрет Франклина у тебя в кармане – без забот и хлопот». Я продолжал мяться («Честное слово, Бутч, голова раскалывается!»), и тогда мне позвонила сама мисс Селф. Вот уж кто устроил мне настоящую бухенвальдскую порку в духе Ильзы Кох! («Фот как?! Не хотите работать, значит? Дилетанты нам не нужны!»)

Ладно, черт с вами. Я принял душ, побрился и приехал в Йельский клуб – в рубашке с расстегнутым воротничком, коротко стриженный, не болтливый, не толстый, не женственный, в возрасте от тридцати до сорока лет, с хорошими «габаритами» и манерами: словом, точь-в-точь такой, как требовалось клиенту.

Вроде бы он остался мною доволен. Да и мне пыхтеть не пришлось: прилег, закрыл глаза, притворно охнул, фантазируя на грани обязательного семяизвержения («Не сдерживайся. Я проглочу»).

«Заказчик» (как называет клиентов мисс Селф) был дюжий, лысоватый, крепкий орешек на седьмом десятке, страховой агент на пенсии. Семьянин – пятеро детей, восемнадцать внуков. Лет десять назад он овдовел и женился на своей молодой секретарше. Сейчас он разводит скот на ферме в Ланкастере, штат Пенсильвания, а для души выращивает «необычные» сорта роз. Все это он успел рассказать, пока я одевался. Мне он очень понравился – особенно тем, что не задавал вопросов. Когда я уходил, он дал мне свою визитку (большая редкость для осторожных, свято блюдущих анонимность клиентов «Селф-сервиса») и велел звонить, если когда-нибудь я надумаю стряхнуть с башмаков городскую пыль: на ферме Эпплтонов мне будут рады. Его звали Роджер В. Эпплтон, а миссис Эпплтон (сообщил он, подмигнув мне добродушно и искренне, без намека на непристойность) – женщина понимающая. «Элис у меня славная. Но неуемная. Много читает». Видимо, она не отказалась бы от секса втроем – так я это понял. Мы пожали друг другу руки (от его крепкого рукопожатия у меня на целую минуту отнялись пальцы), и я пообещал подумать о приезде. И ведь было над чем подумать – пасущиеся стада, зеленые луга, розы, полное отсутствие всей этой… дряни. Храпа. Зловонных дуновений. Удушья. Скорбного шарканья неприкаянных ног по коридору.

По дороге «домой», ха-ха, я купил пинту распродажного джина – ядреной амброзии, которой травятся обитатели городского дна. Половину выпил сразу же, в два глотка, и начал клевать носом, вспоминать Денни Фаутса… Вот бы сейчас метнуться вниз и отыскать автобус – экспресс «Волшебный гриб» – арендованную торпеду, которая умчит меня к концу дорожки, где уже приветливо раскрыл двери заветный дансинг: «Кафе отца Фланагана для педиков, жидов и черномазых».

Стоп. Ты зол, П.Б. Ты неудачник, ты гнусная тупая пьянь, П. Б. Джонс. Так что спокойной ночи. Спокойной ночи, Уолтер Уинчелл – в каком бы аду ты сейчас ни жарился. Спокойной ночи, мистер и миссис Америка и все суденышки в открытом море – где бы вы ни тонули. И мои самые теплые пожелания мудрому философу Флори Ротондо, девочке восьми лет. Флори, родная, я хочу верить, что ты не добралась до центра Земли и не стала искать там уран, рубины и Неизбалованных монстров. Всей своей жалкой душонкой надеюсь, что ты переехала в деревню и живешь там долго и счастливо.

Часть вторая. Кейт Макклауд

«Может, я и паршивая овца, но копыта у меня золотые».

П. Б. Джонс, написано в подпитии

На этой неделе моя благочестивая работодательница, мисс Виктория Селф, семь раз за три дня отправляла меня на «свидания» – сколько бы я ни ссылался на всевозможные хвори – от бронхита до гонореи. А теперь она задумала снять меня в порнушке («П.Б., дорогой мой, это будет первоклассная картина! Даже со сценарием. Могу выбить для тебя хороший гонорар – двести долларов в день»). Нет, я не хочу этим заниматься – по крайней мере сейчас.

Словом, вчера вечером кровь у меня так взыграла, что уснуть я не смог, а лежать в келье священного общежития молодых христиан, слушая, как мои братья во Христе пердят и стонут во сне от ночных кошмаров, было просто невыносимо.

Я решил прогуляться до Западной Сорок второй улицы – это недалеко отсюда, – и посмотреть там фильм в каком-нибудь круглосуточном, пропахшем аммиаком кинематографе. Из дома я вышел после часу ночи, и путь мой лежал через девять кварталов Восьмой авеню. Проститутки, черные, пуэрториканцы, несколько белых, словом, все пласты разношерстного уличного общества – разодетые в пух и прах сутенеры-латиносы (на одном была белая норковая шляпа и бриллиантовый браслет), героиновые наркоманы в отключке, мальчики по вызову, самые назойливые из которых – цыганята, пуэрториканцы и сбежавшие из дому деревенщины лет четырнадцати-пятнадцати («Мистер! Десять долларов! Возьмите меня домой и трахайте хоть всю ночь!») – кружили по тротуарам, точно стервятники над скотобойней. Изредка откуда-то возникала полицейская машина, но тем, кто в салоне, не было дела до происходящего, они все это видели сотни раз, и зрелище давно набило им оскомину.

Я миновал зону погрузки, потом бар «Си-энд-Эм» на пересечении Сороковой и Восьмой авеню и наткнулся на толпу воющих и улюлюкающих шакалов в черных косухах и шлемах, сгрудившихся вокруг парня в таком же обмундировании, как у них: он забился в угол между бордюром и проезжей частью и не подавал признаков жизни, а его приятели, коллеги, мучители, называйте как хотите, дружно и обильно поливали его мочой. Прохожие ничего не замечали; то есть замечали, но лишь на долю секунды сбавляли ход и тут же устремлялись дальше – все, кроме стайки негодующих проституток (среди них были и черные, и белые, половина – трансвеститы). Они остановились, начали осыпать ссущих хулиганов проклятиями («Хорош! А ну хватит! Педовки! Грязные педовки!») и бить их сумочками. Тогда отморозки в косухах, гогоча, направили струи на них, а «девочки» в обтягивающих штанах и сюрреалистичных париках (чернично-голубых, клубнично-красных, ванильных, кучеряво-золотых) кинулись бежать, попердывая и громко, не без удовольствия вопя: «Гомики! Пидарасы! Грязные подлые педовки!»

На углу они ненадолго остановились – позлить не то проповедника, не то еще какого-то оратора, вставшего, подобно экзорцисту, на пути стихийного, бессознательного потока морячков и шалав, барыг, нищих и молодых белых работяг, только-только прибывших на автовокзал Портового управления.

– Да! Да! – орал проповедник, и его молодое, осунувшееся, голодное, истеричное лицо кривилось в зеленом зареве лотка с хот-догами. – Дьявол вселился в ваши души! – вопил он с оклахомским акцентом, и его голос драл прохожим слух, как колючая проволока. – Дьявол поселился в этом краю и жиреет, кормясь вашими грехами! Да заморит его голодом Свет Господень, да вознесет он нас на небеса…

– Ага! – закричала одна потаскуха. – Попробуй вознеси такого тяжеленного! Да в тебе одного дерьма на тонну наберется!

Рот проповедника скривила безумная ярость.

– Мерзкий сброд! Грязные твари!

Чей-то голос ему ответил:

– Прекрати. Не обзывай их.

– Что?! – вновь заорал проповедник.

– Я ничем не лучше их. А ты – не лучше меня. Мы все суть одно и то же.

Внезапно до меня дошло, что это мой голос, и я подумал: «Господи Боже, Иисусе, да у тебя крыша едет, мальчик, мозги скоро из ушей потекут».

И я поспешил войти в первый же кинотеатр, даже не взглянув на афишу. В вестибюле купил себе шоколадку и пакетик попкорна со сливочным маслом (обеда и ужина у меня не было). Потом нашел местечко на балконе, и это была крупная ошибка, ведь именно на балконах круглосуточных кинематографов скитаются между рядами тени неутомимых искателей секса – побитые шалавы и старухи лет шестидесяти-семидесяти, готовые отсосать за доллар («А за пятьдесят центов?»), и мужики, предлагающие ту же услугу бесплатно, и другие мужики, порой весьма благопристойного вида, которые пристают к дремлющим в креслах пьянчугам.

Тут я увидел на экране Монтгомери Клифта и Элизабет Тейлор. «Американская трагедия» – этот фильм я смотрел по меньшей мере дважды. Не то чтобы шедевр, но все-таки очень неплохо, особенно финальная сцена, которая сейчас разворачивалась на экране: Клифт и Тейлор стояли рядышком, разделенные прутьями тюремной камеры – камеры смертников, ибо до казни Клифта оставалось несколько часов. Клифт в своей серой робе уже казался лирической тенью, а девятнадцатилетняя Тейлор была восхитительна и свежа, как ветка сирени после дождя. И печальна. Печальна. Настолько, что и Калигула бы расплакался, глядя на нее. Ну а я подавился пригоршней попкорна.

Фильм закончился, тут же включили следующий: «Красную реку», ковбойскую историю любви с Джоном Уэйном и опять-таки Монтгомери Клифтом в главных ролях. То была первая крупная роль Клифта в кино, после которой он сделался «звездой», – и у меня есть веская причина об этом помнить.

Помните Тернера Ботрайта – покойного и не слишком оплакиваемого редактора журнала, моего первого ментора (и заклятого врага), которого обдолбанный латинос лупил до тех пор, пока у бедного старичка не остановилось сердце и глаза не выскочили из орбит?

Однажды утром – я тогда еще не впал у него в немилость – он позвонил мне и пригласил отужинать с его друзьями. «Небольшая вечеринка в тесном кругу – будет всего шесть человек. Собираемся в честь Монти Клифта. Видел его новую картину – “Красная река”?» Оказалось, он знает Клифта уже очень давно, с тех самых пор, когда актера – молодого и зеленого – взяла под крыло чета Лантов. В общем, я спросил Монти, кого бы он хотел видеть на вечеринке, и он сказал, что всегда мечтал познакомиться с Дороти Паркер. «Не дай боже, – подумал я, – Дотти стала такой алкашкой – в любой момент может рухнуть лицом в суп». И все-таки ей позвонил, и она сказала, что с радостью пришла бы, ведь она в жизни не видела таких красавцев, как Монти: «Да только я не могу, потому что обещала в этот вечер поужинать с Таллулой. А ты знаешь Таллулу: она меня зарежет, если я попробую отвертеться». Тогда я говорю: «Дотти, не беспокойся, я позвоню Таллуле и приглашу ее к нам на ужин». Так и вышло. Таллула сказала: «Приеду с удовольствием, д-д-дорогуша, только вот что: я уже пригласила Эстель Уинвуд, можно взять ее с собой?».

Ничего себе затея – собрать за одним столом трех этих грозных дам: Таллулу Бэнкхед, Дороти Паркер и Эстель Уинвуд! Боти пригласил гостей к семи тридцати, выделив часик на коктейли перед ужином, который приготовил сам: сенегальский суп, запеканка, салат, сырное ассорти и лимонное суфле. Я приехал пораньше, чтобы помочь с приготовлениями, но Боти – нарядный, в оливковом бархатном жакете – уже все сделал и был совершенно спокоен, оставалось только свечи зажечь.

Хозяин смешал для нас свой фирменный «мартини» – ледяной джин с капелькой перно.

– Без вермута. Лишь легкая нота перно. Этому старому фокусу меня научил Вирджил Томпсон.

Второй коктейль мы допили к восьми вечера – остальные гости к тому времени опаздывали уже больше, чем на час. Ладно скроенное самообладание Боти начало трещать по швам: он принялся грызть ногти, что абсолютно ему не свойственно. В девять он не выдержал: «Господи, что я наделал! Ничего не знаю про Эстель, но остальные – отъявленные пьянчуги. Я пригласил на ужин трех алкашек! Ладно бы одну, но трех! Они никогда не придут».

В дверь позвонили.

– Д-д-дорогуша! – воскликнула мисс Бэнкхед, извиваясь под норковой шубой цвета ее волнистых локонов. – Прости, ради бога. Это все таксист виноват! Перепутал адреса и привез нас к какому-то жуткому многоквартирному дому на Вест-сайде.

Мисс Паркер вставила:

– Бенджамин Кац. Так его звали. Таксиста.

– Ошибаешься, Дотти, – поправила ее мисс Уинвуд, пока дамы снимали пальто и шли следом за Боти в темную викторианскую гостиную, где в мраморном камине жизнерадостно потрескивали поленья. – Его звали Кевин О’Лири. Беднягу сморил ирландский вирус. Поэтому он и не знал, куда ехать.

– Ирландский вирус? – не поняла мисс Бэнкхед.

– Налакался, милочка, – ответила мисс Уинвуд.

– Ах, налакался, – вздохнула мисс Паркер. – Вот бы и мне налакаться!

Вообще-то наливать старушке уже не стоило – судя по ее неверной походке.

Мисс Бэнкхед распорядилась:

– Бурбон с водой. И бурбона не жалеть!

Мисс Паркер было сослалась на некий crise de foie[48], но потом все же сказала:

– Ладно, выпью бокал вина.

Мисс Бэнкхед, приметив меня у камина, тут же метнулась в мою сторону; она была невысокого роста, однако из-за раскатистого голоса и несокрушимой внутренней силы казалась амазонкой.

– Итак, – молвила она, часто моргая близорукими глазками, – это и есть мистер Клифт, наша новая звезда?

Я сказал, что меня зовут П. Б. Джонс.

– Я никто, просто друг мистера Ботрайта.

– Уж не очередной ли «племянничек»?

– Нет. Я писатель… пытаюсь им стать.

– У Боти столько племянничков. Где он их только берет! Черт подери, Боти, долго мне ждать бурбон?

Пока гости устраивались на хозяйских диванчиках, набитых конским волосом, я пришел к заключению, что из трех дам самой поразительной наружностью обладала актриса Эстель Уинвуд (ей тогда было шестьдесят с небольшим). Паркер выглядела как старушонка, которой всякий норовит уступить место в метро – хрупкое, обманчиво беззащитное дитя, которое однажды уснуло и проснулось сорок лет спустя с опухшими глазами, вставной челюстью и стойким перегаром изо рта. А Бэнкхед… Ее голова казалась слишком большой в сравнении с телом, ноги слишком маленькими, а сама она как будто не помещалась в гостиной: ее могучему духу требовалась более просторная аудитория. Но Уинвуд… Уинвуд была созданием редким, экзотическим: тонкая, как змея, прямая, как школьная директриса, она весь вечер не снимала огромной черной соломенной шляпы, широкие поля которой отбрасывали тень на ее горделивое жемчужно-белое лицо и слегка прикрывали (впрочем, не слишком успешно) озорной огонь лавандовых глаз. Как и ее товарки, она непрестанно курила.

Поднеся тлеющий кончик одной сигареты к другой, мисс Бэнкхед объявила:

– Минувшей ночью я видела престранный сон. Как будто я в лондонском «Савое», танцую с Джоком Уитни. Вот красавец так красавец! Большие красные уши, ямочки!..

Мисс Паркер не выдержала:

– Ну и?.. В чем странность?

– Да ни в чем… Просто я о Джоке уже лет двадцать не вспоминала, а сегодня днем, представьте, увидела его на улице! Мы шли навстречу друг другу, оба переходили Пятьдесят седьмую улицу. Он почти не изменился – разве что потолстел чуть-чуть, и щеки немного обвисли. Господи, как нам было весело вместе! Он водил меня на футбол и на скачки. Только в постели у нас не ладилось… Обычная история. Я ведь даже к психоаналитику ходила, выкладывала ему по пятьдесят долларов в час – так хотела узнать, почему у меня ничего не выходит с мужчинами, которых я по-настоящему люблю, по ком с ума схожу. А с каким-нибудь смазливым работником сцены пожалуйста – сразу таю!

Тут появился Боти с напитками; мисс Паркер в один присест опустошила стакан и предложила:

– Может, просто бутылку принесешь? Пускай себе стоит на столе.

Боти сказал:

– Не понимаю, куда запропастился Монти. Хотя бы позвонил!

– Мя-яу! Мя-яу! – Кошачьи вопли сменились царапаньем когтей по входной двери. – Мя-яу!

– Pardonnez-moi, señor[49], — поздоровался юный мистер Клифт, ввалившись в комнату и повиснув на Боти. – Весь день дрых с похмелья!

И так и не проспался, судя по всему. Бокал «мартини» он брал у Боти дрожащими руками.

Под мятым макинтошем оказались серые фланелевые брюки и серый свитер; еще на Клифте были носки с ромбами и кожаные мокасины. Он разулся и сел на корточки к ногам мисс Паркер.

– Нравится мне один ваш рассказ… рассказ про женщину, что ждет телефонного звонка от парня, который пытается ее отшить. И вот она выдумывает причины, почему он ей не звонит, и уговаривает себя не унижаться, не звонить ему. Это прямо про меня, со мной тоже такое было. И другой рассказ – «Крупная блондинка», про тетку, которая проглотила кучу таблеток, но не умерла. Пришлось ей жить дальше. Вот уж кому не позавидуешь! С кем-то из ваших знакомых такое приключилось?

Мисс Бэнкхед рассмеялась.

– А то! Дотти сама без конца либо таблетки глотает, либо вены режет. Помню, однажды пришла к ней в больницу, а у нее запястья перевязаны миленькими розовыми бантиками. Боб Бенчли мне говорит: «Если Дотти не прекратит этим заниматься, рано или поздно она покалечится».

– Неправда, это не Бенчли сказал! – возмутилась мисс Паркер. – Это я сказала: «Если не прекращу этим заниматься, то рано или поздно покалечусь».

Битый час Боти носился между кухней и гостиной, вновь и вновь поднося нам напитки и оплакивая ужин, особенно засыхающую в духовке запеканку. После десяти он наконец уговорил гостей переместиться за обеденный стол, а я стал разливать вино – другая пища, по-видимому, никого не интересовала: Клифт уронил сигарету в нетронутый сенегальский суп и пустыми глазами уставился перед собой, как будто играл контуженного солдата. Остальные сделали вид, что ничего не заметили, а мисс Бэнкхед продолжила затейливый рассказ о случае из своей жизни («Дело было в моем загородном доме. Эстель приехала в гости, мы растянулись на лужайке и слушали радио – портативное радио, их только начали тогда выпускать. Вдруг заговорил диктор программы новостей, попросил слушателей дождаться важного сообщения. Оказалось, речь шла о похищении Линдберга-младшего. Кто-то приставил лестницу к стене дома, залез в спальню и похитил ребенка. Когда новости кончились, Эстель зевнула и сказала: “Что ж, нам это точно не грозит, Таллула!”»).

Пока мисс Бэнкхед говорила, внимание гостей – и самой мисс Бэнкхед – невольно привлекли странные действия мисс Паркер. Со слезами на глазах та ощупывала зачарованное лицо Клифта, нежно оглаживая коротенькими пальцами его лоб, скулы, губы, подбородок.

Мисс Бэнкхед сказала:

– Черт побери, Дотти! Кого ты из себя строишь – Хелен Келлер?..

– Он так хорош собой, – прошептала мисс Паркер. – Такой чувственный. Так ладно вылеплен. В жизни не встречала столь красивого молодого человека. Какая жалость, что он членосос! – Тут она наивно, по-девичьи распахнула глаза и воскликнула: – Ой! Я что-то не то ляпнула? Он ведь членосос, Таллула?

Мисс Бэнкхед ответила:

– А откуда мне знать, д-д-дорогая? Я п-п-понятия не имею. Мне он член не сосал.

У меня слипались глаза; «Красная река» нагоняла смертную тоску, и вдобавок из туалета несло хлоркой. Надо было срочно выпить. На пересечении Тридцать восьмой улицы и Восьмой авеню я зашел в ирландский паб, который скоро закрывался, но музыкальный автомат все еще работал, а возле него танцевал одинокий морячок. Я заказал тройной джин. Когда я открывал бумажник, из него вывалилась белая визитка с именем, адресом и телефонным номером: «Ферма Роджера В. Эпплтона, ящик 711, Ланкастер, Пенсильвания. Тел: [phone]». Я уставился на карточку, гадая, как она очутилась в моем бумажнике. Эпплтон? Большой глоток джина освежил мою память. Эпплтон! Ну как же! Клиент «Селф-сервиса», один из немногих, кого я готов помянуть добрым словом. Мы скоротали часок в его номере в «Йельском клубе» – он был в возрасте, но крепкий, закаленный, хорошо сложенный и руку пожимал так, что кости трещали. Приятный, очень открытый – много рассказывал о себе. После смерти первой жены он женился на молодой секретарше, и они зажили вместе на ферме с холмистыми лугами, фруктовыми садами, пасущимися коровками и узкими бурливыми ручьями. Он дал мне свою визитку и пригласил в гости – мол, звони и приезжай в любой момент. Обуреваемый жалостью к самому себе, осмелев от джина и напрочь забыв, что на дворе три часа утра, я попросил бармена разменять пять долларов четвертаками.

– Прости, сынок. Мы закрываемся.

– Пожалуйста. Мне срочно нужно позвонить по межгороду.

Отсчитывая монеты, он сказал:

– Кому бы ты ни звонил, она того не стоит.

Когда я набрал номер, оператор запросила еще четыре доллара. После шестого или седьмого гудка в трубке раздался женский голос, низкий и хрипловато-сонный.

– Алло! Мистер Эпплтон дома?

Она помедлила.

– Да… Но он спит. Что-то срочное?..

– Нет. Ничего срочного.

– Простите, а кто говорит?

– Вы ему передайте… что звонил друг. Его друг с того берега Стикса.

Но вернемся к зимнему дню в Париже, когда я познакомился с Кейт Макклауд. Итак, мы втроем – я, моя юная дворняжка по кличке Дворняжка и Туз Нельсон – кое-как запихнулись в крошечный, обитый изнутри шелком лифт «Ритца».

Мы доехали до последнего этажа, выгрузились и пошли по коридору, заставленному старомодными дорожными сундуками. Туз сказал:

– Разумеется, она не знает, зачем я вас привел…

– Я тоже не знаю, если уж на то пошло!

– Я сказал ей только, что нашел замечательного массажиста. Видите ли, в этом году у нее начала болеть спина – уж сколько она докторов обошла, и здесь, и в Америке… Одни говорят, дело в грыже, другие – в сращении позвонков, а большинство считают, что это чистой воды психосоматика, maladie imaginaire[50]. Проблема в другом… – Он помедлил.

– В чем же?

– Я ведь вам уже говорил. Только что! Пока мы сидели в баре.

Я начал проигрывать в голове фрагменты нашего разговора. Ныне Кейт – отдельно проживающая супруга Акселя Йегера, немецкого промышленного магната и предположительно одного из самых богатых людей мира. В шестнадцать лет она вышла замуж за сына зажиточного виргинского коннозаводчика, у которого ее отец работал конюхом. Брак был расторгнут на основании жестокости мужа, Кейт переехала в Париж и вскоре стала богиней модных журналов. Кейт Макклауд на медвежьей охоте в Аляске, на сафари в Африке, на балу у Ротшильдов, на «Формуле-1» с принцессой Грейс, на яхте Ставроса Ниархоса…