Помоги проекту - поделись книгой:
Губы Умм Салим скривились, как у человека, который глубоко о чем-то задумался, но в дом, чтобы удостовериться в словах Илишу, она не вошла. И в этом она впоследствии будет сильно раскаиваться. Хозяйка торопилась приготовить обед мужу, который целый день молча сидел на балконе второго этажа над переулком и был поглощен перечитыванием старых газет и книг. Признание старушки Умм Салим не приняла всерьез: слишком странные вещи как бы между прочим она говорила, чтобы вот так сразу их осознать. Она разберется с этим потом, ну уж точно после обеда.
Однако, судя по всему, Умм Салим так ничего и не поняла. К вечеру она совсем забудет об этом, когда ее средний сын неожиданно заявит, что хочет жениться, и назовет ей имя будущей невестки. И тогда Умм Салим будет уже не до сына старой соседки, который вернулся с войны спустя двадцать лет. А дальше последуют такие удивительные события, что она сама встанет во главе тех, кто будет настаивать на помешательстве Илишу. Таким образом старушка потеряет последних из сочувствующих ей.
Барышник вернулся домой и обшарил двор метр за метром в поисках пятен крови или человеческих органов, которые он, держа в своих руках, сам заштопывал. Но ничего обнаружить не удалось. Ливень, обрушившийся вчера на город, смыл все следы, если они, конечно, были. До конца дня он провалялся на кровати, уставившись в потолок, изъеденный сыростью. Время от времени он переводил взгляд на стену, где висел аят «аль-Курси», приклеенный его покойным товарищем Нахемом Абдеки. Один из краев картонки от влаги отстал от стены и загнулся внутрь. Если с силой дернуть, возможно, получится содрать ее со стены целиком. Хади размышлял о том, что все не так уж и плохо для него складывается. Ведь он хотел в конце концов избавиться от тела, а теперь не нужно ломать голову, как это сделать, не нужно рубить его на части, выдергивать нити из швов и прятать органы по помойкам в темных закоулках или подбрасывать их на площади, поскольку труп испарился сам собой.
Вечером Хади собрался было зайти в кафе Азиза аль-Мысри, но увидев, что там полно народу и его друг не сможет с ним поговорить по душам, он развернулся и направился к аль-Амерли еще раз попытаться уговорить старика продать мебель. Начали с того же – с обсуждения цены. Уже в десятый раз аль-Амерли рассказывал ему о том, когда был сделан старинный граммофон, где и при каких обстоятельствах он его приобрел, и так про каждую вещь по порядку.
Что, если этот аккуратно одетый и гладко выбритый старик узнает, что перед ним стоит преступник, копавшийся в человеческих останках? Да он просто проводит его по коридору до порога и выставит за дверь.
Хади будет пересказывать эту историю во всех подробностях не один раз. И не упустит ни малейшей детали, делающей ее еще более жуткой. Опишет он и этот самый тревожный в своей жизни день. А слушатели подумают, что это, пожалуй, самая удачная за все время выдумка Хади-враля.
Он сидел в кафе, и ему не надоедало каждый раз возобновлять свой рассказ с того места, где он прервал его накануне. Рассказчик погружался в хитросплетения своей волнующей истории и, доставляя удовольствие другим, сам начинал верить в то, что весь сюжет от начала до конца – это плод его необузданной фантазии и ничего такого на самом деле и в помине не было.
Илишу сделала курт, затем смешала очищенную полбу с булгуром, добавив нут и приправы, и скатала мясные шарики. Для традиционных блюд, которые она так виртуозно готовила, было мало поводов. Ну не коту же их скармливать! Однако в этот раз все было по-другому. Сегодня в ее доме самый дорогой гость, и она должна соблюсти все традиции. Наконец ее молитвы дошли до Господа Бога и она получила обещанное. Старушка возблагодарила судьбу и прошептала:
– Благодать-то какая! Господь наш, Иисус Христос, возлюбивший нас до того, как мы возлюбили Его!
Прожив в квартале аль-Батавин столько лет, Илишу впитала все привычки его обитателей. Она верила, что свершившееся – ее уговор с Богом, несмотря на то что отец Иосия не раз учил ее ложности этого убеждения:
– Мы не ставим условия Богу, как мусульмане… Ты – мне, я – тебе, если дашь то, я тебе сделаю это…
Она, конечно, кивала священнику, но все равно не видела никакого греха в том, чтобы заключить со Всевышним сделку, как это делает Умм Салим аль-Бейда и другие соседки. Бога она понимала не так, как отец Иосия. Бог, он не где-то высоко и далеко, властвующий и суровый. Он здесь, это добрый старый товарищ, от дружбы с которым никуда не денешься.
Гость Илишу не притронулся к блюдам, которые она перед ним расставила. Сама она проглотила кусочек, остальное бросила коту, облизавшему все тарелки, и сделала вид, что не заметила, что сын, или его призрак, даже не испачкал руки маслом. Может быть, он не голоден? Нет, она не будет задавать вопросов, чтобы не сбежал.
Все оставшееся время до поздней ночи она без умолку болтала перед своим притихшим гостем, как будто обращалась к самой с себе, коту или изображению святого на стене гостиной. Ни о чем важном она с ним заговорить не решалась. Прервалась она, только когда постучал доставщик газа, чтобы заменить ей пустой баллон на полный, который сам донес и помог старушке установить. На низкой высоте пронеслись американские самолеты. Дом от их вибрации сотрясся, а в открытое окно налетели пух и перья голубей соседского мальчишки Абдель Раззака. Никто из знакомых – ни Умм Салим, ни даже красавица армянка Диана, которую мать Вероника Муниб Умм Андро выпихивала всегда из дома к Илишу разузнать, не нуждается ли та в чем, – не навестил ее в тот день.
Она продолжила говорить перед призраком сына, который наконец обрел человеческий вид. Один за другим она открывала ему тайники своей души, словно исповедовалась, пока не задремала на кушетке напротив дивана, где сидел этот странный, словно набравший в рот воды человек. А когда очнулась, застала его наблюдающим за уходящим в окне светом.
Илишу вспомнила, как она рассорилась с мужем, когда тот согласился принять пустой гроб. Тидарос, мелкий чиновник в транспортном управлении города, в сопровождении родственников, друзей и коллег привез на столичное кладбище Церкви Востока гроб с одеждой и щепками сломанной гитары Даниэля, установил надпись на ассирийском и арабском «Оох курах Даних» (Здесь покоится Даниэль) и вернулся домой.
Она не пошла с ним, потому что сердце подсказывало ей – сын жив. Просто невозможно, немыслимо, чтобы он умер вот так. Она ни за что не признает его смерть, не будет туда ходить и ухаживать за этой могилой. Однако на место погребения сына ей пришлось однажды взглянуть – когда в землю рядом опустили Тидароса. Все внутри сжалось, как только она прочитала имя Даниэля на известковой табличке на соседнем бугорке. Но все равно она не поверила, даже по прошествии стольких лет.
В то время одну из комнат на втором этаже ее дома занимала семья Ниноса Малико. Матильда была замужем за младшим брата Ниноса, и они волею судеб в какой-то момент стали ближайшими родственниками Умм Даниэль после всех пережитых ею потерь и отъезда обеих дочек за границу. Новые члены семьи Илишу разделяли ее веру в возвращение Даниэля. Людей в то время пропадало без вести очень много, и некоторые из них позже все же объявлялись. О таких случаях можно было слышать до сих пор. У самого Ниноса один из братьев вернулся живым после многолетнего иранского плена, но со сломанной психикой и обращенным в ислам шиитского толка. Молодому человеку понадобилось несколько лет, чтобы прийти обратно к своей вере. Хотя кто знает, не притворился ли он, что перестал быть шиитом, чтобы пресечь все пересуды, преследующие семью после его освобождения.
Пленники воссоединялись с родными и в девяностых, после второй войны в Заливе. А с введением санкций против Ирака мужья Хильды и Матильды окончательно решились на эмиграцию. Дочери не желали уезжать без матери, но та категорически отказывалась бросать дом, оставаясь твердой как скала. Препирательства продолжались целый год, здесь жить становилось все тяжелее, но старушку было не побороть. В конце концов она заставила дочерей поверить, что приедет к ним, как только они обустроятся на новом месте и когда она убедится, что Даниэль не отыщется. Но надежду на это она не теряла.
Семья Ниноса была для нее напоминанием о ее девочках, пока однажды его жена не обвинила Илишу в том, что та ведьма, сглазила обоих ее детей и именно она виновата в том, что их шестилетний сын до сих пор не говорит. Женщина стала побаиваться старушки, ее трясло от страха, когда она заходила к ней в комнату и заставала Илишу разговаривающей с иконами или котами, которые со всей округи сбегались тогда в ее дом и ощетинивались на каждого, кто к ним приближался, чтобы прогнать прочь. Она сказала мужу, что ясно слышала, как один из хвостатых отвечал Илишу. «Они заколдованы! Старуха заточила человеческие души под кошачьи шкуры!» – в истерике визжала она.
Нинос, конечно, не принял всерьез все эти сказки, но не стал перечить доведенной до нервного срыва жене и согласился на переезд. У него были и другие причины, чтобы с вторжением американцев в Багдад направиться в Эрбиль. Дочерей Илишу он в известность не поставил, а сама хозяйка не возражала против его отъезда, сделав вид, что ее это не касается. Скорее всего она была даже рада. То, что мать осталась одна в огромном пустом доме в центре неспокойного города, для дочерей стало настолько неожиданной новостью, что все их черные мысли и страхи разом выпрыгнули наружу, как черт из табакерки.
Тогда они созванивались с матерью каждое воскресенье по спутниковому телефону, установленному в церкви Святого Одишо. И если Умм Даниэль по какой-то причине не являлась, то их спешил успокоить отец Иосия. Сеанс связи длился, как правило, не больше минуты, поскольку священник заботился о том, чтобы все желающие прихожане, которых было немало, успели по нему поговорить. Через полминуты после начала разговора с любой из дочерей у нее разгорался спор, который достигал высшей точки кипения именно на шестидесятой секунде, когда связь обрывалась либо отец Иосия сам вытаскивал телефон из рук Илишу. Дочери якобы хотели прилететь в Багдад и увезти мать силой. Но это были просто слова, никогда не доходившие до конкретных дел. Вероятно, потому, что не так уж велико было их желание забрать мать к себе. Прерванный на полуслове разговор старушка продолжала вести сама с собой или хватала за руку какую-нибудь женщину в церкви и принималась горячо ей доказывать, что не может бросить родной дом и отправиться неизвестно куда. Отец Иосия поддерживал ее, так как считал, что оставаться здесь – религиозный долг каждого, иначе страна опустеет. Да и когда раньше ассирийцам жилось лучше? Но они терпели и продолжали здесь жить. Думать только о себе неправильно. Так говорил им отец Иосия в своих проповедях.
Дочери сыпали угрозами, что приедут, заставят ее продать дом и увезут с собой. Но, в сущности, их обещания были пустым звоном. В январе отец Иосия попросил Илишу приютить членов семейства Санхиро, бежавших от конфессиональной чистки в одном из южных пригородов Багдада. Они заселились в ту же комнату, в которой когда-то жил Нинос Малико. Через несколько недель беженцы эмигрировали в Сирию и оттуда просили убежища в Европе. Однако после их отъезда бесследно пропали три ее кота. Раздувшийся труп четвертого она обнаружила на крыше и подумала, что животное задело осколком либо кот проглотил кусок тухлого мяса.
Полчаса Илишу рассказывала о своих питомцах и том, как в конце концов с ней остался один Набо. Затем неожиданно она заговорила об Абу Зейдуне, том партийном активисте, который затащил ее сына в армию и заставил воевать. Он сдавал властям дезертиров и уклонистов, как Даниэль, который отказывался брать в руки оружие и проходить военную подготовку в лагере. Мальчик мечтал получить музыкальное образование. Как он любил играть на гитаре! Хотя ему не все давалось легко, он бережно хранил инструмент в платяном шкафу… Абу Зейдун силой отвез его в лагерь, откуда Даниэля очень скоро бросили на передовую, и дальше от него вестей не было. С того самого времени Абу Зейдун стал ее заклятым врагом. Когда к дому привезли пустой гроб с остатками одежды Даниэля и какими-то личными вещами, Тидарос поднялся, вытащил гитару из шкафа и от отчаяния с размаху расколол ее об пол. Он не хотел ломать ее, единственную память, оставшуюся от сына, но в голове у него помутнело и он не смог сдержать себя.
Обломки гитары положили вместе с вещами в другой гроб, из красного тика, который специально заказал Тидарос, его и спустили в могилу. Щепки в пустом ящике, дом, из которого навсегда ушел единственный сын, и враг, расхаживающий по улицам с наглой ухмылкой и хлыстом в руках, которым он бил всех, кто преграждал ему путь. Люди в страхе разбегались, и только Умм Даниэль продолжала стоять и глядеть ему прямо в лицо. Она окликала его и проклинала при каждой случайной встрече. Так продолжалось до тех пор, пока сам Абу Зейдун не начал ее сторониться и прятаться, только завидев. Когда он проходил по Седьмой улице, то весь скукоживался, ожидая, что она выскочит из дома и обрушится на него с новыми страшными ругательствами. Перед свидетелями она пообещала, что в день смерти этого мерзавца принесет в жертву Всевышнему барана. Умм Даниэль дала еще один обет, но хранила его в тайне, боясь, что об этом узнает отец Иосия и пристыдит ее. Ее молчаливый гость стал первым, кому она об этом сказала.
Когда стемнело, Илишу закончила один свой путаный рассказ и приступила к следующему, растянувшемуся до глубокой ночи. Тысячу раз она повторила гостю, что сердцем знала, что он вернется, а ей никто не верил – ни кума Антуанет, ни сноха Явариш. Кто-то из родственников не дожил до сегодняшнего дня, другие уехали за границу. Она достала и показала ему в желтом свете лампы альбом со старыми фотографиями. Вот он в детстве стоит на хорах в церкви в нарядной одежде. Вот он в компании одноклассников в каком-то кафе. А вот он широко улыбается в спортивном костюме, поставив правую ногу на футбольный мяч и лихо подбоченясь. Так делали все мальчишки, копируя позу знаменитого бомбардира Али Казема. Иначе, как они думали, фотография выходила неудачной. На другом снимке, бледном, с пятнами от влаги, он стоял по центру среди игроков своей футбольной команды и пытался сзади обнять руками всех сразу… Гость долго всматривался именно в это фото, а когда закончил перебирать альбом, резко вскочил. Им овладело любопытство, и он пошел побродить по другим комнатам дома. Илишу же осталась сидеть на диване, рассматривая неподвижное изображение своего покровителя. Она предчувствовала, что в эту ночь оно не оживет и святой ничего ей не скажет.
Раздался грохот падающей посуды. Наверняка в темноте он обо что-то споткнулся. Затем заскрипела лестница: он поднимался по ступенькам наверх. Через несколько минут он спустился с какой-то вещью в руке и наскоро спрятал ее в карман брюк. Вдруг он заговорил! Наконец она услышала его голос! С хрипом он проговаривал слова так, будто открывал рот в первый раз за всю жизнь. Речь давалась ему с трудом. Он сообщил ей, что ему надо отойти. Она уже собиралась спросить у него: «Куда же? Ты только вернулся! Зачем куда-то идти? Все, кто выходит через эту дверь, уже не возвращаются! Как будто, переступая порог, проваливаются в никуда!» Она была готова кричать… Но вместо этого Илишу, онемев, ухватилась за край его зеленой рубашки. Она прикоснулась к его руке, показавшейся ей безжизненной, как ветка усохшего дерева, захотела взглянуть ему прямо в лицо, но ничего там не увидела, потому что было слишком темно. Он отвел глаза. К нему подошел кот и, сладко мурлыча, стал тереться об его ногу.
– Не переживай!.. Я вернусь, – невозмутимо сказал он, выдернул рубашку из ее рук и направился к двери.
Она слышала, как он, тяжело ступая, удалялся, пересекая двор, а затем, стараясь не шуметь, прикрыл за собой ворота. В ее большом доме снова стало тихо и одиноко. Она почувствовала, что очень устала. Сильно хотелось пить. Со свербящим сердцем Илишу присела напротив изображения святого Георгия. Она собралась задать ему вопрос, но не нашла для этого сил, взглянула на него еще раз и заметила, что его доспехи переливаются ярким светом, словно кто-то натер их до блеска. Сияние пробежало и погасло. Она ничего не смогла выговорить. Она была опустошена. Следующие несколько дней Илишу будет хранить молчание. Она всматривалась, то и дело моргая, в тусклый луч лампы, направленный на святого. Кот в поисках тепла свернулся клубочком у нее на коленях.
Глава 6
Два полицейских пикапа перегородили Первую улицу на въезд и на выезд. Из них выскочили пять вооруженных полицейских, тут же оттеснивших зевак за ограждения, и американец из военного патруля. С самого утра улица была пуста, лишь изредка любопытствующие и испуганные граждане осторожно выглядывали со старых балкончиков, которые, казалось, в любой момент рухнут вместе с ними. В гробовой тишине один из полицейских вытащил фотоаппарат и начал щелкать затвором.
Несколько минут спустя появился запыхавшийся, трясущий при каждом шаге густой бородой Фарадж ад-Далляль. Под мышкой у него была зажата кожаная папка, из которой он при всех проверках доставал ворох разрешений и справок.
Американец тотчас приступил к допросу: знает ли он, что это за дом и кто в нем живет, что он может сообщить о случившемся. Переводчик, также одетый в военную форму, перевел слова американца, обращаясь к трепещущему ад-Даллялю таким тоном, словно читал приговор. Несмотря на свой авторитет в районе, перед американцами ад-Далляль терял всю прыть. Он понимал, что им предоставлена полная свобода действий и ни перед кем в этой стране они отчитываться не будут. Поэтому лучше не попадаться им под горячую руку. Ад-Далляль еле разомкнул пересохшие губы и выговорил, что это его дом. Точнее, он уже пятнадцать лет арендует его у государства и исправно вносит плату на счет финансового управления города. При этом он вытащил из папки бумажки и дрожащей рукой протянул их стражам порядка.
Американец развернулся, указал пальцем на стену – там в положении сидя окаменели трупы четырех местных попрошаек – и снова спросил Фараджа, знаком ли он с ними. Ад-Далляль кивнул и ощутил, как кровь стынет в жилах. И это только начало дня! Кто-то расправился с беднягами! В каких странных позах настигла их смерть! Что за Божья кара!
Они сидели друг против друга, их тела соединялись в правильный квадрат, причем каждый из них держал за горло соседа, к которому был повернут лицом. Все это скорее походило на какую-то страшную картину или сцену из безумной театральной постановки. Рваная грязная одежда. Головы свешены на грудь. Если бы Хазем Аббуд сделал снимок этой жути и участвовал с ним в международном конкурсе, нет сомнений, получил бы приз.
С обеих сторон улицы толпилось все больше зрителей, трусливые головы с балконов высовывались все чаще. Свидетелей становилось много, и это не нравилось американцу. Он подал полицейским знак рукой, чтобы они поторапливались. Они записали номер телефона ад-Далляля и предупредили, что, если ему станет что-либо известно о преступлении или отыщутся очевидцы, он должен передать информацию в отделение полиции на улице ас-Саадун. Фарадж с облегчением выдохнул. Он разгладил бороду, взял в руки четки, осмелев, приблизился к попрошайкам и взглянул на них сверху вниз с нескрываемой брезгливостью.
Полицейские, надев белые резиновые перчатки, расцепили руки и шеи убитых, затем в спешке погрузили трупы в пикап и уехали.
Улица тут же заполнилась людьми, окружившими Фараджа ад-Далляля и забросавшими его вопросами. Кого-то он отпихнул, мальчишку хлестнул длинными черными четками и зашагал по делам.
А сверху из разрушающегося старого дома прямо напротив логова попрошаек за всем происходящим через щели в деревянных ставнях, ничего не упуская, следил старик. Точно так же он наблюдал за улицей вчера ночью, когда было совершено убийство. Старик сидел у окна, и уже половина бутылки арака «аль-Асрийя» было выпито, когда он услышал, как в темном переулке завязывается драка. Сначала он не придал этому значения, так как к потасовкам подвыпивших попрошаек, возвращавшихся в свои обшарпанные комнаты к полуночи, он уже привык. Обычно сначала они бранились друг с другом, потом, опомнившись и разозлившись на свою горькую долю, кидались на первого попавшегося прохожего, как будто он перед ними в чем-то виноват. Тем более им мог оказаться такой же, как они, несчастный.
Но потасовка затянулась, грубые ругательства стали громче, к ним добавился визг, чья-то тяжелая одышка и стоны. Старик решил выглянуть на улицу, но не смог там ничего разобрать. Только когда в конце переулка развернулась машина и луч от ее фар пробежал по стене, он различил тени пяти схватившихся друг за друга фигур, будто крутящихся в хороводе.
Вечером того же дня, когда были обнаружены трупы, старика приволокли в офис Фараджа ад-Далляля, который на этот раз был красноречив и пользовался сложившейся ситуацией для того, чтобы утвердить свою власть в квартале. Старик еще не проспался как следует после вчерашней бутылки арака. Да он вообще редко трезвел, так что на его слова вряд ли можно было положиться. Но все равно, пусть расскажет, что знает.
Ад-Далляль сразу обрушился на него с бранью, заодно проклиная на чем свет стоит всех пьянчуг. Да избавит Аллах нашу страну от этой мрази! Потом упрекнул правительство, что они поджали хвост перед американцами и не придерживаются норм шариата, как того жаждет народ. Старик слушал и, часто мигая, смотрел на ад-Далляля глазами напуганной мыши.
Ад-Далляль спрашивал его, и он в который раз повторял одно и то же, о чем поведал соседям после отъезда полицейских: среди дерущихся он заметил страшенного человека с кривым широким ртом.
– Их же четверо было!
– Нет, пять!.. Эти четверо пытались тому пятому порвать глотку, но у них получалось схватить только друг друга.
– Да что ты несешь!.. Бред какой-то. – Фарадж ад-Далляль отпил чай, не сводя презрительного взгляда со старика…
В это же время еще один человек спокойно попивал чай – полковник Сурур Мухаммед Маджид, глава Информационно-аналитического отдела. Один из помощников вошел к нему в кабинет и положил на стол досье с наклейкой «Попрошайки». Полковник отставил большую кружку в сторону, придвинул папку и пролистнул страницы, чтобы убедиться, что дело не по ошибке попало в его ведомство: судебный медэксперт приложил заключение, что попрошайки удавили друг друга.
Махмуд покинул редакцию вместе с Али Бахером ас-Саиди на его черном «мерседесе». Главный не оставлял ему шанса: вызывал к себе в кабинет, а когда он поднимался, ждал его уже с портфелем в дверях.
– Хочу немного прогуляться… Ты со мной или нет? – спрашивал ас-Саиди у сгорающего от любопытства Махмуда.
Умел ас-Саиди заинтриговать собеседника двусмысленными фразами. Он не выкладывал всю информацию сразу, а выдавливал ее по капле. Иногда ас-Саиди вел его на охраняемую территорию, их подвергали строгому досмотру при входе, потом они поднимались на лифте, и Махмуд узнавал в стоящих рядом людях известных государственных деятелей. А однажды они столкнулись в лифте с министром планирования, и Махмуд стал свидетелем того, как они с ас-Саиди перебросились парой шуток… Да они же приятели! Вот это да! А сколько женщин здоровались за руку с ас-Саиди: обслуживающий персонал, переводчицы, журналистки и даже члены парламента, пусть и не записные красавицы. Махмуд прилипал к своему отражению в каждом зеркале, но был настолько рассеян, что ничего в них не видел. От знакомств ас-Саиди у него голова шла кругом…
– А куда мы едем? – поинтересовался Махмуд, садясь в машину.
Солнце уже клонилось к закату, темнело. Махмуд вынужден был отменить встречу с Хаземом Аббудом. Тот еще утром пригласил его в «Галери» в квартале аль-Вазирийя на выставку своих друзей, новостных фотографов. Может, завтра еще успею?
– Встретимся со старым приятелем. Возможно, у него есть для нас полезная информация.
– О чем?
– Уже давно пытаюсь выудить. Творится что-то, о чем мы даже не догадываемся. К чему все эти чрезвычайные меры безопасности? Что они все так переполошились? Мы должны быть в курсе всего, что поможет дискредитировать американцев и наше правительство.
Из сказанного Махмуд ничего не понял. Он-то вообразил, что ас-Саиди поддерживает американцев и в правительстве у него одни друзья-приятели. «Зачем их дискредитировать?» – недоумевал Махмуд, но смелости задать этот вопрос ас-Саиди напрямую он не нашел. Все встанет на свои места, когда они встретятся со знакомым ас-Саиди. Машина свернула на аль-Карраду и тут же попала в пробку: поток еле двигался из-за каравана американских «хаммеров». Высунувшиеся из люков солдаты взяли на прицел автомобили, которые держались за ними на расстоянии двадцати метров. Ас-Саиди, не показывая раздражения, включил магнитолу, и из нее полился голос Уитни Хьюстон. Казалось, его вообще было трудно чем-либо вывести из себя. Как говорил, посмеиваясь, Фарид Шавваф, ас-Саиди верит в светлое будущее, имея в виду, что тот готовит его для себя, а на то, что происходит в стране, шефу наплевать. Махмуд пропускал слова Фарида мимо ушей, не сильно задумываясь о том, какую роль он сам играет при ас-Саиди. Ведь, чтобы найти ответы на эти вопросы, нужно иметь свежую голову, нужно остановиться, выдохнуть и бесстрастно рассудить – все это Махмуд не мог себе сейчас позволить. Только самообманом заниматься… Ну и тип этот Фарид Шавваф! Использует людей в своих интересах. И никакой благодарности за все усилия, которые прикладывает Махмуд ради того, чтобы его оставили в журнале и не выставили на улицу, как Зейда Муршида, Аднана аль-Анвара и худущую Мейсу, которая, узнав об увольнении, разревелась прямо на рабочем месте.
Автомобиль ас-Саиди притормозил у высокой бетонной стены с бронированными железными воротами. Махмуд и не подозревал, что в Багдаде есть такие места. Было уже темно, и их машина долго петляла по улочкам квартала аль-Джадирийя, объезжая заторы, поэтому Махмуд не мог сообразить, куда именно они подъехали. Ворота с грохотом разъехались в стороны, и перед ними открылась пустая длинная дорога с ухоженными эвкалиптами по обеим сторонам. Чем дальше они углублялись на территорию, тем глуше становился рев машин и вой полицейских сирен.
Наконец они свернули в узкий проезд, и Махмуд увидел полицейские наряды, американский «хаммер» и несколько личных авто. Один из полицейских указал им, где можно припарковаться. Они вышли из машины и в сопровождении человека в гражданском проследовали в двухэтажное здание. Ас-Саиди обернулся и, как всегда с улыбкой, спросил Махмуда:
– Надеюсь, дружище, у тебя на сегодня ничего не намечено? Поужинаем вместе?
Они вошли в роскошный кабинет и мгновенно ощутили разбрызганный по нему яблочный освежитель воздуха. Навстречу поднялся невысокий мужчина с блестящей залысиной. Что-то продолжая тщательно пережевывать, он подошел и обнялся с ас-Саиди. Они оба рассмеялись. Потом он пожал руку Махмуду и пригласил всех присесть на мягкие диваны у рабочего стола. Махмуд узнал, что хозяин кабинета – полковник Сурур Мухаммед Маджид, начальник Информационно-аналитического отдела. Что здесь анализируют? Какую информацию? Махмуд надеялся, что после сегодняшней встречи все прояснится.
Разговор, который, как уверял ас-Саиди, будет коротким, занял два с лишним часа. О чем только они не говорили и смеялись до слез. Махмуд, которому некуда было торопиться, улыбался вместе с ними. Его никто не ждал, только затхлый гостиничный номер в квартале аль-Батавин. Единственная проблема – ему хотелось курить. Но, судя по яблочному благоуханию в кабинете, хозяин не одобрил бы. Да и ас-Саиди до сих пор не вытащил сигару.
Из их беседы Махмуд понял, что полковник – давний друг шефа. Они учились в одном заведении, потом жизнь развела их, и вот они снова вместе на службе Новому Ираку.
В бывшей иракской армии Сурур служил в ранге подполковника разведывательного управления. А на новом месте он, так как работа его ведомства засекречена, сразу получил следующее звание, став ответственным лицом Информационного отдела, сформированного американцами и им же подчиняющегося. Его задача – отслеживать незаурядные тяжкие преступления, а также проверять все сплетни и мифы, которыми они обрастают, устанавливая таким образом реальную картину происшествия. Не менее важно также предугадать и предупредить теракты – подрыв автомобилей, убийства государственных деятелей, покушения на первых лиц. За последние два года, работая под прикрытием, они принесли немалую пользу государству. Информация, которую они добывают, не афишируется, и, конечно, нигде Информационный отдел не указан как источник. Секретность работы строго соблюдается, безопасность сотрудников службы прежде всего.
Махмуд не понимал, почему ас-Саиди заставляет его вникать во все эти подробности. С чего вдруг он стал ему доверять настолько, что берет с собой на важные переговоры? Это не первый раз и, что-то подсказывало ему, не последний. Уже два месяца ас-Саиди всюду таскает его за собой на черном «мерседесе». Махмуд в курсе, как, впрочем, и ас-Саиди, что взрывные устройства подкладывают в авто не только важных чиновников, на воздух может взлететь любая машина престижной марки с водителем в дорогом, как у ас-Саиди, костюме. Махмуд был уверен, что для шефа все именно так и кончится. А вместе с ним в мир иной отправится тот, кто составит ему в тот день компанию. Не судьба Махмуду сделать карьеру, и о покорении журналистской профессии можно не мечтать.
Ас-Саиди то ли дурак, то ли герой. Он либо вообще не понимает, что вокруг происходит, либо отчаян и храбр до безрассудства. Себя же Махмуд считал вертопрахом, хотя, возможно, окружающим он таким не казался. Все повороты в его судьбе вышли исключительно по глупости и совсем не были обдуманы или рассчитаны. Даже в Багдад из аль-Амары он попал из-за своего ребячества.
Мускулистый парень с грохотом поставил на столик поднос с чашками чая. Махмуд очнулся… Сурур извинялся перед ас-Саиди за то, что не может предоставить материала для печати.
– У нас работают парапсихологи, астрологи, медиумы, одна из них говорит с джиннами, всякого рода предсказатели…
– Ты действительно во все это веришь?
– Это работа. Ты не представляешь, как часто мы сталкиваемся с необъяснимым. По правде говоря, только и имеем дело с историями из ряда вон. Нет, ну конечно, мы собираем информацию об актах насилия, подстрекательстве, разжигании розни – обо всем, из-за чего может вспыхнуть гражданская война.
– Гражданская война?
– На информационном поле уже давно кипят боевые действия… Да и настоящие не за горами, как мне шепчут наши экстрасенсы. Они дают еще шесть-семь месяцев.
У Махмуда участился пульс. Голова закружилась. Сидя на диване с зажатой в руке чашкой чая, из которой он так и не отпил, Махмуд пытался осмыслить услышанное. Ему казалось, что он напрягся настолько, что превратился в одно большое подслушивающее устройство.
– Так мне покупать ту типографию, о которой я тебе рассказывал? Стоит расширяться? – спросил ас-Саиди.
Полковник встал, чтобы сбросить звонки на одновременно затрещавших у него на столе телефонах. Он взглянул на ас-Саиди поверх очков и ответил:
– Пока – не думаю. Давай не будем сейчас об этом.
Ас-Саиди никак не отреагировал на это и перешел к новостям, которые могли быть взяты в работу. Сурур взял со стола папку и потряс ею:
– Вот дело о попрошайках, задушенных на днях в квартале аль-Батавин. Друг друга удавили. Там есть приписка. Похоже, кто-то этим нам хочет что-то сообщить, на что-то намекнуть. Но больше ничего не известно. Ты мог бы связаться с отделением полиции на улице ас-Саадун и следить за их расследованием.
Ас-Саиди посмотрел на Махмуда, будто говоря: «Ты этим займешься!» – потом перевел взгляд на своего друга Сурура, который сел за стол, не пожелав возвращаться к гостям. Ас-Саиди спросил у него, есть ли другой материал, и Сурур ответил, что иную информацию не вправе рассекречивать, потом немного помолчал и вышел на середину комнаты:
– Есть сведения о бандитах, которых пуля не берет, будто они бессмертны. И это не один человек утверждает, не в одном районе Багдада такое видели. Пуля пробивает ему грудь или попадает в голову, а он продолжает идти как ни в чем не бывало. Убегает, а кровавый след за ним не тянется. Мы сейчас оперативно собираем все эти сообщения в одно досье, потому что не думаю, что это все вымыслы и бабушкины сказки.
Он подошел к краю стола, нажал на звонок и, прежде чем, поигрывая мускулами, вошел помощник, готовый исполнить любой его приказ, покосился на ас-Саиди:
– Все это ради типографии или все-таки папочку собираешь для журналистского расследования?
– Да я тебя зашел проведать, брат! Какая там типография! Ну их, этих бандитов!
Они рассмеялись. Махмуд не сдержался и тоже захихикал.
Вечером, лежа на кровати в гостиничном номере, Махмуд ас-Савади включил диктофон и начал наговаривать свои наблюдения:
– Ну и дела! Ас-Саиди будто высмеивал то, чем занимается его товарищ. Издевался над всеми этими духами и гаданиями. Очевидно, что встреча была затеяна ради покупки типографии. И что-то ему удалось разузнать. Ведь не стал же он спорить с полковником, наоборот, вроде даже был удовлетворен его ответом. Скорее всего на этих встречах он получает какую-то обнадеживающую информацию, поэтому и передвигается так спокойно по улицам Багдада. Он не боится за свою жизнь не потому, что он такой бедовый или бесшабашный, он уверен, что с ним ничего не случится.
О гражданской войне они говорили так, будто это фильм, выход которого на экраны они с нетерпением ждут. Да еще хохотали. Наверняка знают, что не все так плохо. По крайней мере для меня, пока я остаюсь при ас-Саиди.
Ас-Саиди – исламист, а его приятель – баасист. Бывший исламист, за время эмиграции он кардинально изменился. Полковник тоже из бывших, бывший партиец. Между ними крепкая связь. Они старые знакомые и, похоже, до сих пор близкие друзья. Только вот почему ас-Саиди смеялся над ним по дороге обратно? Над этим ароматом яблока, который распылялся каждую минуту из флакона, прикрепленного к стене. Шутил, что баасисты неравнодушны к яблокам… Такой специфический запах имели химические бомбы, которые сбрасывали на Халабджу…
О, господи… К чему он потащил меня все это слушать?.. Я расспросил Абу Анмара о попрошайках, и он сказал, что, действительно, было такое. Все в квартале уже знают. Жители напуганы, ждут чего-то плохого. Потому что тот, кто убил бедолаг, прославившихся своей смертью, а не жизнью, сначала хладнокровно удавил каждого из них, а потом, чтобы навести ужас на жителей, придумал прицепить руки одного к шее другого…
– Есть такие китайские иглы, если воткнуть их в определенные точки на шее, в плечо, спину, позвоночник, мышцы деревенеют и все тело скручивается, можно даже умереть… Их могли так убить…
– Попрошаек? Не смеши…
– Да, попрошаек…
– Без них будет скучно на перекрестках. Кто будет развлекать нас в толпе? Таксисты точно расстроятся… Ах-ха-ха… – рассмеялся ас-Саиди, когда машина остановилась у поворота на Седьмую улицу, где жил Махмуд.
Он спросил, браться ли ему за материал, и ас-Саиди ответил:
– Найдем что-нибудь поувлекательнее… Забудь про этих побирух…
Махмуд вышел из машины в плохом самочувствии. Внутренности скручивало от переедания, из головы не выходили все эти разговоры, которые велись за ломившимся под тяжестью блюд столом. В честь своих друзей-журналистов полковник Сурур закатил знатный ужин. Чего только не подавали, за исключением алкоголя. Махмуд догадывался, что полковник боялся запятнать свою репутацию перед начальством. Должность у него была очень деликатная. Он шпионит за людьми, но за ним тоже ведут наблюдение и передают информацию наверх, откуда до сих пор смотрят на него с подозрением из-за того, что в недалеком прошлом он служил режиму. От работы его не отстраняют, потому что он профессионал и на хорошем счету у американцев.
Поделиться книгой: