Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

Джей Хейзелвуд не курил: как истинный сын Джорджии, он жевал табак. Пустив коричневую струйку в свою персональную плевательницу, он продолжил:

– Уж я-то знаю, какая это работенка! Врагу не пожелаешь. Валандаюсь, мать твою, с чертовыми кобрами – так и набрал песет, чтобы открыть этот бар. Но у меня была цель, я это делал для себя – хотел чего-то добиться в жизни. А Нельсон – конченый человек. Сейчас он тут шайку Бэб окучивает…

Танжер похож на белую скульптуру, которую художник-кубист установил на фоне гор, что стоят лицом к Гибралтарскому проливу. Если спускаться с вершины, проходишь сперва через менее респектабельный его пригород с уродливыми средиземноморскими виллами, затем попадаешь в «современный» город, всеми своими широченными бульварами и многоэтажками цвета цемента источающий знойные миазмы, а потом оказываешься в прилизанном лабиринте прибрежной Касбы. Практически все иностранцы Танжера – за исключением тех, кого занесло в город по долгу службы, – приехали сюда в поисках либо доступных наркотиков, либо похотливых несовершеннолетних проституток, либо способа избежать уплаты налогов, либо потому, что их нигде больше не ждут: то есть ни в одном городе севернее Порт-Саида их не выпустят с корабля или из аэропорта. Танжер – унылый город, в котором вашей жизни почти ничто не угрожает.

В ту пору Касбой правили пять «королев» – два англичанина и три американки. Одной из американок была Евгения Бэнкхед, большая оригиналка под стать своей сестре Таллуле; ее безумный солнечный свет озарял темные переулки гавани. Вторая – Джейн Боулз, гениальная чертовка, хохочущий, уморительный, измученный эльф. Автор зловеще прекрасного романа «Две серьезные дамы» и единственной, столь же зловеще прекрасной пьесы «В летнем доме», ныне покойная миссис Боулз жила в микроскопическом домике – настолько крошечном, что передвигаться из комнаты в комнату приходилось едва ли не ползком. С ней делила кров любовница-мавританка, знаменитая Шерифа, неотесанная старуха, императрица целебных трав и редких пряностей на крупнейшем танжерском базаре под открытым небом – скверный ее характер мог выносить лишь такой остроумный и небывало преданный гений, как миссис Боулз. («Я в самом деле ее люблю! – с ангельским смехом восклицала Джейн. – Я люблю Шерифу! А Шерифа меня не любит. Еще бы! Полюбить писательницу! Калеку-еврейку из Огайо! Нет, ей нужны только деньги. Мои деньги. Та малость, что у меня есть. И дом. Она мечтает заполучить мой дом и примерно раз в полгода всерьез пытается меня отравить. Нет, у меня не паранойя, я говорю чистую правду!»)

Кукольный дом миссис Боулз был полной противоположностью обнесенного высокой стеной дворца, принадлежавшего третьей королеве Касбы, махарани грошовых магазинов Барбаре Хаттон – эдакой Мамаше Баркер из «шайки Бэб», как выразился Джей Хейзелвуд. Мисс Хаттон со свитой из временных мужей, мимолетных любовников и прочих личностей неопределенного рода занятий (если они вообще чем-то занимались) проводила в своем марокканском дворце примерно месяц в году. Хрупкая и запуганная, она редко покидала его стены и не приглашала внутрь почти никого из местных. Вечная странница – сегодня в Мадриде, завтра в Мехико, – мисс Хаттон никогда не путешествовала, а лишь пересекала границы, возя за собой на багажных тележках сорок сундуков и маленькую личную ambiente[39].

– О, приветствую! Поехали на вечеринку? – То был Туз Нельсон. Он звал меня с террасы кафе на Пти Сокко, это такая небольшая площадь в Танжере и по совместительству – отличная круглосуточная кальянная под открытым небом. Время было уже позднее, за полночь.

– Слушайте! – восторженно обратился ко мне Туз. Нет, он ничего не употреблял (и в тот момент, кстати, пил кофе по-арабски), просто был в приподнятом настроении. – У меня для вас подарочек.

Он поднял в воздух вертлявого пузатого щенка, эдакую кучерявую негритяночку с большими испуганными глазами в белых ободках – она была похожа на панду, панду из гетто.

– Пять минут назад купил ее у испанского морячка. Он просто шел мимо, а из кармана его бушлата торчала эта кроха. Точнее, ее головушка. Какие у нее глазки – я сразу влюбился! А эти ушки – посмотрите, одно стоит торчком, а другое обвисло. Я спросил матроса про щенка, и он мне признался, что сестра хочет продать псину мистеру Ву, китайцу, который ест жареных собак. Я дал ему сто песет – и вуаля!

Туз протянул мне щенка, как калькуттские попрошайки суют прохожим больных младенцев.

– Сижу, значит, гадаю, зачем я ее купил, а тут вы! Мистер… Джонс? Я ведь правильно запомнил? Вот, мистер Джонс, держите. Вы нужны друг другу.

Собаки, кошки, дети… никогда в жизни я не был в ответе за другое живое существо – успевать бы менять собственные подгузники! Поэтому я сказал:

– Ну уж нет. Продайте ее лучше тому китайцу.

Туз смерил меня взглядом азартного игрока, затем поставил щенка на стол: там она минутку посидела, жалобно трясясь, и надула лужу. Туз! Чертов пройдоха. Я взял ее, завернул в шарф «Ланвин», давным-давно подаренный Денни Фаутсом, и прижал к себе. Трястись она перестала. Понюхала воздух, вздохнула и задремала.

– Как назовете? – спросил Туз.

– Дворняжка.

– Ах так? Раз уж я вас свел, могли бы назвать ее Тузиком.

– Нет, пусть будет Дворняжкой. Как вы. Как я. Дворняжка – в самый раз.

Он засмеялся.

– Alors[40]. Но я ведь обещал вам вечеринку, Джонс! Сегодня гостей собирает миссис Кэри Грант. Будет скучно. И все же поехали!

Туз всегда называл Хаттонтотку (прозвище, придуманное Уинчеллом) миссис Кэри Грант. «Я из уважения, правда. Из всех ее мужей только его и стоит упомянуть. Он души в ней не чаял, но Барбаре пришлось с ним расстаться: она просто физически не способна понять человека, которому не нужны ее деньги».

Семифутовый[41] сенегалец в алом тюрбане и белой джеллабе открыл кованые ворота, и мы очутились в саду, среди подсвеченных фонариками цветущих иудиных деревьев, где воздух был вышит гипнотическим ароматом туберозы. Затем мы попали в зал, где бледный свет струился сквозь ширмы слоновой кости с филигранной резьбой. Вдоль стен стояли парчовые банкетки, заваленные шелковисто-лимонными, серебристыми и алыми подушками. Дивные медные столики ломились от свечей и запотевших ведерок с шампанским. Ковры на полу, сотканные вручную мастерами Феса и Марракеша, были похожи на странные озера древнего, причудливого оттенка.

Немногочисленные гости вели себя тихо – как будто дожидались ухода хозяйки, чтобы дать себе волю и пуститься в пляс. С такой подчеркнутой сдержанностью придворные обычно ждут отречения короля от престола.

Наконец мы увидели лежавшую на подушках хозяйку в зеленом сари. На шее у нее поблескивало колье с темными изумрудами. Она глядела пусто, слепо, как глядят узники, много лет просидевшие в неволе, и неодушевленно-отрешенно – так же глядели изумруды в ее колье. Зрение у хозяйки было пугающе избирательным: меня она почему-то приметила, а вот мою собачонку – нет.

– О, милый Туз, – тихим тусклым голосом проговорила она, – кого вы мне привели на сей раз?

– Это мистер Джонс. П. Б. Джонс, если не ошибаюсь.

– И вы, конечно, поэт, мистер Джонс. Потому что я и сама поэт. Сразу вижу себе подобных.

И все-таки она была хороша… Ее трогательную увядшую красоту портило только смутное ощущение, что она постоянно балансирует на грани боли. Я вспомнил статью из воскресного приложения какого-то журнала, где говорилось, что в молодости она была невзрачной толстухой, а потом – по совету чудака-диетолога – проглотила пару бычьих цепней. Глядя на ее болезненную худобу и воздушную хрупкость, я невольно задумался: не эти ли черви составляют половину ее нынешнего веса? Она, видно, прочитала мои мысли:

– Безумие, правда? Я так исхудала, что и ходить-то не могу! Меня всюду носят. Почитайте же скорее ваши стихи!

– Я не поэт. Я массажист.

Она поморщилась.

– От массажа у меня синяки. Листок с дерева упадет – и я уже вся синяя.

– Вы говорили, что пишете, – встрял Туз.

– Пишу. Писал. Вроде как. Но, судя по всему, массаж я делаю куда лучше.

Мисс Хаттон поглядела на Туза: они словно перешептывались одними глазами.

– Не поможет ли он Кейт? – спросила она.

– Вы путешествуете? – обратился ко мне Туз.

– Могу. Делать мне все равно больше нечего.

– Когда будете в Париже? – деловито уточнил он.

– Хоть завтра.

– Нет. Давайте встретимся там на следующей неделе. В баре гостиницы «Ритц», со стороны рю Камбон, где-то в четверть второго.

Наследница утомленно выдохнула в набитую гусиным пухом парчу банкетки.

– Бедный мой мальчик, – сказала она и постучала глянцевым абрикосовым ноготком по бокалу шампанского – то был знак слуге-сенегальцу, что пора поднимать ее и нести прочь по ступеням, выложенным синей плиткой, в тускло освещенные живым огнем покои, где озорнику Морфею (что так любит дразнить исступленных и обиженных, а более всего – богатых и могущественных) уже не терпелось поиграть с ней в прятки.

Я продал кольцо с сапфиром, подаренное Денни Фаутсом (тому оно досталось в подарок от греческого принца), мулату по имени Дин – владельцу бара «У Дина», главному сопернику Джея Хейзелвуда в битве за публику haute monde[42].

Пришлось отдать кольцо за бесценок, но на билет до Парижа мне хватило – точнее, нам с Дворняжкой, которую я запихнул в саквояж «Эйр франс».

В четверг, ровно в пятнадцать минут второго, я вошел в бар гостиницы «Ритц» – с Дворняжкой под мышкой (она наотрез отказалась оставаться в номере дешевого отеля на рю-дю-Бак, где мы с ней поселились). За угловым столиком нас уже поджидал Туз Нельсон – прилизанный и сияюще-благодушный.

Он погладил щенка и сказал:

– Весьма рад и удивлен! Не думал, что вы появитесь.

– Надеюсь, я не зря сюда ехал.

Жоржес – главный бармен «Ритца» – большой специалист по «дайкири». Мы заказали ему по двойному коктейлю, и, пока они готовились, Туз спросил меня:

– Что вы знаете о Кейт Макклауд?

Я пожал плечами.

– Только то, что пишут в желтых газетенках. Умеет обращаться с винтовкой – вроде бы своими руками пристрелила белого леопарда…

– Нет, – задумчиво ответил Туз. – В Индии во время сафари она стреляла в человека, который убил белого леопарда. Человек, к счастью, выжил.

Принесли коктейли, и мы выпили их в полной тишине, которую нарушало лишь тявканье моей Дворняжки. Правильный «дайкири» имеет приятную кислинку и сладость, а плохой – это стакан кислоты. Жоржес знал толк в «дайкири». Мы заказали еще по коктейлю, и Туз продолжил:

– Здесь, в гостинице, у Кейт апартаменты. Я хочу вас познакомить. Она нас ждет. Но сперва я должен вам все о ней рассказать. Хотите сэндвич?

Мы заказали простые сэндвичи с курицей – других в баре «Ритца» не подают.

– В «Чоуте» у меня был сосед – Гарри Макклауд. Его мать была из балтиморских Отисов, а отец владел чуть ли не половиной Виргинии – в частности, ему принадлежало большое ранчо в Мидлбурге, где он разводил лошадей для верховой охоты. Гарри был малый напористый, агрессивный и завистливый. Но спрос с таких богачей и красавцев, как вы понимаете, невелик. Все считали его нормальным парнем, только водилась за ним одна странность: когда остальные ребята начинали шушукаться и рассказывать друг другу о любовных подвигах, Гарри молчал как рыба. Мы с ним два года прожили в одной комнате – и он ни разу не обмолвился о девчонке, ни разу не сходил на свидание. Кое-кто даже начал подозревать, что он голубой, хотя я-то знал, что это не так. Загадка, ей богу! И вот за неделю до выпускного мы все изрядно накачались пивом – о, где мои семнадцать лет! – и я спросил, приедут ли на выпускной его родные. Он ответил: «Ну да, брат приедет. И мама с папой». Тогда я спросил: «А подружка? Ой, извини, я забыл – у тебя же нет подружки». Он долго-долго на меня смотрел, словно гадал, промолчать или дать мне по морде. Наконец улыбнулся – в жизни не видел такой лютой улыбки! Не могу толком объяснить, но выражение его лица меня потрясло – я едва не заплакал. «Есть у меня подружка. Никто про это не знает. Ни ее родители, ни мои. Мы уже три года как помолвлены. В свой двадцать первый день рождения я на ней женюсь. В этом июле мне исполнится восемнадцать – и я бы сразу сыграл свадьбу, да не могу. Ей пока всего двенадцать».

Мало какие тайны следует раскрывать и особенно не стоит говорить о тех, что угрожают слушателю больше, чем рассказчику. Я боялся, как бы Гарри на меня не ополчился – ведь я, по сути, вынудил его исповедаться (а скорее, позволил ему это сделать). Однако Гарри было уже не остановить. Он говорил бессвязно и сбивчиво, как одержимый: отец девушки, некий мистер Муни, был ирландским иммигрантом, настоящей болотной крысой из графства Килдэр и конюхом на ранчо Макклаудов в Мидлбурге. А девушка – наша Кейт – была младшей из пяти его дочерей. Все уродины, как на подбор, кроме нее. «Впервые я ее увидел – точнее, приметил, – когда ей было шесть или семь. У всех сестер Муни рыжие волосы, а у нее… Даже обкромсанные коротко, как у мальчишки, они горели огнем. И она превосходно держалась в седле. Лошади под ней такие фортели выкидывали, что у меня сердце останавливалось! А глаза у нее зеленые. Не просто зеленые. Их и описать-то нельзя…»

У старшего Макклауда было два сына, Гарри и младший Винн. Но они всегда хотели дочку, и постепенно – не встречая никакого сопротивления со стороны родителей подраставшей девушки – практически взяли Кейт в дом, в семью. Миссис Макклауд была образованной женщиной – занималась лингвистикой, музыкой, коллекционированием. Она давала Кейт уроки французского и немецкого, научила ее играть на фортепиано. А самое главное – с корнем выдрала все эти «шобы» и «кабы» из ее речи, весь ирландский. Миссис Макклауд покупала девочке наряды и брала ее с собой в путешествия. «Я никого и никогда так не любил, – признался мне Гарри. – Три года назад я сделал ей предложение, и она пообещала, что на других и смотреть не будет, выйдет только за меня. Я подарил ей кольцо с бриллиантом – украл из бабушкиной шкатулки с драгоценностями. Бабушка решила, что потеряла его, даже обратилась в страховую. Кейт теперь прячет колечко в сундуке».

Когда нам принесли сэндвичи, Туз отложил свой в сторону – решил сперва покурить. Половину сэндвича я съел, а вторую половину скормил Дворняжке.

– Ну и, разумеется, четыре года спустя Гарри женился на этой удивительной девчонке – как только ей стукнуло шестнадцать. Я был на свадьбе. Церемония проходила в епископальной церкви Мидлбурга, и там я увидел ее впервые: папаша – болотный крыс – вел ее под венец. Скажу правду, было в ней что-то жуткое. Не от мира сего. Грация, поступь, величие: юный возраст не отменял ее актерского таланта. Вы любите Реймонда Чандлера, Джонс? Ага, славно. Славно. По мне, так он великий художник. Я это к чему? Кейт Муни напомнила мне одну из загадочных и богатых героинь Чандлера. Только шика в ней было еще больше. Помню, он писал: «Блондинка блондинке рознь». Истинная правда! Про рыжих это еще вернее. С ними всегда что-то не так. Волосы либо чересчур яркие, либо не того оттенка, либо темные и жесткие, либо бледные и жидкие. А кожа… кожа не выносит натиска стихий – ветра, солнца… Цвет моментально портится. По-настоящему красивая рыжая женщина – большая редкость вроде рубина цвета голубиной крови весом в сорок карат и без единого дефекта… или с дефектом, какая разница! Но Кейт… Кейт оказалась другой. Ее волосы были как зимний закат: от них исходило бледное сияние вечерней зари. А такой прекрасный цвет лица из всех рыжих, что я видел, был только у Памелы Черчилль. Но Памела англичанка, она выросла на свежем росистом воздухе – дерматологи должны разливать эти английские туманы в бутылки. И Гарри Макклауд не преувеличивал, описывая ее глаза. Врут, что у рыжих они зеленые. Обычно они серые или серо-голубые с зеленоватыми крапинками. Однажды в Бразилии я познакомился со светлокожим цветным парнем, у которого были такие же глаза – чуть раскосые, зеленые, – как у Кейт. Как изумруды миссис Грант.

Она была безупречна; Гарри на нее молился, его родители тоже. Но они кое-что упустили из виду… Кейт была ушлая, умнее всех их, вместе взятых, и планы строила грандиозные. Я сразу понял, что Макклаудами она не ограничится. Я ведь и сам из той же породы, только у меня нет и одной десятой ее ума.

Туз нашарил в кармане спичку, чиркнул ею об ноготь и снова закурил.

– Нет, – ответил он на оставшийся незаданным вопрос. – Детей у них не было. Шли годы; они исправно слали мне открытки на Рождество, обычно фотографию Кейт верхом, в стильном охотничьем наряде (Гарри стоял подле, держа в одной руке поводья, а в другой – охотничий рожок). Однажды на званом обеде у Джо Олсопа, в Джорджтауне, я встретил Баббера Хейдена, нашего общего знакомого из «Чоута». Он жил в Мидлбурге, и я спросил его, как дела у Макклаудов. Баббер ответил: «Так она с ним развелась! Уехала за границу – месяца три назад. Ужасная история, подробностей я не знаю. Знаю только, что Макклауды упрятали Гарри в одно уютное коннектикутское местечко, где окна забраны решетками, а на воротах стоит охрана». Я позвонил матери Гарри – дело было в начале августа, и она, конечно же, поехала в Саратогу на выставку-продажу жеребят-однолеток – и сказал, что хотел бы повидать Гарри. Она ответила «Нет», заплакала, извинилась и повесила трубку.

А потом я собрался на Рождество в Санкт-Мориц. По дороге заехал в Париж и позвонил Тутти Ружан, которая уже несколько лет работала vendeuse[43] в «Баленсиаге». Я пригласил ее на обед, она согласилась – при условии, что мы пойдем в «Максим». Я спросил, нельзя ли просто посидеть в каком-нибудь тихом бистро, но она хотела только в «Максим» – мол, так надо, скоро я сам все пойму.

Тутти забронировала нам столик в первом зале и, когда мы выпили по бокалу белого, показала мне на соседний свободный стол, демонстративно накрытый на одну персону. «Обожди немного, – сказала Тутти. – Скоро за этот столик сядет удивительной красоты женщина, совершенно одна. Кристобаль уже полгода ее одевает. Говорит, что мир не видел таких красавиц со времен Глории Рубио». (Замечу: мадам Рубио – чрезвычайно элегантная мексиканка, успевшая побывать замужем за немецким графом фон Фюрстенбергом, египетским принцем Факри и английским миллионером Лоэлем Гиннессом.) Le tout Paris[44] о ней гудит, но никто ничего про нее не знает. Известно только, что она американка. И обедает здесь каждый день. Всегда в полном одиночестве. Друзей у нее, видимо, нет. А вот и она!»

В отличие от всех остальных женщин в зале, она была в шляпе – великолепной черной шляпе с мягкими полями, формой напоминавшей мужскую «борсалино». Кейт небрежно повязала на шею серый шифоновый шарфик. Шляпа и шарф были эффектной частью ее образа, а остальное – простейший черный бомбазиновый костюм «Баленсиага» идеального кроя – гораздо меньше бросалось в глаза.

Тутти сказала: «Она с Юга, не знаю, откуда именно. Зовут миссис Макклауд». – «Миссис Гарри Клинтон Макклауд?» – «Так вы знакомы?!» – «По всей видимости, да. Я был свидетелем на их свадьбе. Фантастика! Боже, да ей не больше двадцати двух…»

Я попросил у официанта листок бумаги и написал ей записку: «Дорогая Кейт, не знаю, вспомните ли вы меня. Мы с Гарри делили комнату в студенческом общежитии, и я был свидетелем на вашей свадьбе. Пробуду в Париже еще несколько дней. Был бы очень рад с вами встретиться. Живу в гостинице “Лотти”. Туз Нельсон».

Она прочитала записку, взглянула на меня, улыбнулась и написала ответ: «Я вас помню. Если после обеда у вас найдется минутка, давайте выпьем коньяку за моим столиком. Искренне ваша, Кейт Макклауд».

Мою спутницу она не пригласила, однако Тутти была так ошеломлена, что даже не обиделась. «Сейчас я не стану наседать, Туз, а потом ты все-все мне про нее расскажешь! Таких красивых женщин я в жизни не встречала! Думала, ей лет тридцать – чувствуется зрелость, вкус, понимание жизни. Наверное, она из тех красоток неопределенного возраста…»

Как только Тутти ушла, я перешел за столик к Кейт и присел рядом с ней на красную банкетку. Она поцеловала меня в щеку! Я покраснел от удивления и удовольствия, а она засмеялась – какой у нее был смех! Я почему-то сразу представил себе стакан виски, сверкающий в свете огня. Так вот, она засмеялась и сказала: «Почему бы и нет? Сто лет не целовала мужчин! Да и разговариваю я с одними официантами, горничными и лавочниками. Я, знаете ли, постоянно хожу по магазинам. Столько мебели накупила – хоть Версаль обставляй!»

Я спросил, давно ли она в Париже, где живет и чем занимается. Кейт ответила, что живет в «Ритце» и пробыла в Париже почти год. «Что же до моих занятий… Хожу по магазинам, на примерки, в музеи и галереи, катаюсь верхом в Булонском лесу, читаю, с ума сойти сколько сплю и каждый день обедаю за этим самым столиком: не слишком изобретательно с моей стороны, зато можно прекрасно прогуляться пешком от гостиницы. И потом, на свете не так много приятных ресторанов, где обедающая в одиночестве девушка не вызовет ни у кого подозрения… Даже здешний хозяин, месье Водабль, похоже, сперва принял меня за куртизанку».

«Но вам, наверно, одиноко! – удивился я. – Разве вы не хотите общения с людьми, каких-то перемен в жизни?»

«Пожалуй, – ответила она. – Я бы заказала к кофе какой-нибудь новый ликер. Хочется чего-то необычайного. Посоветуете?»

Я рассказал ей про «Вервен», потому что он был такого же зеленого цвета, как ее глаза. Ликер готовят на основе горного разнотравья, и за пределами Франции его не найдешь – да и во Франции-то днем с огнем не сыскать. Вкус у напитка превосходный, а пьянеешь с него моментально, как с дешевого самогона. Словом, выпили мы с ней по рюмочке «Вервена», и Кейт сказала: «Да, вы правы. Необычайный напиток. А теперь отвечу на ваш вопрос серьезно: да, мне становится… не то чтобы скучно, скорее любопытно. Боязно, но любопытно. Когда долго страдаешь и каждое утро просыпаешься с предчувствием неминуемой истерики, то о скуке начинаешь мечтать, как о манне небесной: о беспробудном сне и полной тишине внутри. Все хотели, чтобы я легла в больницу; ради мамы Гарри я на что угодно готова, честное слово! Но я осознала, что никогда не заживу по-настоящему, никогда мне не будет любопытно, если не попытаюсь жить сама, одна, без чьей-либо помощи».

Вдруг я спросил: «Вы хорошо катаетесь на лыжах?»

«Могла бы, если бы Гарри не таскал меня постоянно в эту ужасную канадскую дыру – “Грей Рокс”. Тридцать градусов ниже нуля[45]. Ему там нравилось, потому что кругом были одни уроды. Туз, ваш напиток – просто открытие! Я определенно оттаиваю».

И тут я предложил: «Поедемте со мной в Санкт-Мориц на Рождество!»

«Надеюсь, вы приглашаете меня из платонических побуждений?» – уточнила она.

Я прижал ладони к сердцу: «Остановимся во “Дворце”, можно даже на разных этажах!»

Она засмеялась и ответила: «Я согласна. При условии, что вы угостите меня еще рюмочкой “Вервена”».

Дело было шесть лет назад… Господи, сколько крови утекло с тех пор… Но то Рождество в Санкт-Морице!.. Ей богу, Швейцария со времен перехода Ганнибала через Альпы не видела событий значимее, чем визит юной миссис Макклауд из Мидлбурга, штат Виргиния.

На лыжах она каталась великолепно – не хуже Дорис Бриннер, Евгении Ниархос и Мареллы Аньелли. Кейт, Евгения и Марелла быстро спелись, их называли «тройняшками Боббси». Каждое утро вертолет поднимал девушек на Корвилью, там они обедали, а потом спускались на лыжах обратно. Люди обожали Кейт. Греки. Персы. Капустники. Макаронники. На любом званом ужине шах неизменно приглашал ее за свой стол. Ее любили не только мужчины, но и женщины – даже первые красавицы и, казалось бы, соперницы вроде Фионы Тиссен и Долорес Гиннесс относились к Кейт очень тепло. Наверное, дело было в ее удивительной корректности: она ни с кем не флиртовала, а на вечеринки ходила только со мной. И уходила со мной. Нашлись, конечно, идиоты, которые считали, что мы пара, однако люди поумнее говорили (и были правы), что лебедь такого полета, как Кейт, никогда не свяжется с ханыгой-картежником вроде Туза Нельсона.

Да я и не рвался к ней в любовники. Мне хотелось стать ей другом, может, даже братом. Мы с Кейт гуляли по заснеженным лесам в окрестностях Санкт-Морица. Она часто рассказывала о Макклаудах, о том, сколько добра они сделали для нее и для всех неказистых сестер Муни. При этом она старалась не называть Гарри по имени, а если и упоминала бывшего мужа, то говорила с нарочитой непринужденностью, за которой, впрочем, угадывалась едва уловимая горчинка.

Однажды мы с ней гуляли вокруг скованного льдом озера неподалеку от «Дворца». Мимо пробегала лошадь, запряженная в сани… Вдруг прямо на наших глазах она поскользнулась, упала и сломала себе передние ноги.

Кейт закричала – истошно, на всю долину, – бросилась к лошади, и тут же на нее налетела вторая лошадь, выскочившая из-за угла. Каким-то чудом Кейт не пострадала, но впала в истерическую кому и всю дорогу до гостиницы не приходила в сознание. Мистер Бадрутт держит в штате врача. Врач сделал ей какой-то укол – мне показалось, что сердце у нее тут же забилось, взгляд стал осмысленным… Я сказал, что сиделку вызывать не надо, я сам побуду с больной. Мы уложили Кейт в постель, сделали еще один piqûre[46], который окончательно стер ужас из ее глаз; именно тогда я осознал, что под soigné[47] поверхностью всегда плавало насмерть перепуганное, тонущее дитя.

Я убавил свет, и она стала просить, чтобы я не уходил. Я ответил, что никуда не уйду, буду сидеть рядом, но она попросила меня лечь в постель и взяла меня за руку, а потом сказала: «Прости. Это все из-за лошади – той, что упала на лед. Я всегда хотела соловую лошадку, и два года назад миссис Макклауд подарила мне такую. Замечательная была девочка, такая храбрая, такая охотница! Нам с ней было очень хорошо. Конечно, Гарри сразу ее невзлюбил – из ревности, безумной мужской ревности. Он с детства ревновал меня ко всему живому. На следующее лето после свадьбы он разорил цветник, который я посадила. Сперва сказал, что это лиса, а потом сознался: мол, я уделяла саду слишком много внимания. Поэтому он и детей не хотел; его мать регулярно поднимала эту тему, и однажды за ужином, когда за столом собралась вся семья, он вскочил и как заорет: “Ты что, хочешь черного внука?! Вы разве ничего не знаете про Кейт? Да она же трахается с ниггерами! Выходит в поле, ложится на траву и трахается с ниггерами!” Потом он поступил на юридический в Университет Вашингтона и Ли, но почти сразу вылетел – не мог сосредоточиться на учебе, все думал, чем я там без него занимаюсь. Он первым вскрывал письма, которые мне приходили, подслушивал мои телефонные разговоры: я всегда слышала в трубке его тихое дыхание. Нас давно не приглашали в гости, мы даже в местный клуб не могли пойти – трезвый или пьяный, Гарри лез в драку, обычно с каким-нибудь весельчаком, осмелившимся дважды пригласить меня на танец. А самое ужасное – он был уверен, что я кручу роман с его отцом и братом, Винном. Чуть ли не каждую ночь он будил меня, приставлял нож к горлу и говорил: “Не ври мне, шалава, грязная потаскуха, ниггерская подстилка! Сознайся – не то я перережу тебе горло! Голову отрежу, клянусь! Говори правду. Винн у нас отменный жеребец, такого любовника еще поискать, да и папа – знатный кобель”. Так я лежала рядом с ним часами, Туз, – с холодным ножом у горла. Все об этом знали – миссис Макклауд, вся семья. Миссис Макклауд умоляла меня не уходить, иначе Гарри покончит с собой. А потом с моей кобылкой случилась беда. Тогда у свекрови открылись глаза. Она наконец поняла, что Гарри спятил от ревности. Однажды он пошел в конюшню, взял лом и перебил моей Нэнни ноги. Даже миссис Макклауд поняла, что это безумие, что рано или поздно Гарри меня убьет; она заказала частный рейс, и мы с ней улетели в Сан-Валли, где она пробыла со мной до самого окончания развода, – в Айдахо дело это небыстрое. Чудесная женщина, я называла ее “Праздник Рождества”, а она так радовалась, что в Санкт-Морице я выхожу в свет, общаюсь с людьми. Все любопытствовала, не завелся ли у меня кавалер. Ха! Можно подумать, я когда-нибудь выйду замуж!» Впрочем, замуж она все-таки вышла. Меньше, чем через месяц.

Я вспомнил, как про это трубили все журналы и газеты, что продаются в парижских киосках: «Штерн», «Пари матч», «Элль».

– Да-да, точно! Она вышла за…

– Акселя Йегера. Самого богатого человека Германии.

– А потом, конечно, развелась с ним?

– Не совсем. Именно по этой причине – помимо прочих, – я хотел, чтобы вы встретились. Кейт в опасности. Ей нужна защита. И заодно массажист, который готов с ней путешествовать. Человек образованный. И презентабельный.

– У меня нет образования.

Он пожал плечами и взглянул на часы.

– Давайте я ей позвоню и скажу, что мы поднимаемся?

Зря я не послушался Дворняжку, которая предостерегающе заскулила.