Помоги проекту - поделись книгой:
— Говорил, не надо бежать! — страдальчески всхлипнул Иван Федорович, попытавшись пошевелиться и сразу же почувствовав острую боль во всем теле. — Ну чего добились? Чего теперь с нами будет?
— Расстреляют, и все, — жестко обрезал Сергей. — И раньше бы расстреляли.
— Скорее бы уж, — раздался еще чей-то голос.
— А это кто? — беспокойно заворочался Иван.
— Еще наших взяли, двое из нашей бригады и один пехотный. Пятеро нас теперь. Может, и еще кого добавят.
— Товарищ замполит… — раздался еще чей-то голос.
— Тише ты! Сергей Андреевич я. Ясно? — резко оборвал говорящего Сергей. — Что вам, боец?
— А давно вас взяли?
— Вчера. Мы вот сбежать попробовали, да не успели, вас не вовремя доставили, — с горечью проговорил Сергей.
— А как думаете, скоро нас того? А? — Голос был молодой и чуть испуганный, мальчишеский голос.
— Не бойтесь, солдат. Не надо смерти бояться. Жизнь иногда страшнее, — мягко ответил ему Сергей. — А главное, врагу свой страх не показывай, помни, кто ты есть, советский солдат. Гордо иди, хоть на расстрел, хоть на парад, если вдруг доживем.
Кто-то безнадежно хмыкнул в углу.
— Отвоевались. Лучше б уж в бою, чем так вот, сидеть и ждать, когда эти сволочи тебя к стенке поставят.
— Может, и лучше, а может, и нет. Кто судьбу наперед знает? — проговорил Сергей. — Вы вот что, комсомольцы и партийные есть?
— Я комсомолец, — раздался прежний молодой голос.
— И я.
— Спрячьте свои комсомольские билеты, хоть в солому заройте, — посоветовал Сергей.
Зашуршало.
— Иван, твой партбилет где?
— Нету, потерял, в лесу, наверное, — соврал зачем-то Иван Федорович, хотя на самом деле в щель возле пола засунул, вчера еще, потому что запомнил, что Сергей про документы свои ему рассказывал.
Комсомольцы соломой зашуршали, а Сергей поближе к Ивану Федоровичу придвинулся и зашептал:
— Послушай, Иван. Если выживешь, я крест, пока ты меня из подкопа не вытащил, закопал под стеной, между корнями какими-то, — торопливо зашептал в самое ухо.
— Какой еще крест?
— Тише ты. Тот самый, что кум у тебя отнял, тогда еще, в Екатеринбурге. — Иван Федорович аж дернулся всем телом от такого известия. Ну ты подумай, какая сволочь хитрая, Серега этот, и ведь молчал до последнего, сутки в этом проклятом сарае просидели, а он ни полслова!
— Да не дергайся ты. Я же говорил, что в НКВД служил. Вот и нашел твоего родственничка, решил за тебя поквитаться. Тебя-то тогда не отыскал. Крест у него отобрал, ну а самого как врага народа к ответу. Что с ним дальше было, точно не скажу, но, думаю, расстреляли, а может, в лагерь отправили, но это все равно что на тот свет. Так что посчитался я с твоим кумом. А крест у себя оставил. Не простой это крест, чудотворный, можешь мне поверить, а княгиню за границей и вовсе к лику святых причислили, я это точно знаю. Так что большая ценность.
— Зачем же ты его зарыл? — зло спросил Иван Федорович, чувствуя, как горит у него все внутри от горечи. Чудотворный крест, а Анфиса, а Дашутка маленькая, а Сережа? Младшего-то сына он, дурак, в честь товарища своего назвал, бывшего белогвардейского офицера, а теперь замполита Красной Армии Сергея Капустина. Очень им восхищался. А Капустин сволочью оказался последней. У Ивана Федоровича из-за этого креста, можно сказать, вся жизнь порушилась, семья померла. А он, гад…
— Тише ты! — еще раз цыкнул на него Сергей. — Что раньше не отдал, тут уж так вышло. Да и когда, если мы сутки как повстречались? А прежде я тебя погибшим считал, говорю же. И сроднился я с ним, он, можно сказать, частью меня стал. А бежать не удалось, подумалось, если расстреляют меня, он немцам достанется, а если все же выживем, все равно могут отобрать, вот и зарыл. Так что если кто-то из нас выживет, отроем. Понял?
— Сволочь ты! — не стал слушать его оправдания Иван Федорович. — Мой это крест был, мой!
Но Сергей его уже не слушал, отодвинулся и опять с молодыми бойцами заговорил, а Иван Федорович лежал, прислонившись головой к бревенчатой стене, и думал, думал о том, как его бывший дружок жизнь ему поломал.
Пришли за ними часов через пять, вытолкали из сарая прикладами. Вечерело уже. Погода была тихая, ветерок ласковый, солнышко садится. Бабье лето, одним словом. Так сердце защемило, так жить захотелось, вот этому солнышку радоваться, воздух этот вдыхать, что аж слезы из глаз полились.
Когда их в шеренгу выставили, немец вперед вышел в фуражке. Иван Федорович их звания плохо разбирал, штурманы там всякие и прочее. Но сразу видно, офицер. И на ломаном русском первым делом спросил:
— Коммунисты, комсомольцы есть?
Все молчат как один.
— Хорошо. В таком случае кто из вас хочет служить великая Германия? Кто приносить польза, того мы не расстрелять, — и свысока так на всех посматривает. Как на скотину или даже на свиней каких. — Кто может сообщить важный сведения, того мы не расстрелять.
И тут Иван сам не понял, что с ним стряслось, а только коленки вдруг подогнулись, рухнул он в ноги офицеру, чуть сапог не поцеловал, да тот вовремя ногу отдернул.
Про товарищей своих по сараю и не вспомнил, да и плевать на них хотел. Все одно покойники. Даже про сына своего не вспомнил, только о солнышке думал, да о том, как жить хочет.
— Господин офицер! Господин офицер! Я, я хочу служить! Хочу служить! — пытаясь заглянуть снизу вверх в глаза фашисту, бормотал Иван Федорович разбитыми губами.
— Что ты можешь делать для Германия? Что ты можешь делать для фюрера?
— Все! Все могу делать! — преданно тараща на фашиста заплывший глаз, второй и вовсе не открывался, заверял Иван Федорович.
— И зачем я тебя в том подвале не придушил? Сволочь! — раздался за спиной у Ивана Федоровича тихий, но ясный, полный презрения голос.
Сволочь?
— Господин офицер, среди них коммунист есть! Вот этот вот! — тыча пальцем в Сергея, со злобным, мстительным наслаждением выкрикнул Иван Федорович. Вот тебе, сука, за крест, за Анфису и услуги твои медвежьи, думал он с внезапно поднявшейся откуда-то из глубин души ненавистью. — Это замполит нашей бригады. Комиссар!
— Комиссар? Коммунист?
— Да! Да! А вот эти двое комсомольцы! — снова оборотился к своим бывшим товарищам Иван Федорович, и тут же кто-то дал ему ногой под самые ребра.
— Стоять! Не сметь! — тут же раздался окрик офицера. — Вы трое, выходить из строя! Вы будете расстреляны. Ты! — обратился офицер к оставшемуся в строю солдату. — Ты хочешь служить великая Германия?
— Да пошел ты… — лениво сплюнул на офицерский сапог невысокий, заросший светлой щетиной солдат с загорелым морщинистым лицом, его, Иванов, ровесник, и шагнул к тем троим.
— Ты будешь в них стрелять, — поворачиваясь к все еще стоящему на коленях Ивану Федоровичу, с тонкой довольной улыбкой сообщил офицер.
Ивана Федоровича подняли за воротник на ноги и вместе со всеми стали толкать в сторону рощицы на краю деревни. В стороне, ближе к домам, вдоль уцелевших изгородей жались бабы и ребятишки. Иван Федорович сперва их и не заметил. Да и пес с ними.
Пока вели к роще, свои от него брезгливо отодвигались. За рощей овраг оказался, глубокий, внизу каменистый, и вроде ручей какой-то бежал. Поставили всех на край оврага, а Ивана Федоровича в сторону оттащили и автомат в руки сунули, половина немцев в него целится, половина в Сергея с пацанами и в того солдата, что спастись не захотел.
Не доверяют, кисло подумал Иван Федорович. Ну и хрен с ним, главное, чтоб не убили.
Откуда-то сзади к нему подошел рябой мужичонка с повязкой на рукаве, полицай, сразу видно, и пристроился рядом.
Офицер встал в сторонке и коротко приказал:
— Стреляйт!
Рябой пихнул Ивана Федоровича в бок. Давай, мол. Иван Федорович вскинул автомат дрожащими руками, поднял голову и оцепенел от ужаса. На него смотрел Кирилл. Его Кирилл, сыночек его. Стоит и смотрит на него своими ясными серо-зелеными глазами, и взгляд у него, как у матери, ласковый, смешливый. У Ивана Федоровича даже губы задрожали.
— Сы-сыночек…
— Стреляйт! — раздался властный голос офицера.
— Ну чего раскис, жалко стало? Пали давай, а то самого сейчас в расход пустят. Или в штаны наложил? — раздался сбоку грубоватый, насмешливый голос. Иван Федорович гневно вскинулся на полицая, но наткнулся на наглый, холодный взгляд. А когда глаза отвел и снова на приговоренных посмотрел, то Кирюшку уже не увидел. Стоял перед ним молодой парнишка, худенький, курносый, коротко стриженный, с серо-зелеными презрительными глазами, а рядом стоял Сергей, друг его старинный. Да и не дружок вовсе, а так, знакомец, а еще точнее, вор и предатель. Подвал тот давнишний, в котором они на пару сидели, и прочее все уже быльем поросло, а вот крест, что этот подлец у него украл, — дело другое, все перечеркивает!
А Сергей стоял и смотрел на него открытым прямым взглядом, и не было в нем никакой злости, а только удивление безмерное и жалость, а может, и презрение. А только вскинул Иван Федорович автомат — и без дальнейших разговоров, очередью. Пока палил, успел заметить, как Серега на полсекунды раньше в овраг метнулся, пуля еще из автомата не вылетела, а он уже упал. Ну, и фиг с ним. Пусть. Даже если из оврага живым выберется, все равно сдохнет. Не здесь, так в лесу, а не в лесу, так свои же из политотдела к стенке поставят, если доберется, потому как из окружения и в плену был. Иван Федорович эти дела знает. У них в части, где он еще до ранения служил, один такой тоже чуть живой до своих добрался, после того, как с месяц у немцев прокантовался. Потом еще добирался по лесам да болотам. На одной клюкве да грибах. И вот дополз, да еще и не куда-нибудь, а в свою часть. А в этой части его как предателя под трибунал и к стенке. Потому как коммунист, да еще и командир роты. Вот так вот наградили. А тут замполит бригады… не, точно к стенке определят. И волноваться не о чем, и он вроде греха на душу не взял — глядя как завороженный на край оврага, утешал себя Иван Федорович. Стрелять за полтора года войны ему, конечно, много приходилось, но вот чтобы так… В упор, можно сказать, чтобы глаза видеть, — нет. Такого Ивану Федоровичу за всю жизнь не довелось, а потому стоял он и шевельнуться не мог, трясло его всего от пережитого ужаса, от ран да от голода.
— Ну чего встал? Давай автомат, пошли в комендатуру, оформляться, — дернул у него из рук автомат рябой полицай и повел от оврага. — Жить будешь у нас в избе, одежонку какую-нибудь подберем, а то весь в кровище, оборванный… — рассуждал его новый знакомец. — Меня Тарасом кличут, для тебя Тарас Игнатьевич. Ну а тебя как?
Так для Ивана Федоровича началась новая жизнь. Мерзкая, всеми презираемая, но жизнь. Сытая, пьяная, в общем-то, вполне себе счастливая. А того, кто ему глаза колоть пытался, он всегда мог в расход пустить. Тех первых, своих, забыть, правда, не мог, особенно мальчишку, что сперва Кирилла ему напомнил. А вот про Сергея он с тех пор не вспоминал и даже к оврагу не ходил проверять, сдох или выжил. И думать о нем себе запретил. Не из страха, нет, а просто… решил так, и все. Крест из-под корней, конечно, откопал, не сразу, а когда обжился в новой должности, опаску преодолел, и берег с тех пор как зеницу ока. Завернул в тряпицу чистую и всегда за пазухой носил, и чувствовал, как крест его теплом своим удивительным согревает, и Анфису с жалостью вспоминал. Успел бы он тогда в двадцатом году у кума первым крест отнять, может, и жива была бы. Логики в его размышлениях не было, толку тоже, что было, того не воротить. А крест он берег.
Глава 10
— Здравствуй, Федор, ну как Анечка? — входя в прихожую, тихо спросил Дмитрий Алексеевич, протягивая брату пакеты с фруктами.
Федор Борисович, крупный, загорелый, с жидкими завитушками седеющих кудрей, сразу как-то сжался и, прикрыв рукой глаза, покачал головой.
— Ну не может быть! — воскликнул, не сдержавшись, Дмитрий Алексеевич. — А как же израильская клиника?! Они же обещали?
— Мы отправили им анализы, результаты обследований, ну те, которые мы последний раз проводили, по их рекомендации. Они сказали, неоперабельно. — Чтобы не заплакать, Федору Борисовичу пришлось сцепить крепко зубы.
Ане, его младшей дочери, было всего двадцать четыре. У нее был рак. Неоперабельный.
— Спасти ее может только чудо! Чудо, понимаешь, Митя, чудо! — заглядывая в глаза Дмитрию Алексеевичу, воскликнул убитый горем отец.
— Федя, я видел ее вчера, говорил с ней. Но пойми, у нее два дня назад убили мужа. Надо отдать должное, она еще неплохо держится, — заметил Дмитрий Алексеевич и тут же спохватился. — Она видела его, знает, что муж им дорожил, и принимать поспешные решения не готова. Хотя, на мой взгляд, продать не против. Просто ей надо время разобраться с похоронами, а уж затем она будет заниматься финансовыми вопросами.
— Митя, у Ани нет времени! Ты понимаешь? У нее нет времени!
— Федя, я все понимаю, но заставить чужого человека я не могу, — с легким раздражением проговорил Дмитрий Алексеевич, но тут же опомнился. — Извини. Но я правда делаю что могу, а если рассказать Масловой все как есть, боюсь, она вообще может передумать.
— А как же твой план? Я имею в виду Сергея. Может, он приударит за ней? Ты же сам говорил, что она такая.
— Говорил, — вздохнул Дмитрий Алексеевич. — Сергей, чтобы помочь Ане, согласен хоть за жабой приударить, но я боюсь, что такой интерес к кресту наведет ее на ненужные мысли. Вспомни, чем закончился твой разговор с Масловым, твои откровенность и горячность? Если бы так не давил, возможно, крест был бы уже у тебя. Федя, я очень тебя прошу, возьми себя в руки. Поговори с отцом Серафимом, может, молебен или чудотворная икона помогут, а мы в это время поищем еще какую-нибудь клинику, кто знает… Например, в Швейцарии. Главное — не отчаиваться.
— Господи, Митя! О чем ты говоришь? Ты видел Анюту? Видел, какой она стала? Ты знаешь, какие у нее боли? А что с Ириной делается? Да она от горя в древнюю старуху превратилась. Если Анечка, не дай бог… Ира этого не переживет. А мне тогда зачем жить?
Слушать двоюродного брата было ужасно. У Дмитрия Алексеевича сердце от жалости сжималось. Но чем он мог помочь? Деньги? Увы, они уже не имели значения. Достать чудотворный крест? А чудотворный ли он? Или это просто семейная легенда?
Федору с Ириной, конечно, любая ниточка как спасительный канат, но вот Дмитрий Алексеевич не очень во все это верил. Хотя отказать в помощи отчаявшимся родственникам не мог. Да и Анюту было жалко до невозможности. Даже Лерка, уж на что легкомысленное создание и то последнее время ходит как пришибленная, к Ане чуть не каждый день заезжает, а потом ревет втихаря у себя в комнате.
— Я зайду к Анюте?
— Спит она сейчас. Пусть поспит. Лучше с Ириной поговори. Не ест совсем, исхудала, смотреть страшно, — проговорил Федор, который и сам за последний год стал больше похож на привидение, чем на человека. Поседел вон в одночасье.
— Ну что, пап, как там Аня? — выходя навстречу отцу в прихожую, спросила Лера.
— Плохо, детка. Израильская клиника отказалась проводить операцию. Говорят, слишком поздно.
— Ты видел их ответ? Может они ошибаются?
— Не знаю, Лера, они не первые, — тяжело вздыхая, проговорил Дмитрий Алексеевич.
Глядя на свою красавицу дочь, цветущую, здоровую, он вдруг истово, судорожно перекрестился. Спаси Господи от такого горя! Убереги ее!
— Папа! — с жалостью глядя на отца, воскликнула Лера и, обняв, чмокнула в щеку. — Что же они теперь будут делать?
— Не знаю. Дядя Федя все время твердит о чуде. По-моему, он надеется только на крест и ни на что больше. Возможно, его психика построила защитный барьер, или что-то в этом роде. Чтобы справиться со стрессом. Ты же знаешь, раньше он в такие вещи не верил. Хотя на что еще ему, бедному, надеяться, да и Ирине тоже? Только на Господа Бога.
— И как дядя Федя теперь собирается добывать крест? Маслова ведь убили, я сама в Интернете заметку видела.
— Никак, — резко проговорил Дмитрий Алексеевич. — Я сказал, что сам решу вопрос, чтобы он больше не вмешивался.
— Ну хорошо. А ты как собираешься его решать? — не отстала от отца Лера.
— Сегодня я разговаривал с вдовой Маслова, Инной Анатольевной. Предложил ей продать крест, но ей сейчас не до торговли антиквариатом. У нее похороны.
— Это та тетка, с которой ты разговаривал, когда я уходила, да? В сером костюмчике такая? Ничего. На наивную дуру не похожа, за так не продаст, а может, вообще не захочет, если пронюхает, в чем дело, — скептически поджав губы, заметила многомудрая Лера.
— Именно. Торопить ее опасно, а когда она сама изъявит желание обсудить мое предложение, понятия не имею, а у Ани каждая минута на счету.
— А ты говорил, что у них еще сын имеется взрослый, может, с ним стоило поговорить?
— Его я вообще не знаю. С Масловой у нас имеются общие знакомые, точки соприкосновения на почве «любви к искусству». А этого парня я вообще в глаза не видел, что за тип, понятия не имею.
— Слушай, а давай я попробую! Ему сколько лет?
— Еще не хватало! Не смей лезть, хватит с нас дяди Феди! — категорично воскликнул Дмитрий Алексеевич. — Надо было сразу строго-настрого ему запретить самому вмешиваться в это дело. Теперь только тебя не хватало, — устало закончил он. — Я к себе, меня не беспокоить, пока мама не вернется. Кстати, где она?
— Не знаю, кажется, на переговорах задержалась.
Лера Капустина была натурой деятельной, взбалмошной и независимой. В том числе и финансово, что давало ей большие преимущества в отношениях с родителями, с которыми Лера все еще продолжала жить под одной крышей.
Лере было двадцать четыре года, она закончила Художественно-промышленную академию Штиглица по декоративно-прикладному искусству. И неплохо реализовалась после окончания Академии, организовав с несколькими сокурсниками творческую мастерскую. Результаты творчества они успешно сбывали через лавку художника, авторские бутики и галереи, а заодно проводили мастер-классы, флешмобы, показы, в общем, жили ярко, весело и интересно. Денег на отдельное от родителей существование пока не хватало, но независимость в рамках родительского гнезда обеспечивало. А заодно Лера помогала отцу, державшему художественную галерею. Она отсматривала вместе с ним работы, помогала искать талантливых художников. В общем, оказывала «консалтинговые услуги», как шутила сама Лера.
У Леры была куча творческой энергии, которая все время искала выхода и иногда находила его в самых неожиданных направлениях. Прыжки с парашютом, ярко-лиловые волосы, путешествие на слонах по индийским джунглям, мастер-классы в домах престарелых, помощь в приютах для бездомных животных. Праздничные квесты в детских домах. У Леры было доброе сердце и деятельная натура.
И сейчас, когда Аня была на пороге смерти, Лера просто не могла сидеть и ждать, когда ситуация разрешится. Она, может, и не верила в чудодейственную силу креста великой княгини, о котором в их семье хранили предания со времен ее прадеда, но если Аня и дядя Федя с тетей Ирой верили, значит, надо сделать все, чтобы Аня его получила! Все. И если папа настроен так скептически, то Лера сама возьмется за дело.
Судя по всему, переговоры с любым из Масловых, даже если допустить, что они будут успешными, затянутся на непозволительно долгий срок, лежа на диване вниз головой и задрав ноги на стену, размышляла Лера. Значит, надо искать другой способ заполучить крест.
Поделиться книгой: