Помоги проекту - поделись книгой:
За ужином они обсуждали беды страны так, будто одни знали ключ к решению всех проблем. Политиков нового поколения они называли узколобыми и тупыми. Ведь, если по-настоящему захотеть, говорили они, можно найти выход и, не дрогнув, положить конец этому хаосу.
Они упомянули, что в стране идет борьба между двумя силами. Кто они? Американцы с одной стороны баррикад, а по другую правительство? Террористы и всякого рода силовые структуры, которые за ними охотятся? Тех, кто выступает против американцев и правительства одновременно, можно назвать только одним словом…
Махмуд нажал на кнопку диктофона, поднес его ближе к губам и записал:
– Ведь в конце концов они работают на американцев! Зачем пускать пыль в глаза и разыгрывать из себя патриотов?.. Бред какой-то… Уффф!.. Надо сказать уже ас-Саиди «нет», когда он в очередной раз позовет прогуляться. От этих вылазок голова кругом идет. Мои присутственные часы в журнале – до трех, ну максимум до четырех. В это же время должны заканчиваться всякие отношения с ас-Саиди. Я работаю в журнале. Я не работаю на него лично, в конце концов.
С утра Махмуд надел единственный чудесным образом залежавшийся чистый и отутюженный костюм, остальные он в большом пакете отнес накануне в прачечную «аль-Ахавейн», расположенную рядом с гостиницей. Он спустился в холл и вдруг увидел Хазема Аббуда, Абу Анмара и Лакмана, наверное, единственного алжирца в Ираке сегодня, тоже постояльца гостиницы «аль-Уруба», сидящими в креслах. Лакман разговаривал на иракском диалекте как на родном. Перед ними на столике стояли чашки с черным чаем. В это время толстая горничная Вероника и ее сын-подросток со шваброй и ведром обходили номера и производили еженедельную влажную уборку. Бывало, они являлись и реже, скорее всего по просьбе самого Абу Анмара.
Разве Хазем ночевал в гостинице? Он поздоровался со всеми, и его пригласили на завтрак. Махмуд присел, ему налили горячего чая. То, о чем вчера вечером говорили ас-Саиди и полковник, не давало покоя. Махмуд сделал большой глоток в надежде смыть все эти неприятные воспоминания.
Он повернулся к Хазему, чтобы спросить, где тот провел ночь, когда приехал и как прошла вчерашняя фотовыставка, но Абу Анмар опередил его:
– В квартале полно полицейских… Сегодня нашли здоровенного мужика убитым.
«Мужиком» оказался костлявый парикмахер Абу Зейдун, последнее время страдающий старческим слабоумием и часто впадающий в беспамятство. Его обнаружили на белом пластиковом стуле перед входом в собственную парикмахерскую, которую он передал младшему сыну лет десять назад, когда ноги ему отказали. Тому, кто проходил в то утро мимо, не обращая на него особого внимания, он казался спящим. Но если присмотреться, сзади, чуть ниже шейного отдела, у него из спины торчали стальные ножницы из набора инструментов, которыми пользовался его сын. Когда тот отлучился буквально на минуту взять себе чая в ларьке за углом, один из клиентов зашел подстричься. Ножницы вонзили так глубоко в загривок Абу Зейдуна, что их не удалось вытащить с первой попытки.
Среди жителей квартала были те, кто хотел, чтобы парикмахер умер не своей тихой смертью в постели, откровенно желая, чтобы его настигла страшная Божья кара. Дети приносили Абу Зейдуна из дома на садовом стуле, небрежно опускали его у входа в салон, разворачивались и, не сказав доброго слова отцу, уходили по своим делам. А он целый день затуманенным взглядом глазел на прохожих, иногда отвечая на приветствия знакомых, а иной раз поднимая руку помахать пустоте. Его сын, работавший внутри, слыша, как отец здоровается с кем-то, выглядывал наружу и убеждался, что на улице ни души.
В заключении эксперта было написано, что старик скончался от обширного инфаркта. Не исключалось, что нападавший нанес удар уже мертвому человеку. Детей Абу Зейдуна вполне устроило это объяснение, поскольку разыскивать убийцу отца и мстить они вовсе не собирались.
– Бедняга… Да его только чуть толкнуть нужно было, чтобы душу вышибить, – узнав о смерти Абу Зейдуна, высказался Фарадж ад-Далляль, причмокнув на слове «толкнуть».
Многие в эти дни вспоминали, что Абу Зейдун натворил за свою жизнь, скольких ребят из квартала он отправил прямиком на фронт, каким ярым баасистом он был, как терпеливо караулил и с каким азартом гонялся за теми, кто уклонялся от военной службы, упираясь ногами и руками от отправки в лагерь боевой подготовки. Это по его наводке военные врывались в дома и забирали детей из семей. Врагов, люто его ненавидящих, у Абу Зейдуна было множество. Однако жители и предположить не могли, кто совершил убийство, которое явно не было случайным… На поминках говорили только о благодеяниях покойного, как он помогал нуждающимся, как верно, до самозабвения, служил партии в первые годы войны с Ираном. Все это, по мнению распорядителей, должно было убедить людей, каким хорошим человеком был усопший, и заставить их простить его, смириться и склонить голову перед лицом смерти.
По крайней мере один человек был точно не готов простить и забыть все прегрешения Абу Зейдуна. Да и от запоздалого возмездия какой был толк? Нужно было его гораздо раньше наказать, а если позже – пусть бы помучился, месть должна была быть страшной! Вечных мучений здесь, на этом свете, у всех на виду – вот что заслужил Абу Зейдун! Так думала Илишу, когда Умм Салим взволнованно рассказывала ей о том, как был убит гадкий старик. Умм Салим сама раньше клялась, что зарежет барана у ворот собственного дома, когда судьба жестоко отплатит Абу Зейдуну, но сейчас она уже не помнила об этом. После гибели на фронте ее старшего сына Салима прошло двадцать лет, как и после пропажи Даниэля. Но Илишу не успокоилась. У Умм Салим еще трое детей, в ее шумном доме бурлит жизнь. А у нее только облезлый кот, старые фотографии и скрипучая мебель. Услышав о смерти Абу Зейдуна, Илишу воздала хвалу небесам и исполнила данный ею обет: зажгла двадцать розовых свечей в алтаре Девы Марии в армянском храме поблизости. Двадцать свечей – по числу прожитых ее сыном лет, вся жизнь мальчика, вырванного из ее объятий Абу Зейдуном. Она стояла, пока не догорели все свечи и огонек последней не потух в растаявшем воске вместе с ненавистью, пылающей в ее сердце. Только тогда она приняла правосудие Господа и возблагодарила Его.
Нет, она не будет молить Бога о прощении души Абу Зейдуна, как говорит отец Иосия, она даже не расскажет об этом священнику. Святому Георгию, коту Набо и призраку сына, с которыми она поделится наболевшим, она заявит, что в том будет высшая справедливость. И на это у нее есть полное право, только так она укрепится в вере, только тогда найдутся силы, чтобы продолжать жить.
Напротив Хади Барышника на диванчике в кофейне Азиза аль-Мысри сидели два молодых человека. Оба крепкие, с пышными усами, выстриженными на один манер, ровными бакенбардами, и одеты одинаково, как члены закрытого клуба или игроки спортивной команды – в розовые рубашки и черные хлопковые брюки. Они много смеялись, рассказывали анекдоты и успели выпить уже по четыре стакана чая, так как пришли сюда рано утром и сразу взялись за Хади. Один из них положил на середину стола диктофон. Они переглянулись и в один голос попросили:
– Расскажи нам свою историю про труп.
– Про Безымяна, – поправил их Хади, который назвал так собранное им по частям существо, поскольку оно не было трупом в привычном понимании. Может быть труп какого-то конкретного, одного человека. Но Безымян был чем-то иным.
Хади приступил бы к своему рассказу, но перед ним включили диктофон, и он встревожился. В квартале в последние дни и так происходили странные вещи, напряжение буквально витало в воздухе. С очередным стаканом чая для Хади к столику подошел Азиз аль-Мысри. Он так многозначительно посмотрел на друга, что тот сразу понял, что Азиз хочет ему сообщить: ему не нравятся эти двое. Они явно из службы безопасности или военного ведомства. Их встреча с Хади закончится арестом последнего.
– Безымян помер, да помилует Аллах его душу!
– Что помер… Нет… Ты нам с самого начала давай. Как ты собирал труп…
– Безымяна.
– Что за Безымян… Хватит нам сказку про белого бычка рассказывать!
– Помер он. – Хади резко поднялся и прокричал Азизу, чтобы тот забрал чай.
Хади выбежал из кофейни, оставив в смятении посмеивающихся над ним молодых людей. Они попытались разговорить Азиза, но тот отвел взгляд и отошел в сторону. Еще полчаса они перешептывались, пока их беспечные улыбки не исчезли, заплатили пять тысяч динаров, оставив щедрые чаевые, и ушли.
В полдень Хади снова вернулся в кофейню. Он занял свое место, и вскоре из соседнего кафе Али ас-Сейида ему принесли блюдо с рисом и фасоль в подливке. Закончив мыть стаканы и тарелки, Азиз аль-Мысри с озабоченным лицом подошел к обедающему Хади:
– Довыступался?! Прекращай тут всякую чушь молоть!
– А чё случилось?
– Чё случилось?! Они ищут, кто убил этих попрошаек, расправился с Абу Зейдуном и удавил офицера у шлюх в борделе Умм Рагад.
– Да я тут при чем?!
– Эти твои фантазии до добра не доведут… Когда американцы тебя сцапают, знаешь, что с тобой сделают? Один Аллах ведает, что они на тебя повесят…
Сердце Хади заколотилось, но он закончил обед и поклялся сам себе, ничего не сказав своему приятелю Азизу, что с этого дня даже упоминать не будет про труп. Азиз же рассказал ему о выпивохе, который якобы видел, как бандит разделался с попрошайками. Он смог рассмотреть, что у преступника неуклюжая фигура и уродливый, будто распоротая рана, рот. А вот Умм Рагад и ее девочки сообщили полиции, что разбойник, который напал на них в темноте и задушил храпящего в кровати у одной из них офицера, был какой-то липкий, измазанный чем-то вроде крови, а может, томатным соком. Когда он, убегая, взобрался на крышу, парни, у которых было с собой оружие, а сейчас много кто его носит, по нему с десяток пуль выпустили. Все прошли навылет, а преступник как ни в чем не бывало с легкостью перепрыгнул с одной крыши на другую и пропал из виду. И последнее. Умм Салим на днях сказала… Хотя один Аллах ведает, что нам готовит завтрашний день! Может, это еще не конец. Так вот, Умм Салим утверждает, что, когда она сидела у ворот своего дома на лавочке, мимо прошел очень странный человек в полинявшей куртке, как у военных, и кепке, надвинутой на глаза так, чтобы скрыть лицо. Он шел как раз со стороны салона Абу Зейдуна и смотрел себе под ноги. Когда он поравнялся с ней, она разглядела его. Такое страшилище! Не приведи господь! От одного взгляда мурашки по коже. Умм Салим трезвонила о незнакомце всем, кто перед ней останавливался, и уверяла, что это и был убийца Абу Зейдуна. В тот же вечер к ней домой заявились сыновья убиенного и угрожали расправой всей ее семье, если она еще хоть раз заикнется об этом. Их отец умер от инфаркта! И точка!
– За себя не боишься? – закончил Азиз аль-Мысри и пошел обслуживать вошедших в кафе посетителей.
Хади Барышник остался сидеть на своем месте, рассматривая через стекло проезжающие по центральной улице машины. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Курил молча не менее получаса, чего раньше с ним не бывало. О своих делах, которыми он обычно занимался после полудня, он сегодня позабыл. Страх разрастался. А ведь, может статься, это не выдумка! Он глубоко задумался, повторяя про себя по порядку все, о чем только что узнал от Азиза аль-Мысри. И чем больше он сопоставлял факты, тем тверже убеждался, что только ему одному ведомо, что происходит на самом деле. Он все понял, когда услышал о томатном соке, да и фигура эта ему знакома, судя по описаниям, и рот, как рана от уха до уха, швы на лбу и веках, крупный нос…
Попрощавшись с Азизом аль-Мысри, он вышел из кофейни. Один Азиз оказался настоящим другом. Остальные, пропади он, даже не хватятся. А в наше время люди то и дело исчезают при невыясненных обстоятельствах. Нет, этого с ним не должно случиться. Он будет цепляться за жизнь. Будет покупать старые вещи, чинить их, перепродавать. О том, чтобы сколотить большие деньги и сделать бизнес, и думать забудет. Шуршит в кармане бумажка – и то хорошо. С женщинами спать и спиртное пить больше тоже не будет. Поел, запил водичкой, выспался, и никаких проблем…
Он отправился прямиком в Баб-аш-Шарки. Там в одном магазинчике он накануне оставил несколько радиоприемников и магнитофон. Владелец отказался заплатить ему сразу и отдавал деньги по частям. Продал – отдал, Хади мог забрать нереализованный товар в любое время.
Вернувшись в квартал до захода солнца, Хади был ошарашен происходящим: по улочкам, бросая подозрительные взгляды на жителей, в шлемах и полном обмундировании разбегались военные. Фарадж ад-Далляль в своей пепельного оттенка галабее, с длинными черными четками в руках стоял и беседовал о чем-то с одним из переводчиков. Хади догадывался, что они прочесывают квартал в поисках оружия, тем более что вчера передавали о перестрелках в городе. Хади осторожно продвигался вдоль стены, стараясь не смотреть никому из солдат в глаза. Очутившись у себя во дворе, он с усилием запер ворота на тяжелый засов и замер, вслушиваясь в шорохи снаружи – не постучат ли к нему с обыском. А могут и вышибить дверь ногой, как показывают иногда в телевизионных репортажах. Эти минуты, пока он не убедился, что они покинули его переулок, казалось, длились вечно.
Хади взял в руки молоток, отыскал гвозди и принялся за починку деревянных столиков, которые затем покрыл лаком и выставил на солнце обсыхать. Вечером он вышел из дома и направился к Эдварду Болсу – торговцу алкоголем, который вынужден был прикрыть свою лавочку напротив входа в Национальный парк после того, как туда влетела ручная граната и весь товар сгорел. Поскольку ничем другим у него заниматься не получалось, Болс стал сбывать клиентам бутылки прямо из дома. Хади взял у него половинку арака, прикупил в соседнем магазине сыр и оливки и побрел обратно домой.
Расставив перед собой на железном высоком столе закуски и усевшись поудобнее на кровати, Хади пил, никуда не торопясь. Практически в темноте, если не считать коптивший в углу фонарь, он слушал негромко работающее радио. Последний стакан, по традиции, прежде чем осушить, он высоко поднял, будто гулял в шумном баре и произносил тост перед невидимыми приятелями. Когда призраки приятелей испарились, Хади остался один в четырех стенах, кишащих мышами. Он поставил пустой стакан на стол, и тут ему послышались за дверью шаги. Хади повернулся и увидел, как дверь тихонько приоткрылась. На пороге в полутьме проявились очертания высокой фигуры, и Хади похолодел от ужаса – она надвигалась прямо на него.
Когда лицо незваного гостя попало в полоску света от фонаря, Хади явственно разглядел шрамы от швов, мясистый нос и рассеченный рот.
Глава 7
С рассветом к Фараджу ад-Даллялю примчался один из подручных и доложил, что какие-то люди обходят квартал и голубым спреем наносят метки на стены именно тех домов, которые принадлежат ему. После того как выяснилось, что это представители Ассоциации по сохранению культурного наследия Багдада, а также входящие в комиссию стражи правопорядка и члены городского совета, Фарадж ад-Далляль встревожился не на шутку. Он прихватил кожаный портфель, в котором держал важные документы, и вместе со здоровяками, обычно охраняющими его, когда он передвигался по району по делам, отправился им навстречу.
Он нагнал их у дома Умм Даниэль. Они стучали в ворота, но никто не отзывался. На шум из дома напротив вышла Умм Салим и сообщила, что Илишу на службе в церкви. Один из молодых людей встряхнул баллончик с краской и поставил на стене голубой крест. Затем группа перешла к дому Хади Барышника. На нем они начертили черный значок, что означало, что дом не подлежит восстановлению и его рекомендуется снести. Из их переговоров между собой Фарадж ад-Далляль уловил только одно – они хотят отнять у него имущество, в том числе те дома, которые он на законных основаниях уже много лет арендует у государства. Ему объясняли, что это формальности и что им для статистики надо подсчитать число объектов, которые подходят под определение культурного наследия, особенно их интересуют здания с традиционными деревянными балкончиками. Но ад-Далляль, заявивший уже свое право на самые старые дома в квартале, все равно видел только, что дело идет к отъему его собственности. Не помня себя от ярости, он кинулся на стоящего перед ним собеседника, на что молодой человек погрозил ему пальцем и предупредил, что покушение на государственного служащего при исполнении будет преследоваться по закону. Вмешавшиеся соседи разняли их, и чиновники поспешили покинуть квартал.
Потом до ад-Далляля дойдут слухи о том, что члены Ассоциации по одному посещают квартал и наведываются к Умм Даниэль с предложением продать дом государству, оставаясь в нем без арендной платы до конца жизни, да продлит Аллах ее годы! Ведь после ее смерти или отъезда участок все равно перейдет на баланс города!
Что, если она согласится?! Для него это будет катастрофа. Однако, похоже, старуха, как всегда, отказала. Она ответила им, что не может решать такие вопросы, не посоветовавшись с сыном. Чем дольше они ее слушали, тем непонятнее для них становились ее слова, поэтому молодые люди не стали задерживаться, тем более что им надо было успеть еще по другим адресам в центральных кварталах Багдада. Они отметили в списке дом галочкой, записали фамилию владелицы и проставили дату следующего визита, когда можно будет поговорить со старушкой более обстоятельно. Но в отличие от юнцов из Ассоциации по сохранению культурного наследия Фарадж ад-Дялляль сообразил, о чем толковала Илишу, хотя доказательств на руках у него еще не было. Она останавливалась у пекарни или у лотка с сыром и рассказывала, что и как будет готовить вернувшемуся сыну. Радостью его возвращения она поделилась уже с соседками, собравшимися во дворе дома Умм Салим на чай со сладостями и орешками. Пожилые женщины обомлели и опустили сначала глаза, подумав, что бедная Илишу, обвязавшая голову причудливым красным платком, лишилась остатков разума. Но вечером некоторые из них видели, как из дома Умм Даниэль выходил молодой мужчина, черты лица которого в темноте было трудно разглядеть.
Как только новость облетела квартал, нашлись те, кто взялся сторожить дом Илишу. Но подозрительный человек больше не появлялся. Через неделю, когда все уже позабыли об этом, из дома вышел посторонний и прикрыл за собой ворота. Несколько мужчин бросились следом за ним, но не смогли догнать – тот как в воду канул за поворотом.
Тогда на первый план выступила Умм Салим, которая всем доказывала, что ее муж – единственный, кто все знает. Он целыми днями сидит на балконе второго этажа, листая старые газеты, и нет-нет да и глянет на улицу, поэтому в курсе, кто и когда навещает соседей или выходит от них. Муж ее может подтвердить, что этот человек – мошенник или, хуже того – маньяк, который прикинулся перед старушкой ее пропавшим родственником, чтобы использовать ее дом как логово. На это одна молодая женщина, изредка бывающая в гостях у Умм Салим, завопила, что за всем этим стоит не кто иной, как Фарадж ад-Далляль. Умм Салим открыла от изумления рот. Она знала, что ад-Далляль в свое время выгнал эту женщину с детьми из дома, который она у него снимала, когда она отказалась платить за аренду больше. Не скрывая ненависти к ад-Даллялю, женщина пыталась заставить присутствующих поверить в то, что концы всех преступлений в квартале ведут именно к нему. Только такой злыдень мог выгнать ее на улицу в ночь и детей не пожалел… История эта после каждых посиделок во дворе дома Умм Салим становилась только запутаннее…
В следующий же раз женщина рассказала, что своими глазами видела, как преступник вскарабкался по стене дома Барышника и перепрыгнул на второй этаж к Илишу. Наверняка он задушит ее спящую прямо в постели. Все равно ведь подумают, что она скончалась от старости. Так и уйдет тихо, во сне. А люди посудачат и забудут…
Он спустился по ступенькам и в свете керосиновой лампы увидел, что Илишу сидит в большой комнате, служившей гостиной. Она молилась святому Георгию. Слова ее брали за душу, хотя языка, на котором она говорила, он не понимал. К огромной иконе, закрепленной на стене, она обращалась по-ассирийски. Ему померещилось, что кто-то ей ответил. Он встал поближе у двери, прислушался и убедился, что разговаривают двое. Однако в скудно освещенной комнате, кроме старой женщины, страстно прижимающей металлический крест на четках к губам, никого не было. Она обернулась и заметила его. Облезлый кот потерся об него и сел в ногах у Илишу. Он застыл, не зная, куда деваться – старушка смотрела на него глазами, наполненными материнской лаской. «Иди сюда, сынок!» – позвала она, и он, как маленький, послушно подошел к ней, упал в ее объятия и расплакался…
Умм Салим и соседки, конечно, не поверили женщине, но от ее рассказа дрожь пробежала по телу, и они в один голос вскрикнули: «О, Всевышний!» История произвела впечатление, и не важно, что она была выдумана от начала до конца. Ведь именно для того, чтобы убежать от рутины жизни в квартале аль-Батавин и перенестись в чудесный мир воображения, они проводили по полдня во дворе у Умм Салим и были благодарны этой осуждающей ад-Далляля женщине за то, что она их же и обманывала.
– Да покарает тебя Аллах, Фарадж ад-Далляль! На том свете тебя уже заждались! – заголосила Умм Салим, и остальные подхватили ее проклятья, припомнив все возможные ругательства. Женщина осталась довольна тем, что ее поддержали, и неожиданно для себя поняла, что не так уж она и злится на Фараджа ад-Далляля.
Было тепло, поэтому Илишу сняла темную кофту, которую всегда носила, оставшись в легком голубом платье с узором из черных цветков по кайме, напоминавших о скорбном периоде ее жизни. На прошлой неделе она не навещала отца Иосию, вместо этого ходила в церковь Мар Кардага, чтобы исполнить, уже с опозданием, свои «исламские» обеты. Она не забыла прилепить к железному гонгу на воротах Англиканской церкви Святого Георгия в Баб-аш-Шарки смесь из разведенной водой хны и оставить лепешки из нее же на стене одной из заброшенных синагог, а также при входе в соборную мечеть аль-Орфали в начале улицы ас-Саадун. В заключение Илишу разбрызгала воду над цветами в саду у сиро-яковитского православного храма. Все эти сложные ритуалы заняли у нее целую неделю.
Прежде чем увидеться с отцом Иосией, она зажгла ароматические палочки в алтаре Девы Марии в церкви Святого Одишо. Это был последний ее обет. За прошедшую неделю отцу Иосии дважды звонила младшая дочь Илишу, и он уже собирался посылать за ней дьякона Надира Шмуни, если сегодня она не появится.
Перед молитвой отец подошел к Илишу и с улыбкой сообщил ей, что в полдень должна позвонить Матильда. Она обрадовалась и поблагодарила отца. Во время службы Илишу шептала за священником: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволения», в то время как на самом деле вспоминала последний разговор с дочерью, который состоялся три недели назад.
Она помогла прихожанкам расставить на широких столах в зале для церемоний принесенную ими еду. После трапезы отец Иосия, молодые дьяконы, служка и двое полицейских, которые на входе охраняли храм, попрощались со всеми, кроме Илишу, которая присела на скамейке в ожидании звонка. Тишина в храме действовала на нее угнетающе. Телефон отца Иосии пищал уже трижды – ему по очереди звонили родные, друзья и другие священнослужители. Наконец раздался долгожданный звонок. Услышав голос Матильды, отец Иосия просиял и протянул телефон Илишу.
– Хильда была больна… Мы не хотели тебе говорить… Психическое расстройство… Она в больнице, но ей уже лучше.
– Матильда… Даниэль вернулся… Мой сын вернулся…
– Вообще Хильда обижена на тебя. Она сказала, что не будет с тобой больше разговаривать… Нет, ее здесь нет… Она не слышит наш разговор… Она рассердится, если узнает, что я звонила.
– Сейчас он со мной… Он не хочет никому показываться, выходит из дома только ночью, через крышу… Пропадает на несколько дней, но потом все равно возвращается.
– У тебя все в порядке? Я столько раз пыталась связаться, но не получалось. Чуть с ума не сошла!
– Я в порядке… Как Хильда, как ее мальчики? Как твои детки? Растут потихоньку?.. Дай я с ними поговорю.
– Хильда в больнице… Ей лучше… Ее старший сын – копия Даниэля! Он в этом году в медицинский собирается поступать.
– Даниэль, душа моя… Сынок мой любимый…
– Я отправила тебе пятьсот долларов. Их можно будет забрать в обменном пункте Айада аль-Хадиди в аль-Карраде… На имя отца Иосии. Он получит и передаст… Тебе еще что-нибудь нужно?
– Мне нужно, чтобы вы вернулись домой, чтобы дом ожил…
– Мы не вернемся… Это ты должна переехать к нам. Тебе здесь будет лучше.
Вспомнив про то, что могла задеть религиозные чувства матери, Матильда добавила:
– Здесь в Мельбурне есть ассирийская церковь… Храм Святого Георгия. Тебе это о чем-то говорит? Я рассказала отцу Антуану Михаилу о тебе, он будет рад тебя видеть.
– Я никуда не поеду. Я останусь с сыном, с Даниэлем.
– Скажи этому своему Даниэлю, что дочери хотят повидаться с тобой, он поймет…
– Это ты должна понять, Матильда!
– Да ведь эта страна в огне… Господи! Вот как мне не плакать, как не расстраиваться?! Ты меня просто убиваешь! Как ты любишь нас мучить!
– Не расстраивайся и не мучайся!.. Не звони, пока в себя не придешь!
– Что значит «не звони»?!
Илишу передала трубку отцу Иосии и почувствовала, что от стояния затекли ноги. Она всегда разговаривала с дочерью стоя. В груди у нее все клокотало от гнева. Она присела и посмотрела на отца Иосию, который, выслушав инструкции, как получить перевод, дал Матильде отчет о том, регулярно ли получает Илишу пенсию и помощь малоимущим через церковь. «У нас не так все хорошо с финансами, но мы постараемся приехать в Ирак и забрать ее, пока не стало еще хуже, – добавила она. – Мы силой ее увезем… Она не имеет права над нами так издеваться».
Отец Иосия подбирал мягкие слова, чтобы успокоить расстроенную Матильду. Но согласиться с ней он не мог, долг не позволяет ему поощрять прихожан, которые хотят уехать. Запрещать он, конечно, никому не будет. Он ни разу не отказался заверить свидетельства о венчании и крещении, необходимые тем, кто намерен искать убежище в ассирийском храме на чужбине…
Разговор закончился. Илишу выглядела поникшей. Отец Иосия проводил ее до ворот и предложил довезти до дома на машине, но она отказалась. Она, как всегда, возвратится домой на маршрутном автобусе с остановки в начале улицы напротив Технологического университета. Перед тем как попрощаться, Илишу сняла толстые очки и с глазами, полными слез, решительным тоном заявила, что не хочет больше разговаривать ни с кем по телефону, что ей не нужны эти звонки. Отец Иосия улыбнулся и положил руку на ее сухое плечо. Если он не принимает ее просьбу всерьез, то со следующей недели она будет ходить в церковь Мар Кардага. Сюда больше не придет.
При отключенном электричестве воздух в номерах «аль-Урубы» нагревался быстро, и Махмуд ас-Савади, пытаясь заснуть, уже несколько часов ворочался в кровати. «Летом, похоже, будет сущее пекло! – подумал он. – Куда смотрит Абу Анмар? Если не подключит кондиционер, потеряет последних постояльцев».
Он знал, что в других гостиницах квартала аль-Батавин и на улице ас-Саадун, где много клиентов, полным ходом идут приготовления к жаркому сезону: владельцы заказывают у местных умельцев дизельные генераторы, которые те мастерят из мотора от «киа» и продают на порядок дешевле импортных. Кроме того, на ночь они уже не вырубают электричество в целях экономии. Но Абу Анмара это будто не волнует, у него все равно нет денег, чтобы приобрести генератор и заплатить за потребляемую им электроэнергию. В его отеле живут четверо. Каждый платит десять долларов в сутки, и этого недостаточно, чтобы покрыть все расходы.
В конце концов Абу Анмар должен будет найти какое-то решение. Махмуду уже надоели эти раскаленные ночи, когда и заснуть невозможно, и организм не отдыхает, а потом ходишь вялый весь день. Сейчас, когда он прикладывает столько усилий, чтобы оставаться в журнале на хорошем счету и заслужить доверие главного редактора, эти проблемы Махмуду не нужны.
Ас-Саиди берет его с собой на все встречи, и это помимо правки текстов и работы над дизайном номера. А в его отсутствие Махмуд сидит в кресле шефа и отвечает на звонки из типографии или рекламного отдела. Шеф всегда оставляет один из своих мобильных в кабинете включенным в розетку. И никто не смеет брать трубку, кроме Махмуда, который даже носит его телефон с собой, когда приходится перемещаться по редакции. Перед уходом он опять ставит его на подзарядку.
Однажды, ответив на звонок, Махмуд услышал, что с ним говорит представитель партии парламентского большинства, который имеет претензию к журналу по поводу лживой публикации. Якобы вооруженная банда по его приказу занималась устранением конкурентов. Махмуд испугался и не нашел ничего лучше, как принести извинения и сослаться на то, что материал был подготовлен на основе данных французского агентства новостей, а главного редактора сейчас нет на месте.
– Но вы-то наш журнал, а не французский! Зачем своих так очернять? – продолжал политик.
Махмуд снова рассыпался в извинениях, мысленно проклиная себя, что вообще взял трубку и оказался в таком неловком положении. Он рассказал обо всем ас-Саиди, но тот не придал случаю никакого значения и посоветовал Махмуду не брать в голову.
А однажды он ответил на звонок со скрытым номером. На экране высветилось имя абонента – 666. В одном из американских фильмов, которых насмотрелся Махмуд, это число символизировало Зверя, ставленника Сатаны, упомянутого в Откровении святого Иоанна.
Что может быть нужно от журнала Антихристу? Мы что, напечатали что-то дискредитирующее и его? Странно… Алло!
Голос Наваль аль-Вазир! Судя по всему, она не предполагала, что говорить будет вовсе не с ас-Саиди, и, не дождавшись ответа, на эмоциях выпалила все, что собиралась сказать. Ее слова для Махмуда стали громом среди ясного неба. Она столько всего сразу выболтала! Но Махмуд не хотел, чтобы она узнала, с кем на самом деле разговаривает, и не выдал себя.
– Почему не отвечаешь? Ответь мне! – разозлилась Наваль, и, растерявшись, Махмуд прервал звонок, сбросив его.
А если ас-Саиди взбесится, когда узнает?! Сам виноват, зачем оставляет здесь свой мобильный? Почему не проведет для нужд журнала стационарный телефон? Наваль аль-Вазир наверняка посчитает, что это ас-Саиди бросил трубку. Похоже, они и так в ссоре. Фарид был прав, между ними, кроме секса, ничего и не было.
Махмуд погрустнел, представив, как ас-Саиди обнимает ее упругое тело. Конечно, они много раз уже спали друг с другом… Такая женщина! Чтобы ее добиться, можно пойти на все!
После полудня сотрудники, в их числе и Фарид Шавваф, закончили свои дела и разошлись по домам. Старик Абу Джани, подрабатывающий в редакции разнорабочим, принес ему обед из соседнего ресторана. Махмуд так устал, что уже ничего не соображал. Из кондиционера, включенного на полную мощность, прямо в лицо ему дуло холодным воздухом. Его клонило ко сну, ни выходить встречаться в кафе с друзьями, ни тем более возвращаться в номер гостиницы «аль-Уруба», где от сырости воздух в жару становился невыносимо удушливым, совсем не хотелось. Он прилег на красный кожаный диван в кабинете ас-Саиди и закрыл глаза. Пытаясь заснуть, Махмуд отгонял встающие в его воображении навязчивые картины того, как Наваль входит в кабинет, снимает с себя одежду, ложится с ним рядом на диван и обвивает его тело гибкими полными руками.
На закате его разбудил ас-Саиди. До этого шеф много раз тщетно пытался дозвониться до Махмуда. Живущий неподалеку Абу Джони, который должен был отключить генератор и запереть двери, как все уйдут, куда-то отлучился в этот момент из офиса.
Ас-Саиди был в приподнятом настроении, поэтому не стал выяснять, почему Махмуд не отвечал. Пробудившись, Махмуд сразу вспомнил о странном звонке Наваль аль-Вазир, но решил пока скрыть этот факт от шефа. Ас-Саиди прошел к широкому письменному столу, выдвинул ящик, переложил из него какие-то бумаги себе в портфель и сообщил Махмуду, что сегодня заключил выгодную сделку.
Поделиться книгой: