Помоги проекту - поделись книгой:
Мур хорошо помнил первые посещения Страны и был твердо уверен, что тогда дороги его и Нечто не пересекались. Странные ощущения появились лишь на шестое или седьмое посещение. В тот раз Мур блуждал по джунглям, глубоко увязая в мокрой земле и старательно обходя усики ядовитых лиан, свешивающихся с деревьев, и вдруг почувствовал чье-то присутствие рядом. Мур замер. Неизвестное существо не выдавало себя ни звуком, ни запахом, ни движением, но тем не менее Мур был убежден, что кто-то находится рядом с ним, видит каждый его шаг, слышит каждое произнесенное им слово и остается в тени.
Многих обитателей Страны Мур рассмотрел во всех подробностях, других видел лишь мельком, третьих только слышал, но даже и о них он мог составить себе какое-то представление на основе издаваемых ими звуков. Когда же дело касалось Нечто, у Мура не было почвы даже для догадок, и это было самым страшным.
В то, первое, появление Нечто Мур еле ощутил его присутствие, но с каждым новым посещением Страны все явственней становилось чувство его близости. Оно пряталось за скалами в горах, растворялось во влажном воздухе джунглей, поднималось испарениями над поверхностью болот.
Нервы Мура были уже на пределе, но он как наркоман снова и снова стремился в свою Страну, не отдавая себе отчета, чем это может ему грозить.
Лифт остановился на девятнадцатом этаже, и, пройдя длинным коридором, Мур очутился в знакомой ему лаборатории, где его уже ждал профессор Ретт. Кресло, похожее на стоматологическое, «шлем» из проводов и электродов, стоящая вдоль стен аппаратура с экранами, кнопками и тумблерами — все было как обычно, и даже легкая дрожь, внезапно охватившая Мура, была, скорее всего, лишь признаком азарта — азарта исследователя, писателя, человека.
Однако было в лаборатории и нечто новое — вместо привычного Муру ассистента Лапа профессору помогал невысокий темноволосый молодой человек с карими глазами, восхищенно смотревшими на Мура — ассистент Боул, как представил его профессор.
Выполняя привычную процедуру, Мур снял пиджак, отдал его Боулу и, расстегнув запонку с бриллиантом на правом рукаве рубашки, слегка засучил рукав. Снова какая-то трепетная дрожь овладела им, сердце, словно сжатое стальной рукой, затрепыхалось в груди, участилось дыхание.
— Пульс учащен и давление повышено, — сказал профессор Ретт, снимая щуп прибора с запястья Мура. — Как Вы себя чувствуете?
— Великолепно, — солгал Мур. — Просто я прошел пешком два этажа.
Подойдя к креслу, Мур удобно устроился в нем и услышал слегка дрожащий от волнения голос Боула:
— Господин Мур, я восхищаюсь Вашим талантом. Все Ваши книги пронизаны просто дьявольским ужасом. Не могли бы Вы дать мне автограф?
Откуда-то сбоку вынырнула «Зловещая долина» — последняя книга Мура — с лежащей на ней авторучкой.
— Дьявол — младенец по сравнению с монстрами, которых я вижу, — снисходительно улыбнулся Мур. — Дьявол был рожден сознанием человека, а мои видения возникли еще в мозгу тираннозавра. А автограф будет после опыта.
Мур привык к таким знакам внимания со стороны своих поклонников, и они уже нимало его не трогали.
— Обычный режим? — спросил профессор, закрепляя на голове Мура «шлем», и вновь писатель почувствовал необъяснимое волнение, захлестнувшее его.
«Что за черт? — раздраженно подумал он. — Может, отказаться?.. Ну нет, этого еще не хватало. А вот нервы никуда не годятся, надо обратиться к врачу.». Все эти мысли пронеслись в голове Мура с быстротой молнии; вслух же он сказал лишь одно слово:
— Да.
Через несколько мгновений Мура охватил мрак.
Когда тьма рассеялась, Мур обнаружил себя бредущим через джунгли. Ядовитые лианы свешивали свои усики, громко хлюпала под ногами грязь, горячие испарения так насыщали воздух, что взгляд проникал не более, чем на десять метров. Пройдя немного, Мур увидел у себя под ногами маленьких желтых змеек. Значит, где-то поблизости их жилье. Он поднял глаза и осмотрелся.
На одном из деревьев, метрах в пяти слева, он увидел две массы — белую и желтую. Белая, плотно охватив ветви, была неподвижна, желтая же беспрестанно меняла свой объем и форму — то растекалась по стволу, то стягивалась в ком. По прежнему опыту Мур уже знал, что это гнездо змеек. Белая масса — их яйца, прикрепленные к дереву клеем, желтая — они сами, змейки-убийцы, охраняющие яйца и ищущие добычу. Снова переведя взгляд на ноги, Мур обнаружил, что несколько крохотных желтых созданий уже ползет по его сапогу. С остервенением раздавив их другой ногой, он повернулся вправо и побрел прочь от мерзких, отвратительных ему исчадий ада.
Не пройдя и нескольких шагов, Мур наткнулся на скелет какого-то животного. Глаза его расширились, сердце забилось сильнее, по всему телу пробежала мучительная дрожь. Он узнал этот скелет, узнал по переломанной задней лапе. Он уже был здесь — в тот день, когда впервые ощутил присутствие Нечто. Оглянувшись по сторонам, Мур ринулся вперед. Преодолев таким образом метров двадцать, Мур остановился, тяжело дыша. Сердце готово было выскочить из груди, по спине лился пот. Горячий влажный воздух, попадая в легкие, не приносил облегчения, и, с трудом переводя дух, Мур подумал: «Нет, так я долго не протяну». Кое-как отдышавшись, он двинулся дальше.
Внезапно — или это ему только показалось? — Мур услышал тяжелый вздох, разнесшийся над джунглями. Во вздохе этом была такая безнадежная тоска, что Мур, несмотря на жару, похолодел. Это была тоска хищника по пище и тоска жертвы, сознающей, что ей не уйти от погони, тоска, смешанная со страхом, тоска, отзывающаяся холодом в желудке, тоска, заставляющая волков выть на луну, а людей — накладывать на себя руки. В этом вздохе было то, что будило дремлющих в юрских болотах динозавров, то, что заставляло жаться к костру пещерных людей, то, что вызывало неосознанный ужас во всех сердцах.
Остановившись, Мур стал прислушиваться, но вздох (или галлюцинация?) больше не повторился. Ни звука не было слышно в этих джунглях, кроме тяжелого дыхания Мура, стука его сердца и нестерпимого звона в ушах. И тем не менее — ошибки быть не могло — Мур ощущал Нечто, оно было ближе, чем когда-либо, казалось, на расстоянии вытянутой руки.
Мощный бросок адреналина в кровь немедленно отозвался во всем теле — от головы до ног. Дико оглянувшись, Мур повернулся и зачем-то стал пятиться спиной вперед, затем опять повернулся и бросился бежать, упал, споткнувшись о корень, лицом в грязь, и лежал так, боясь поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Нечто, которое — он это знал — стоит сейчас прямо перед ним.
— Пульс поднялся до ста, — ассистент Боул сидел в глубоком вращающемся кресле перед экраном и заинтересованно изучал показатели жизнедеятельности Мура. — Давление — сто сорок на восемьдесят пять.
— Это нормально, — не отрываясь от своего занятия, отозвался профессор Ретт, склонившийся над микроскопом. — У него каждый раз бывает хуже. Впрочем, это неудивительно: с такими-то снами.
На несколько минут в лаборатории воцарилось молчание.
— Пульс сто двадцать, — снова сообщил Боул.
— Дайте знать, если поднимется до ста сорока.
— Хорошо, профессор.
Теперь тишина в лаборатории уже не была полной: она нарушалась частым тяжелым дыханием Мура. Подержавшись немного на ста двадцати, пульс снизился, затем стал резко расти. Когда он дошел до ста сорока, Боул окликнул профессора. В тот миг, когда Ретт встал из-за стола, пульс равнялся уже ста пятидесяти и продолжал стремительно учащаться. Мур стал дышать со всхлипами. Лицо его исказила гримаса ужаса. Приняв решение прекратить опыт, профессор Ретт нажал большую красную кнопку на пульте. В тот же момент нечеловеческий, поистине безумный ужас отразился на лице Мура; писатель широко раскрыл глаза, изогнулся всем телом, открыл рот, словно желая что-то сказать, и внезапно обмяк. На экране засветились нули.
ПАЛОМНИК
Должно считать истинным то, во что веруют повсюду, всегда и все.
Странник шел, опираясь на корявый дорожный посох. В босые ступни впивались острые камешки, но он не замечал их, как не замечают что-то привычное — шум листьев или небо над головой. Всклокоченная борода и длинные нечесаные волосы развевались под порывами свежего осеннего ветра. Все больше признаков приближения родины встречалось по дороге: теплее становился климат, одни породы деревьев сменялись другими, и усыпа́вшие землю камни уступали место мягкому травяному ковру. Да и сам воздух был напоен запахами, знакомыми с детства, запахами, не замечаемыми дома, но столь ощутимыми после долгих скитаний, запахами, преследующими даже в самых отдаленных уголках мира.
Солнце светило ласковее, и звонче журчала вода в многочисленных ручьях, но страннику, казалось, не было до этого дела: он шел, нахмурясь, отбивая посохом четкий ритм своих шагов, и чем больше он приближался к дому, тем мрачнее и угрюмее становилось его лицо. Но не пройденное расстояние было тому причиной, нет — странника одолевали тяжелые раздумья. За долгое время пути он научился думать на ходу, уносясь мыслью и к небесному куполу, и в земные недра, следя в то же время за дорогой, чтобы не угодить в яму и не попасть в лапы хищным зверям. Сейчас странника занимали воспоминания о прошлом и думы о грядущем.
«На расстоянии восемнадцати тысяч анов на север находятся священные горы Бала, — говорилось в древних преданиях. — Высотой они до неба, в длину же бесконечны. Горы Бала находятся на самом краю мироздания; за ними нет ничего, только пустота. Оттуда пришли наши предки, где они жили весело и счастливо. Всем хватало еды, и никто не зарился на чужое, и все были довольны, пока не пришли злые духи. Они нагнали холод, и люди обратились к богам, спрашивая их совета, и боги сказали: идите на юг, и найдите долину, удобную для жилья, и живите там, пока не будет вам знамения от нас.»
Слова эти, простые и безыскусные, как и положено словам Истины, были с детства знакомы Ману, как были они знакомы всем его соплеменникам. Сотни лет племя жило на теперешнем месте своего обитания, где приходилось трудиться с утра до вечера, чтобы добыть хоть какое-то пропитание и где постоянно угрожали набеги воинственных соседей. В реках водилась рыба, а в лесах — дичь, но слишком мало, чтобы можно было без особых хлопот накормить всех досыта, поэтому племя жило в постоянном страхе голода. Жило и мечтало о возвращении к подножию священных гор Бала, где благодатная земля рожала все, что нужно для безбедного существования и где меж двух высочайших вершин мира лежала долина, в которой обитали добрые боги, оберегавшие племя от всяческих невзгод.
Однажды — Ман помнил события этого вечера так ясно, как будто это было вчера — в небе появилась яркая хвостатая звезда, наводящая страх своим необычным видом. В ту же ночь Ман увидел сон, в котором великий бог Ур призвал его к себе из заоблачных высот.
«Хвостатая звезда — это знамение, посланное нами племени, — сказал Ур, и звуки его голоса, словно раскаты грома, неслись надо всем миром. — Злые духи, принесшие холод, были сильны, и поэтому битва затянулась. Но теперь мы победили, и священная земля вновь свободна от духов. Племя должно вернуться к горам Бала, но для этого нужен вожатый. Мы выбрали тебя. Завтра же утром отправляйся в путь и иди все время на север, пока не достигнешь священных гор, потом вернись назад и той же дорогой приведи племя к горам Бала.»
Благоговейный восторг, смешанный с безграничной благодарностью, переполнили Мана, он стал задыхаться от счастья и от избытка чувств проснулся.
В окно его хижины заглядывало ласковое летнее солнце, и его веселые лучи словно подтверждали: да, сегодня у тебя великий день. Чувства переполняли Мана, теснили ему грудь, толкали то в одну, то в другую сторону, заставляли бесцельно ходить из угла в угол, не позволяя оставаться на одном месте. Все случившееся с ним этой ночью было столь необычным, что Ман совершенно растерялся и, кроме каких-то судорожных бессмысленных движений, ничего не мог предпринять. Наконец лихорадка первого возбуждения прошла, и Ман сделал то, что должен был сделать сразу же после пробуждения: отправился на окраину деревни, где в своей просторной хижине жил старый седой жрец.
Выслушав Мана, жрец пал ниц перед находящейся в хижине каменной статуей Ура и принялся на удивление молодым и сильным голосом распевать восхваления, дошедшие из невообразимой глубины веков — от предков, которые (подумать только!) пели их не перед мертвым изваянием, но перед самим Ведающим Судьбами. Окончив свои славословия, жрец принес богу жертву, спалив перед идолом несколько костей животных, и только тогда повернулся к Ману.
— Тебе выпала великая честь, — сказал жрец. — Сотни лет мы ждали этого дня, и вот боги выбрали тебя исполнителем их воли. Я благословляю тебя на этот трудный путь, и помни: где бы ты ни находился, вся сила племени будет с тобой.
Провожать Мана вышло все племя, от мала до велика. Попрощавшись со всеми вместе и с каждым в отдельности, Ман в последний раз окинул взглядом деревню и бодро зашагал по тропинке, ведущей на север. На душе у него было спокойно и радостно.
Горы Бала открылись Ману внезапно, едва он поднялся на очередной холм. Вначале Ман не поверил своим глазам, но потом, вспомнив все, что говорилось в преданиях, понял, что он не ошибся или, вернее, ошибся не он.
Вот уже около месяца шел Ман на север, удивляясь похолоданию климата и обеднению растительности, вспоминая слова преданий: «Круглый год там царит лето, и нет надобности в толстых одеяниях. Там растут деревья высотой с гору и кусты высотой с дерево, и приносят много плодов, и хватает их для насыщения и людям, и зверям, и птицам.» Между тем становилось все холоднее и все труднее было добывать еду, но Ман упорно шел вперед, веря, что там, у подножья гор, его ждет священная земля его предков.
И вот, после долгих скитаний, он стоял у гор Бала, рассматривая их разочарованным взглядом и лелея в глубине сердца надежду, что все-таки он ошибся и священные горы находятся где-то там, дальше, понимая в то же время, что ошибки быть не могло. Слишком точно были указаны в преданиях все приметы пройденного им пути и все признаки растянувшейся сейчас перед ним самой заурядной горной цепи. Вот скала, похожая на человека, а вот проход, ведущий на ту сторону гор — в пустоту, а вот, в середине, между двумя самыми высокими вершинами, — долина бессмертных. Ну что ж, если горы Бала оказались самыми обыкновенными горами, похожими на те, что окружают его деревню, по крайней мере он увидит богов, попросит их, чтобы они вернули племени его священную землю. Краткий миг нерешительности был преодолен, и Ман твердыми шагами направился ко входу в долину богов.
Узкий проход между скалами расступился, и Ман оказался в долине, где, по преданиям его племени — Ман уже не знал, стоит ли им верить, — обитали великие боги.
Изнутри долина выглядела еще более неприглядно, чем снаружи, и куда менее красочно, чем ее описание в преданиях. Не было здесь ни травы «в четыре пальца», ни могучих деревьев, ни наслаждающих слух своим пением райских птиц — только серые камни да пробивавшиеся кое-где сквозь них чахлые кустики, которые и зеленью трудно было назвать — настолько бледен был их цвет, делая эту жалкую растительность еще более неказистой.
Слева в отвесной стене, ограничивающей долину, зияла черная дыра: там находился вход в пещеру — жилище великого Ура. Уже почти совсем не веря в успех своего предприятия, Ман побрел туда, еле переставляя ноги.
Пещера встретила его мраком и мертвой тишиной. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, Ман огляделся по сторонам. Он находился в небольшом зале почти правильной круглой формы. С одной стороны зала пробивался свет — там находилась щель, через которую Ман и попал в пещеру. Противоположная сторона терялась во тьме.
Приглядевшись, Ман увидел у стены несколько факелов, сложенных кучкой. Пошарив рядом с ними рукой, он обнаружил и два камня, высекающие при ударе друг о друга искру. Факел удалось зажечь быстро, и он ярко вспыхнул, заставив Мана зажмуриться и осветив покрытые одними и теми же рисунками стены. Ману были знакомы эти изображения — так люди его племени представляли себе Ура. Свет факела выхватил из темноты не только рисунки, которые интересовали сейчас Мана меньше всего, но и ведущий в глубь горы проход в дальнем, суживающемся конце пещеры. Прихватив посох, Ман нырнул в темноту.
Проход оказался очень узким и низким, и идти приходилось согнувшись в три погибели, но даже в таком положении спина и бока часто ударялись о выступы на потолке и стенах прохода. Вдобавок посох то и дело цеплялся за стены и вклинивался между ногами, словно пытаясь помешать своему владельцу проникнуть в святая святых мироздания — в обитель великого Ура. Наконец, проход стал расширяться и вылился в зал немногим больше первого. Здесь-то, по преданию, и стоял трон, на котором восседал Ведающий Судьбами.
Страстно желая увидеть того, по чьему зову он явился сюда, презрев долгий путь и многочисленные препятствия, и боясь в то же время, что оправдаются его самые мрачные предчувствия, Ман бросил взгляд вперед. Взору его предстал каменный идол, невозмутимо сидящий на каменном же троне перед кучкой обугленных костей. Весь путь оказался напрасным. Подобного идола, и еще более тонкой работы, Ман мог увидеть в родной деревне, и даже кости перед изображением лежали точно так же. Как завороженный, Ман стоял и смотрел на непроницаемое лицо бога, словно еще на что-то надеясь. Между тем факел начал потухать, и Ман принялся выбираться из пещеры. По ту сторону гор Ман не стал заглядывать, поскольку знал уже, что никакой пустоты там не обнаружит.
Деревню Ман увидел вечером. Остановившись на высоком обрыве, под которым лежала долина с несколькими десятками деревянных крытых соломой хижин, он долго смотрел на эту столь часто виденную, но не потерявшую своего очарования картину. Лучи заходящего солнца косо падали на долину справа, и казалось, что незатейливые домишки сделаны из чистого золота.
Как мало нужно человеку для счастья и как трудно бывает порой это понять! Зачем было идти за многие тысячи анов, ища призрачный рай, когда настоящая священная земля — вот она, как на ладони? Да, здесь много трудностей и приходится работать от восхода до заката, но как приятно вечером после тяжелого дня сидеть в кругу соплеменников, ощущая приятную усталость в натруженных руках!
С одной своей миссией Ман не справился, но теперь у него есть другая — открыть людям глаза на красоту и щедрость их земли, научить их жить сегодняшним днем и радоваться жизни, а не проводить короткое свободное время в бесплодных мечтах об утерянном рае.
Эта мысль придала Ману силы, и он запрыгал с камня на камень, стремясь засветло добраться до деревни.
На площади в центре деревни собрались все мужчины племени. Ман только что закончил свой рассказ, и теперь на площади воцарилась мертвая тишина. Даже ветер утих, словно пораженный небывалой вестью. Первым нарушил молчание жрец.
— Нет более тяжкого преступления, чем ложь, — сказал он, выйдя на середину круга, где совсем недавно стоял Ман. — И нет более тяжкого преступления, чем святотатство. Когда же эти страшные преступления сочетаются в одном деянии одного человека, они усиливают друг друга, усугубляя тем самым вину злоумышленника и ужесточая наказание ему. Лжец и богохульник достоин смерти!
Как ни зловещ был голос жреца, Ман вздрогнул от неожиданности, услышав последние слова. Смерть лишь за то, что он сказал правду, за то, что раскрыл людям глаза! Но мнение жреца не было еще окончательным приговором, сейчас все зависело от того, что скажут мужчины племени. Оставалась еще надежда…
— Да будет так! — раздался голос справа от Мана, и Ман, резко обернувшись в ту сторону, попытался рассмотреть, кому он принадлежал.
— Да будет так! — послышалось уже слева.
— Да будет так! — Да будет так! — неслось со всех сторон, и Ман понял, что надежды его растаяли, как дым в сухом морозном воздухе.
… На следующее же утро для Мана все было кончено.
Белов Александр Александрович
ГЛАВНОЕ СОКРОВИЩЕ
1. Тихо. Тишина была непостижимая и невероятная. Если бы мудрейший Аххх не имел привычки к точным формулировкам, то он мог бы назвать эту тишину абсолютной. Но абсолюта не бывает вообще и, в данном случае, в частности. Как и не было тишины. Ласковый фон Матери Звезды, нежный, лёгкий шорох песка, находящегося в вечном движении и… всё? И больше ничего? Аххх ощутил легкий укол незнакомого чувства, которое любое мыслящее существо назвало бы удивлением. Любое, но не Гхаты. Гхаты вообще не были знакомы с такими понятиями как чувства и эмоции. Он постарался растворить в себе незнакомое состояние и приступил к холодному анализу. Что-то было не так. Нарушился привычный, миллионы лет назад установленный порядок. Тишина — вот что было непривычно. Аххх задал вопрос: почему? И не получил ответа. Ему никто не ответил! Такого не было никогда!!! Гхаты, как раса, были малоподвижны, предпочитая физическому движению движение мысли. Веками, не сходя с места, предавались они размышлениям и дискуссиям. При этом, расстояние между собеседниками не имело никакого значения. Разговоры шли на уровне мысли, на уровне сознания. И вот, сегодня, когда мудрейший Аххх собрался продолжить старый, как мир, спор с достойнейшим Исссом, тот не ответил. Впрочем, это было неудивительно. Старик слишком долго жил и мыслил и, вполне вероятно, наконец, решился уйти в распад. Но, однако же, Аххх не отметил больше ни одной мысли. НИ ОДНОЙ! Такого быть просто не могло. Неужели, подумал он, Гхатов больше нет? Подвергнув эту мысль анализу, Аххх ещё раз позвал, но и в этот раз ответом ему были шёпот Звезды и шорох песка. И тут наступило непонятное состояние, которое любое мыслящее существо назвало бы страхом…
2. Страх… Страх и невероятная усталость. И то и другое на грани потери сознания, на грани смерти. Страхом было пропитано всё — вечно движущийся песок, безжалостно палящая звезда, неумолимо-недоступный горизонт. Шаг за шагом, держать лыжи, держать равновесие. Если упасть, подняться шанса уже не будет. Впрочем, плевать на страх, плевать на усталость. Согласно навигатору, до гнезда оставалось всего-навсего восемнадцать километров. Мелочь, пустяк, какие-то плёвые восемнадцать километров… Но! Не в скафандрах высшей защиты, под безжалостно поливающим убийственной радиацией голубым гигантом. И не пешком, даже не просто пешком, а на песчаных лыжах, по песку, находящемуся в вечном движении. И, особенно, когда за спиной привязана телега с кислородом, а за плечами уже триста восемьдесят шесть километров пути.
Двое шли из последних сил к своей последней надежде, надежде разбогатеть быстро и гарантировано. Когда-то, давным-давно этот планетоид был просто раем для старателей. Какой-то бродяга обнаружил его в стороне от торных дорог, облетел пару раз, сделал несколько фотографий, зафиксировал координаты и — благополучно всё забыл. Ещё, через какое-то время, один нудный архивариус, разгребая очередные завалы, натолкнулся на эти фотографии. Отчёт, посланный наверх, произвёл фурор! На снимках были обнаружены гнёзда алмазов невероятных размеров. В обстановке секретности, на планетоид были посланы несколько экспедиций, которые пропали без следа. Как обычно бывает в таких случаях, информация просочилась везде, куда только смогла, и на планетоид, который кто-то, не найдя ничего лучшего, назвал «Эльдорадо», посыпались орды старателей.
Тут то планетка и проявила свой отвратительный характер. Экспедиции пропадала одна за одной, не успев даже подать сигнал бедствия. Но, человек не был бы человеком, если бы не мог пролезать в любое игольное ушко. Выяснилось, что корабли просто тонули в песке, который был текуч даже более чем жидкий гелий. Далее обнаружились несколько кристаллических островков, на которые можно было сажать корабли. А как двигаться по песку придумал неизвестный то ли гений, то ли безумец. Впрочем, одно не исключает другое. Идти приходилось пешком, на обыкновенных, правда, адаптированных под песок, лыжах. Поначалу всё было хорошо, тем более, что каждое гнездо обозначал огромный чёрный валун, лежащий (Лежащий? Как это было возможно? И, тем не менее), на этом, вечно двигающемся, песке. Что было интересно, и, наверное даже важно, все эти громадные камни были, по крайней мере визуально, абсолютно одинаковы. Но… обёртка — лишь приложение к конфете.
Количество мгновенно разбогатевших космических бродяг выросло неимоверно. Никакие запреты не действовали. Да и как можно было запретить рискнуть жизнью во имя невероятного богатства — двадцать четыре идеально ограненных бриллианта в двадцать пять тысяч (!!!) каратов! Одного такого «камешка» весом почти пять килограммов хватило бы на год содержания среднеразвитой планеты. Продолжалось всё довольно недолго. Человеческой натуре свойственно доводить свои желания до абсурда.
Сначала выгребли все близлежащие гнёзда. Затем поход к каждому последующему становился всё длительнее. И хотя количество жертв возрастало, останавливаться никто не собирался. До тех пор, пока сокровища не кончились. Ещё лет, примерно, тридцать — сорок сюда прилетали отдельный сорвиголовы, в надежде сорвать джек-пот. Но — увы! Эльдорадо иссяк. Прошло много лет с тех пор. Двум авантюристам, пролетавшим мимо, случайно взбрело в голову, что неплохо было бы наведаться к старым старательским рудникам. Какова же была их радость, когда они обнаружили на планетоиде огромный чёрный валун, а рядом с ним — о радость! — большое гнездо алмазов.
И вот сейчас эти два безумца, поминутно рискуя, буквально ползли вперёд, обуреваемые жаждой одного — СОКРОВИЩ! Единственное, что они знали, но не придавали этому значения, это то, что сокровище было последним…
3. Аххх вернулся мыслями к далёкому прошлому, когда он, будучи ещё совсем юным, впервые вступил в полемику с величайшими умами Вселенной. Ещё будучи в зародыше, он впитал в себя всю мудрость своего народа и, со вступлением в свою высшую ипостась, был полностью готов к ведению длительных дискуссий о вопросах мироздания. Долгие века, нежась в лучах Матери Звезды, он умножал мудрость своей цивилизации, внося свой, неповторимый вклад во вселенский порядок и гармонию.
И вот теперь, оставшись в полном одиночестве, он переключил своё внимание на двадцать четыре дремлющих разума, которые были частью его самого. Аххх был удостоен чести породить себе подобных. Это был ответственный шаг и не каждый был готов принести часть себя в жертву Разуму. Благодаря неординарному уму, он был удостоен такой чести и с радостью её принял. Обращаясь мысленно к зародышам, Аххх неожиданно ощутил прилив незнакомого доселе чувства. Чувства, которое обычное существо называет — нежность.
4. Двое, в скафандрах, всё ближе и ближе подходили к гнезду алмазов. Близость к богатству придавала сил. Даже не вспоминалось то, что ещё столько же топать обратно, но уже с грузом сокровищ. Четыреста с лишним километров… плевать. Как говорится — своя ноша не тянет. Затуманенный мозг отмечал только одну странность. Все материалы про Эльдорадо говорили о большом количестве одинаковых огромных, чёрных валунов. Тут же горизонт был девственно чист, не считая медленно приближающегося чёрного пятна. «Или врали, или все каменюки утонули. Третьего не дано». Время шло, камень был уже на расстоянии вытянутой руки, около него сверкнуло радугой. Предвкушая немыслимое богатство, оба зажмурились.
5. Такие же сотрясения песка Аххх ощущал и раньше, но тогда это было далеко и не представляло интереса. Теперь же волна была мошной. Где-то, очень близко, гхат ощутил слабый признак мысли. Она была нечеткой и расплывчатой, словно у зародыша, на грани перехода. Обострив рецепторы до предела, Аххх попытался проанализировать новую информацию. Но мысль была слишком быстра и хаотична. Новое чувство посетило наимудрейшего. Чувство, которое любой из нас назвал бы любопытством. Предав анализу полученную информацию, до краёв наполненную эмоциями, Аххх ощутил ещё одно, доселе неведомое чувство, именуемое недоумением. Мысли были примитивнее шуршания песка и разобраться в них существу, достигшему вершин мудрости, поначалу казались невозможным. Новые носители разума оперировали понятиями абсолютно неизвестными мудрейшему. Постепенно мысли становились всё чётче, пока не достигли апогея. Эти существа были рядом. Аххх очень осторожно проник внутрь их разума, трансформируя их мысли в знакомые ему образы.
То, что он увидел, потрясло его до глубины разума! Новое чувство затопило всю его сущность. Чувство, которого он не знал, но которое носило название — ярость! Эти носители разума явились сюда с одной целью — лишить Гхатов их последней надежды на возрождение. Чтобы не ощутить полного одиночества, Аххх принял решение — немедленно уйти в распад!
Обычно, гхаты умирали тихо, рассыпаясь первородным песком. Но на этот раз всё произошло немного иначе…
6. Когда люди, уже наклоняясь над гнездом, были готовы уложить алмазы в специальные гнёзда на телеге, валун вдруг взорвался, опрокинув обоих. Диких воплей никто и никогда так и не услышал. В текучем песке всё тонет очень быстро и без следа.
7. А внизу, под ласковыми лучами Матери Звезды, сверкающие всеми цветами радуги зародыши стали постепенно темнеть. Медленно погружаясь в песок, они ждали своего часа. Часа, когда, по прошествии времени, они снова поднимутся на поверхность, подставляя свои гладкие, чёрные тела животворным теплу и свету, и будут вести свои нескончаемые дискуссии и размышления.
ПОДАРОК
Поделиться книгой: